![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Известная фраза «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“» приобретает и такие очертания. Гоголь – Достоевский – Ницше – Кафка – Платонов – такова фундаментальная ось, скрепляющая русскую и западноевропейскую литературно-философскую традиции при определяющей роли русской.
Гоголь – «маленький человек», это не столько социально незначимый персонаж, сколько экзистенциально неприкрытое существо. К. Мочульский отмечал, что Гоголь чувствует «везде – дыхание Смерти», что он «увидел мир sub specie mortis».
От Гоголя к «подпольному человеку» Достоевского, который раскрыл все «глубины сатанинские» и «высоты ангельские» в нем. Таков следующий шаг после Гоголя на пути открытия человека, уже на этико-экзистенциальном уровне." Владимир Варрава.
"Это ошеломило Ницше, который все эти «подпольные» идеи Достоевского развил в филигранную генеалогию морали, сказав на Западе новое слов о человеке. Но с подачи Достоевского, о чем он сам честно и признался, назвав Достоевского своим учителем.
Толстой, вобрав в себя весь предшествующий опыт русского вопрошания о человеке, вывел в Иване Ильиче нового «подпольного» человека, который также из «Шинели». Но этот персонаж прозревает в неистину своего существования на пороге смерти. И, описав этот опыт умирания-прозрения, Толстой стал классиком танатологии и наряду с Достоевским зачинателем экзистенциализма.
Кафка, этот гений модернизма, не случайно Гоголя и Достоевского называл своими «кровными братьями». Вернее бы сказать отцами. От Гоголя – весь ужас скитаний человека в мертвой паутине бюрократизма, не только русской, а всеобщей, ибо Кафка показал это на материале западной реальности. А от Достоевского он воплотил тайную мечту подпольного человека сделаться насекомым. Так и появилась повесть «Превращение», где герой уже не аноним Достоевского, но, имеющий все метрики конкретного человека; Грегор Замза превращается-таки в насекомого. Это стало основой нового модернистского проекта западной литературы, и философского под титулом «смерть человека», закончившегося уже появлением постчеловека.
И вот Платонов, который, как в всегда в стороне от литературно-философской шумихи, но в центре ее смысла. И. Бродский сказал, что по силе сюрреалистического дарования Платонов сильнее Кафки, Джойса и Музиля. То есть просто сильнее во всем. Но судьба распорядилась так, что он стал известным гораздо позже тех, которые годились ему в подмастерья. И нам предстоит его еще открыть.
От Гоголя до Платонова – сокровенный и обжигающий путь русской философии, заглянуть в которую страшновато, но тянет, ибо если не заглянуть, то значит так и остаться на обочине существования."
***
"Что общего между «Словом о законе и благодати» митрополита Илариона и «Великим инквизитором» Ф.М. Достоевского?
На первый взгляд как будто и ничего. Федор Михайлович скорее всего не был знаком с этим произведением. Ситуация такова, что «Слово» Илариона было хорошо известно вплоть до XVII в., а вот век XVIII, устремившийся за Вольтером и за французским просвещением вообще забыл о своей духовно-философской традиции. И текст Илариона выпал более чем на столетие из обихода отечественной мысли. Только лишь в 1844 г. оно было издано как научное издание, но оказалось доступным лишь узкому кругу ученых.
Но то, что Достоевский мог и не знать этого произведения и в тоже время написать его продолжение в XIX веке говорит о невероятной прозорливости автора – и духовной, и философской.
«Слово» Илариона, восхваляя богомудрый поступок «нашего учителя и наставника великого государя нашей земли Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава», содержит указание на миссию Русской земли как нового народа, вошедшего в круг христианских народов. Это нравственная миссия хранения Благодати, которая пришла на смену прошлому миропорядку, миропорядку закона.
Мир рухнул от высокой миссии «Слова» в трясину безблагодатного бытия, в котором попраны все нравственные законы совести. Мир выбрал рабство и тлен, лицемерие и порок, а не свободу и вечную жизни в вечном мире совести. И Достоевский показал это падение мира в «Великом инквизиторе». Но речь здесь идет не о русском мире, хотя отдельные лакейски-либеральные проявления уже явно наметились; речь идет все же о католическом, западном мире, который оказывал сильное влияние на Россию.
Значимость «Великого инквизитора» в том, что это первое произведение в европейской литературе, в котором показан «закат Европы». Но и Россия не застрахована от этого заката, и он нависает смертельной опасностью, которую пророческий дар Достоевского очень хорошо чувствовал.
И в этом же произведении Достоевский дает ключ спасения, который в этих главных словах всего текста:
«Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы».
Отступление от этой евангельской нормы, которая есть также и этико-антропологическая норма, есть падение и гибель; ее соблюдение – продолжение исполнения той великой миссии, которая указана в «Слове» Илариона. Насколько мы приближаемся к пониманию этих слов – настолько живем в мире, ладу и благодати; насколько отдаляемся – настолько впадаем в утопию, хаос и разруху.
Возможно, это схематично, и реальная жизнь намного сложнее, намного ужаснее и прекраснее, но все же в этих словах Достоевского великая истина нашего бытия."
Гоголь – «маленький человек», это не столько социально незначимый персонаж, сколько экзистенциально неприкрытое существо. К. Мочульский отмечал, что Гоголь чувствует «везде – дыхание Смерти», что он «увидел мир sub specie mortis».
