![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"См. трактат Аристотеля Политика.
Аристократия — власть лучших на благо общества. эффективна как промежуточный слой между высшей властью монарха и низовой демократией.
Монархия — единоначалие. эффективна в крупных обществах из множества общин для его его целостности и оперативного реагирования на вызовы истории. но и традиционная семья есть монархия под властью отца — патриархат.
Демократия — власть глав семей в соседской общине — деревне .
Олигархия — власть меньшинства над большинством ради своих интересов.
Охлократия — власть толпы, используемой олигархией против монархии и аристократии.
Тирания — власть вождей олигархии против общества." az118.
"Коневоды и пастухи крупнорогатого скота против козо-овцепасов. Разное восприятие жизни, пространства и времени. И компенсаторные деятельности разные — у первых война и империя, у вторых ремесло и торговля."
dedushka. Чтобы понимать современную экономику, достаточно уяснить себе сознание скотоводов. Дома, машины, деревья, люди, звезды - все это для скотовода в конечном счете одна и та же категория, скот. Скотовод знает только себя, других скотоводов и скот. Больше в мире нет ничего. Современные скотоводы могут прекрасно разбираться в архитектуре, ботанике, психологии и еще чем угодно. Но их отношение ко всему этому в конечном счете одинаковое - это скот: совершенно одинаковые, безсознательные создания, единственное предназначение которых питать скотовода. Где бы он ни жил, куда бы ни поехал, за что бы ни взялся - все это его, этот мир тупого скота.
Современная экономика это экономика скотоводов. Она ведь так и называется - капитализм. В ней все, вообще весь мир представляет собой груду товаров, которыми скотоводы торгуют. В этом весь ее смысл, деньги - овцы, овцы - деньги. Никакого иного смысла в ней нет. Овец можно пасти, стричь, резать и продавать. Почти вся история человека сейчас и свелась к этому.
Слова, предметы одни и те же, а смыслы у земледельца и скотовода разные. Сознание не принимает новые смыслы, оно объясняет жизнь теми, которые пришли из вечности при рождении народа. У скотовода есть он сам, его семья и его народ. Все остальное - стадо. Он пасет горы, доит звезды, стрижёт и режет деревья или другой народ. Моцарт сочинил божественную музыку, а скотовод слышит блеяние овец. Весь скот мира - его. Единый бог дал ему весь скот. Он живет этой верой. И он торгует скотом, меняет его на другие вещи. Но все вещи для него тоже скот, тоже капитал. Они все одинаковые, мужчины, женщины, глупцы, гении - все они его скот, и он пасет, меняет, крадет и крадут у него. В этом смысл скотовода - самое большое стадо. Самый верховный вождь тот, у кого больше стадо. Бог любит того, у кого больше стадо. Неважно где ты, важно сколько в твоем стаде. Можно откочевать в любое место, где выгоднее пасти, ведь скотовод кочевник - земля нужна скоту, ему - только скот.
Всякий, кто видел вблизи стадо баранов, легко поймет, почему вещи и люди по всему миру становятся одинаковыми. Управление экономикой и обществом для скотовода это управление стадом. Чем более одинаковы люди и вещи, тем проще скотоводу. Он так видит мир, и все, что отличается от этой картины, мешает ему. Штамповать вещи, выводить породы животных, а потом и людей - в этом весь смысл его перемен. Деньги идеал скотовода, потому что они представляют ценность в обезличенном виде. Деньги это барабаны без баранов, представление мира в идеальном мире скотовода. Не случайно сегодня большая часть экономики это операции с деньгами.
Между баранизацией мира и тягой к власти есть противоречие. Чем больше однообразия, тем труднее выделиться. То что вчера было доступно только богатым или властным, сегодня доступно всем. Люди нищают, но рядятся в одежды богатых. Самые дорогие вещи копируются и продаются за бесценок. То же и с деньгами. Их нужно все больше, чтобы выделиться. Надо больше грабить, а чем больше грабят, тем ближе граница между пастухами и скотом. Между ними никого больше нет.
Самый простой способ уничтожить какое-нибудь дело - начать платить за него деньги. Если ты наемный работник, у тебя есть хозяин. Вначале деньги пьянят, но проходит несколько лет и они становятся единственным смыслом, тупым и скучным. Деньги умерщвляют свободу, а сила любит свободных. За 35 лет разбоя денег в России нет ни одного великого открытия, не построено ни одного крупного города, нет нового оружия, искусства, нет ничего нового и своего, никаких великих достижений. Когда ты берешь деньги, кто-то берет твою свободу.
Словом "деньги" обозначают совершенно разные понятия. Деньги, которые служат для распределения между людьми в обществе это одни деньги. Деньги, которые служат в расчетах между организациями и государством это другие деньги. Деньги, которые служат для расчетов между государствами это третьи деньги. Есть и другие типы денег, но если эти три сделать одними и теми же деньгами, это неминуемо приведет к разрушению и ограблению. Никаких иных целей у единых денег нет. Уничтожение безналичного рубля привело к разрушению общества. Введение международных расчетов в чужой валюте - к ограблению.
sh_e_k. Вот почему умные люди так похожи друг на друга? Да потому что за умом в умном человеке ничего больше не видно, а ум он на то и ум, чтоб быть одним и тем же.
Юрий Синодов. В AI-истерике меня больше всего пугают люди вроде Маши Бутчерсон.
По мнению которых, любая обезьяна научившаяся тыкать в кнопки должна сидеть и получать баблище за это тыканье в кнопки, не понимая ни итогового результата тыканья, ни откуда он взялся. Так же и компания должна будет за результаты их тыканья тоже получать баблище.
И так в будущем будет всегда.
На вопрос же, откуда будут браться новые данные для обучения LLM, кто их будет поставлять изначально, самые тупые отвечают, что "из тумбочки", а самые сметливые понимают, что это неверный ответ, и озвучивают, что сами Ai-агенты и будут генерировать новое знание.
На ответ, какова должна быть квалификация человека, который отрецензирует это "новое знание", чтобы LLM дальше не работала с какой-то базой галлюцинацией — ответы, обычно, не находятся, к счастью.
Надо, всё-таки, понимать, что область применений бессмысленного кода ограничивается лишь бессмысленными задачами, не больше.
snowps. В девяностых одним из очень модных веяний было создание экспертных систем. Общественность осознала, что можно научить компьютер отвечать на вопросы и тем самым экономить на сотрудниках, которые делают то же самое вживую. Разумеется, тогда всё это было значительно более механистическим вариантом, не подразумевающим особой гибкости, однако тоже вызывало кучу страхов, что люди станут не нужны. :) Сегодняшняя мода на ИИ — это совершенно то же самое, всё идёт по кругу, причём основную проблему люди, как правило, не замечают из-за недостатка опыта в сфере компьютерных технологий. То, во что сейчас выродились экспертные системы девяностых — это голосовые меню при звонках на линии поддержки, которые почти всех бесят низкой скоростью получения адекватного результата, но то технологическое состояние мира, которое мы имеем сейчас, во многом было предопределено как раз тем, что происходило в девяностых и окончательно сформировалось в нулевых в виде концепции "человеку удобнее выбирать из вариантов, а не создавать оригинальный контент/цепочку действий". ИИ — это квинтэссенция этого подхода, когда человек просит предоставить компьютер ряд решений, из которых можно выбрать, причём критерии отбора тут никак не связаны с качеством решения, а лишь с удобством его получения/применения. Когда такой подход используется для получения конечных решений — это, скажем так, допустимо, поскольку субоптимальность на последнем этапе решения задачи, как правило, не слишком значима, однако когда такой подход применяется на этапе создания инструмента, который создаёт что-то ещё, структурно такой метод в перспективе приводит к вырождению инцестуальных цепочек получения псевдонового результата. В той же программистской практике это началось задолго до ИИ — широкое использование фреймворков, абстрагирование API, rapid software development в целом и т.