От Гоголя к «подпольному человеку» Достоевского, который раскрыл все «глубины сатанинские» и «высоты ангельские» в нем. Таков следующий шаг после Гоголя на пути открытия человека, уже на этико-экзистенциальном уровне." Владимир Варрава.
"Это ошеломило Ницше, который все эти «подпольные» идеи Достоевского развил в филигранную генеалогию морали, сказав на Западе новое слов о человеке. Но с подачи Достоевского, о чем он сам честно и признался, назвав Достоевского своим учителем.
Толстой, вобрав в себя весь предшествующий опыт русского вопрошания о человеке, вывел в Иване Ильиче нового «подпольного» человека, который также из «Шинели». Но этот персонаж прозревает в неистину своего существования на пороге смерти. И, описав этот опыт умирания-прозрения, Толстой стал классиком танатологии и наряду с Достоевским зачинателем экзистенциализма.
Кафка, этот гений модернизма, не случайно Гоголя и Достоевского называл своими «кровными братьями». Вернее бы сказать отцами. От Гоголя – весь ужас скитаний человека в мертвой паутине бюрократизма, не только русской, а всеобщей, ибо Кафка показал это на материале западной реальности. А от Достоевского он воплотил тайную мечту подпольного человека сделаться насекомым. Так и появилась повесть «Превращение», где герой уже не аноним Достоевского, но, имеющий все метрики конкретного человека; Грегор Замза превращается-таки в насекомого. Это стало основой нового модернистского проекта западной литературы, и философского под титулом «смерть человека», закончившегося уже появлением постчеловека.
И вот Платонов, который, как в всегда в стороне от литературно-философской шумихи, но в центре ее смысла. И. Бродский сказал, что по силе сюрреалистического дарования Платонов сильнее Кафки, Джойса и Музиля. То есть просто сильнее во всем. Но судьба распорядилась так, что он стал известным гораздо позже тех, которые годились ему в подмастерья. И нам предстоит его еще открыть.
От Гоголя до Платонова – сокровенный и обжигающий путь русской философии, заглянуть в которую страшновато, но тянет, ибо если не заглянуть, то значит так и остаться на обочине существования."
***
"Что общего между «Словом о законе и благодати» митрополита Илариона и «Великим инквизитором» Ф.М. Достоевского?
На первый взгляд как будто и ничего. Федор Михайлович скорее всего не был знаком с этим произведением. Ситуация такова, что «Слово» Илариона было хорошо известно вплоть до XVII в., а вот век XVIII, устремившийся за Вольтером и за французским просвещением вообще забыл о своей духовно-философской традиции. И текст Илариона выпал более чем на столетие из обихода отечественной мысли. Только лишь в 1844 г. оно было издано как научное издание, но оказалось доступным лишь узкому кругу ученых.
Но то, что Достоевский мог и не знать этого произведения и в тоже время написать его продолжение в XIX веке говорит о невероятной прозорливости автора – и духовной, и философской.
«Слово» Илариона, восхваляя богомудрый поступок «нашего учителя и наставника великого государя нашей земли Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава», содержит указание на миссию Русской земли как нового народа, вошедшего в круг христианских народов. Это нравственная миссия хранения Благодати, которая пришла на смену прошлому миропорядку, миропорядку закона.
Мир рухнул от высокой миссии «Слова» в трясину безблагодатного бытия, в котором попраны все нравственные законы совести. Мир выбрал рабство и тлен, лицемерие и порок, а не свободу и вечную жизни в вечном мире совести. И Достоевский показал это падение мира в «Великом инквизиторе». Но речь здесь идет не о русском мире, хотя отдельные лакейски-либеральные проявления уже явно наметились; речь идет все же о католическом, западном мире, который оказывал сильное влияние на Россию.
Значимость «Великого инквизитора» в том, что это первое произведение в европейской литературе, в котором показан «закат Европы». Но и Россия не застрахована от этого заката, и он нависает смертельной опасностью, которую пророческий дар Достоевского очень хорошо чувствовал.
И в этом же произведении Достоевский дает ключ спасения, который в этих главных словах всего текста:
«Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы».
Отступление от этой евангельской нормы, которая есть также и этико-антропологическая норма, есть падение и гибель; ее соблюдение – продолжение исполнения той великой миссии, которая указана в «Слове» Илариона. Насколько мы приближаемся к пониманию этих слов – настолько живем в мире, ладу и благодати; насколько отдаляемся – настолько впадаем в утопию, хаос и разруху.
Возможно, это схематично, и реальная жизнь намного сложнее, намного ужаснее и прекраснее, но все же в этих словах Достоевского великая истина нашего бытия."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-02-22 03:24 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Литература (https://www.livejournal.com/category/literatura?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2025-02-22 03:36 pm (UTC)Гоголь –> Достоевский –> Ницше –> Кафка –> Платонов —> Венедикт Ерофеев!
no subject
Date: 2025-02-22 03:39 pm (UTC)no subject
Date: 2025-02-22 04:07 pm (UTC)Да, Мамлеев, следуя за Платоновым, практически достигает дна европейской культуры, если можно так выразиться, и одновременно становится одной из её вершин. Последующие постмодернистские литературные эксперименты, что в России, что в мире, хоть и питаются от вышеназванных столпов, и близко к ним не стоят, как по масштабам, так и по глубине.