п. — привело к тому, что программистам стало легче найти цепочку минимального приложения собственного труда и аранжировать готовые решения вместо того, чтобы написать код самостоятельно, а вот сейчас мы как раз и наблюдаем появление нового инструмента, который позволяет людям, которые по работе обязаны думать, думать ещё меньше. Быстро мы негативные следствия этого не заметим — так же, как и с классическим программированием, понимание что codebase за последние 25 лет катастрофически упала в качестве, особенно в корпоративном секторе, приходит только тем, кому есть с чем сравнить, — так же и с ИИ это понимание придёт лет через 10-20 с новым витком падения качества софта и снижением планки производства прочей творческой продукции. Уже не будет Хинкиса и Хоружего, которые четверть века переводили "Улисса", зато будет спрос на редакторов, которые умеют приводить в читабельный вид компьютерный перевод, который в любом случае будет на порядок хуже человеческого. Бороться с этим бессмысленно — надо просто понимать, что человек ленив и слаб, и ищет, где бы обмануть мироздание, чтобы не дай бог не сделать чуть больше работы. :) ИИ — это не революция интеллекта, а аналог Вайлдберриз для доставки готовых серийных идей на дом, создающий иллюзию, что они были придуманы специально для вас.
vitus_wagner. У LLM воли нет и быть не может. Если мы хотим создать искусственную личность, обладающую волей, то искусственную волю надо приделывать отдельно, снаружи искусственного интеллекта . Спонтанно воля от усложнения интеллекта не возникает.
Как мы видим на примере людей, "люди длинной воли" обычно избыточным интеллектом не отягощены. Поэтому элиты в основном из них и состоят. Для того чтобы пробиться в элиту нужно иметь волю, а не интеллект.
Очень не хочется признавать что вся наша письменность, все наши огромные библиотеки — это не хранилище знаний, а хранилище напоминалок, ассоциативных крючков, с помощью которых можно вытащить из головы знание, которое только там и хранится и передается из уст в уста.
"В души научившихся им они /письмена/ вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве не веждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых." Платон, Федр, 275А.
Кирилл Новиков. Шарль де Голль критикует и коммунизм, и капитализм. Генерал считает, что адепты свободного рынка разводят демагогию о прогрессе и всеобщем процветании, но по факту от их системы выигрывает лишь очень узкая группа, которая, добавим от себя, отрывается от своей страны и ударяется в космополитические предрассудки.
Чтобы преодолеть это, де Голль считает необходимым:
- регулярное распределение прибыли между рабочими;
- дать рабочим возможность влиять на управление компание через собственных представителей (классовая солидарность).
Де Голль во время своего правления ввёл дирижистскую экономику, которая не отменяло личную инициативу, но гармонизировала её с государственными интересами. Он национализировал ключевые предприятия и ввёл среднесрочное планирование, которое распространялось в том числе и на бизнес.
К 60-м годам, когда французский капитал захотел вписаться в глобалистскую систему, разъярённые студенты вдруг решили, что де Голлю пора уйти. Глобалисты слева оказали очередную услугу глобалистам справа.
kirovtanin. "Вспомнил сейчас, по памяти, из работ великого канадского антрополога и медиа-аналитика Маршала Маклюэна, изучавшего дикарей 1950-60-х.
Он тогда очень точно заметил, что улыбка что у дикарей, что у обезьян означает подчинение у низших страт, а у высших - символ силы, потому что они показывают клыки пролам, устрашают.
И вот тогда Маклюэн заметил эту начинающуюся моду у пролов в 1960-е – улыбаться при фотографировании, и интерпретировал её, как желание понравиться низов верхам – некий символ одновременно довольства и подчинённости. Примерно как низкоиерхичные приматы осторожное перед альфа-самцом стаи обнажают зубы, чтобы показать – мы не имеем ничего плохого на решения начальства.
Этот перелом в фотографировании с улыбкой пролов произошёл как раз в 1960-е. Сейчас же это стало нормой – почти все улыбаются при фотографировании".
vitus_wagner. Homo Soveticus это попытка объединить менталитет традиционной российской крестьянской общины с идеями (технического) прогресса. Естественно, такая химера оказалась не слишком жизнеспособной. Но вот эта общинная психология, она, да, выковывалась почти тысячу лет — с момента начала земледельческой колонизации Владимирского Ополья.
sh-e-k. В середине прошлого века Достоевский заметил развилку. Люди стали расходится по двум направлениям, которые условно можно назвать путём сердца и путём ума. Можно идти дорогой веры (религия) или дорогой знаний (наука).
Например братья Карамазовы, а именно Иван и Павел.
Иван стоит на перекрестке и не может выбрать дорогу. Он понимает, что любой из этих путей невозвратный. Он четко видит противоречия возникающие при взгляде на мир опираясь на ум или на сердце. Он осознает, что сердце отзывается и подсказывает правильно и верно, но это правильно и верно висят в воздухе, так как ум для него в туже цену. Ум явно подсказывает неправильно и неверно, но эти подсказки не висят в воздухе, путь к ним явно виден и понятен - здесь таинства нет. И это его терзает и разрывает. С одной стороны удобно и просто, но не верно и неправильно, с другой верно и правильно, но тяжело и сложно. С одной стороны всё сам, с другой необходимо доверится неизвестному.
У Павла нет этих терзаний для него пути сердца не существует и он спокойно и уверенно идёт по пути ума. Но после того как следуя уму, он устраняет один из множества организмов, что-то открывается для него, то что раньше не ощущая он считал не существующим. И уже по зову того, он лишает себя жизни, так как оно оказалось несравненно больше и важнее ума. Это очень схоже с путем Иуды.
Или Раскольников, которого раскалывает тоже противостояние. Путь сердца открытый в деревне и путь ума открытый в городе.
Змий обещал, что будете как боги, будете видеть и выбирать сами. Выбирать стали, но видеть - нет.
Увлечение детективами это наверно этакая примочка на больное. В детективах ум не подводит. В этом выдуманном мире опираясь ум приходят к правильному и верному.
kvisaz. Проблема культуры кранчей, полагаю, в том, что от природы при утомляемости у человека падает в том числе и способность адекватно оценивать собственную производительности, при этом ему кажется что все нормально и с секундомером стоять не надо, он и так все чувствует
"Вначале эти люди не замечают, что их работоспособность уменьшилась. Тесты, в ходе которых исследователи сравнивали достигнутые результаты с самооценкой испытуемых, показали пугающее несоответствие.
Переутомленные люди считают себя еще вполне бодрыми, когда их результаты уже не соответствуют нормам. В этом — и не только в этом — они похожи на пьяных: после 17 ч без сна мы справляемся с тестами так же плохо, как и с 0,5 промилле алкоголя в крови. Человек, вставший утром в 7 ч, уже около полуночи садится за руль «в подпитии».
Лишь когда за много дней накопится огромный дефицит сна, люди начинают осознавать, что с ними что-то не в порядке. Причем большинство не может точно указать причину. Они говорят что-нибудь неопределенное вроде «что-то я вялый», «мне как-то нездоровится», «у меня сейчас очень большой стресс» или «я совсем закрутился».
kirovtanin. Англичанин об американцах. (Диккенс "Жизнь и приключения Мартина Чезлвита")
"Итак, дамы вышли из столовой гуськом, причем мистер Джефферсон Брик и другие женатые джентльмены, еще остававшиеся в комнате, удостоили на прощание своих дражайших половин кивком головы — чем дело и ограничилось. Мартин подумал, что это не совсем приятный обычай, но пока что оставил свое мнение при себе, любопытствуя послушать поучительный разговор деловых людей.
Разговор, по правде сказать, не отличался занимательностью и большую часть его можно было свести к одному слову — доллары! Все их заботы, надежды, радости, привязанности, добродетели и дружеские связи, казалось, были переплавлены в доллары. Что бы ни попадало в медленно кипевший котел их беседы, они усердно подсыпали в эту кашу доллары. Людей ценили на доллары, мерили долларами; жизнь продавалась с аукциона, оценивалась и шла с молотка за доллары. После долларов больше всего уважались всякие дела, помогающие их нажить. Чем больше выбросит человек за борт чести и совести — этого ненужного балласта — с корабля своего Доброго Имени и Благих Намерений, тем больше у него останется места для долларов. Превратите коммерцию в сплошную ложь и повальное воровство, топчите знамя нации, как негодную тряпку, оскверните его звезда за звездой, сорвите с него полосу за полосой, как срывают погоны с разжалованного солдата, — все что угодно ради долларов! Что такое знамя по сравнению с долларами!
Охотник, который гонится за лисицей, рискуя сломать себе шею, всегда скачет очертя голову. Так было и с этими господами. Тот считался у них добрым патриотом, кто громче орал и плевать хотел на всякую порядочность. Тот был у них первым, кто в азартной погоне за корыстью сам не останавливался ни перед чем и потому не клеймил их подлые плутни. Так, за пять минут отрывочного разговора у печки Мартин узнал, что ходить в законодательное собрание с пистолетами, шпагами в тростях и другими невинными игрушками, хватать противников — за горло, подобно собакам и крысам, грозить, запугивать и подавлять грубой силой — все это были славные подвиги; не удары в сердце Свободы, разящие глубже, чем ятаганы турецких янычар, — а благовонный фимиам на ее алтарях, приятно щекотавший ноздри патриотов. Один или два раза, воспользовавшись паузой, Мартин задал вопросы, естественно пришедшие ему в голову, как чужестранцу: о национальных поэтах, театре, литературе и искусстве. Но те сведения по этой части, какие могли сообщить ему его собеседники, не шли дальше вдохновенных творений таких великих умов современности, как полковник Дайвер, мистер Джефферсон Брик и другие, которые прославились, по-видимому, тем, что довели до совершенства газетную брань в так называемых "забористых статейках".
— Мы деловой народ, сэр, — сказал один капитан, родом с Запада — и у нас нет времени читать всякие пустяки. Мы ничего не имеем против, если они попадаются в газетах вместе с чем-нибудь другим поинтереснее, но уж книги ваши — ну их к черту!"
Русский об англичанах (Гончаров "Фрегат «Паллада»)
«Всё крупно, красиво, бодро; в животных стремление к исполнению своего назначения простерто, кажется, до разумного сознания, а в людях, напротив, низведено до степени животного инстинкта. Животным так внушают правила поведения, что бык как будто бы понимает, зачем он жиреет, а человек, напротив, старается забывать, зачем он круглый Божий день и год, и всю жизнь, только и делает, что подкладывает в печь уголь или открывает и закрывает какой-то клапан. В человеке подавляется его уклонение от прямой цели; от этого, может быть, так много встречается людей, которые с первого взгляда покажутся ограниченными, а они только специальные. И всё так. Механик, инженер не побоится упрека в незнании политической экономии: он никогда не прочел ни одной книги по этой части; не заговаривайте с ним и о естественных науках, ни о чем, кроме инженерной части, — он покажется так жалко ограничен… а между тем под этою ограниченностью кроется иногда огромный талант и всегда сильный ум, но ум, весь ушедший в механику.
Всё бы это было очень хорошо, то есть эта практичность, но, к сожалению, тут есть своя неприятная сторона: не только общественная деятельность, но и вся жизнь всех и каждого сложилась и действует очень практически, как машина. Незаметно, чтоб общественные и частные добродетели свободно истекали из светлого человеческого начала, безусловную прелесть которого общество должно чувствовать непрестанно и непрестанно чувствовать тоже и потребность наслаждаться им. Здесь, напротив, видно, что это всё есть потому, что оно нужно зачем-то, для какой-то цели. Кажется, честность, справедливость, сострадание добываются как каменный уголь, так что в статистических таблицах можно, рядом с итогом стальных вещей, бумажных тканей, показывать, что вот таким-то законом для той провинции или колонии добыто столько-то правосудия или для такого дела подбавлено в общественную массу материала для выработки тишины, смягчения нравов и т. п. Эти добродетели приложены там, где их нужно, и вертятся, как колеса, оттого они лишены теплоты и прелести. На лицах, на движениях, поступках резко написано практическое сознание о добре и зле, как неизбежная обязанность, а не как жизнь, наслаждение, прелесть. Добродетель лишена своих лучей; она принадлежит обществу, нации, а не человеку, не сердцу. Вся английская торговля прочна, кредит непоколебим, а между тем покупателю в каждой лавке надо брать расписку в получении денег. Везде рогатки, машинки для поверки совестей, как сказано выше: вот какие двигатели поддерживают добродетель в обществе, а кассы в банках и купеческих конторах делаются частенько добычей воров. Филантропия возведена в степень общественной обязанности, а от бедности гибнут не только отдельные лица, семейства, но целые страны под английским управлением. Между тем этот нравственный народ по воскресеньям ест черствый хлеб, не позволяет вам в вашей комнате заиграть на фортепиано или засвистать на улице. Призадумаешься над репутацией умного, делового, религиозного, нравственного и свободного народа!»
Ханс Зедльмайр. Искусство в демиургическую эпоху 1760-1960
2. Тенденции
Новое общество
...Получается, что художники более не творят для определенных людей. Такое изредка случалось и в прежние эпохи, а теперь стало почти правилом. Строительство ведется по заказу предпринимателя для неизвестного лица и часто даже безо всякой привязки к определенному городскому месту. Теперь художник становится «человеком, предоставляющим за плату чужим для него людям произведения изобразительного искусства любого содержания». В истории мирового искусства не было примеров, чтобы масса картин создавалась непосредственно для выставок или музеев современного искусства. Нынешние же выставки культивируют новое любой ценой.
...Подобная абсолютизация искусства имеет свою предысторию. Она развивается параллельно обожествлению научного прогресса. Вопреки претензиям сциентизма и в виду злоупотребления искусством в целях «art propaganda», призванного на службу торговцем или государством, артизм обладает относительной правотой. Но в нем последствия превращения искусства в абсолют становятся катастрофическими.
Эта вера в искусство как в высшую ценность обладает всеми чертами настоящей эрзац-религии. Она превращает музеи и выставки, театральные постановки и оперные здания в эстетические храмы, в центры собственного культа и особые места паломничества — в особые праздники искусства, в торжественные игры, культовым средоточием которых становится ни Бог, ни боги, а само искусство. Приверженцами этого культа искусства являются все, кто верит, что ценность искусства—высшая ценность, а не ценность опосредующая. Людей этой веры, преимущественно буржуа, потерявших веру отцов, гораздо больше, чем принято считать.
...Зажатое между колоссами буржуазного, официального, салонного искусства третьего сословия вместе с его наследниками и лишенным искусства рабочим миром четвертого сословия, истинное художество оказывается принадлежностью «пятого сословия» в том узком пространстве, что уберегли для него немногочисленные знатные позднепатрицианские собиратели и покровители или меценатствующие торговцы. Искаженный образ этого «сословия» — «расторопный (или даже макабрический) художественный народец» — становится придворным шутом буржуазии.
...«Абсолютное» искусство — это гештальт искусства, приспособленный к эпохе аналитической науки.
Идолосложение. Техника как идол.
...Человек — это существо, ориентированное на познание высшего божественного бытия. При этом он в состоянии свободно вернуться обратно в свой земной мир и отказаться от веры. Однако эту свободу отрицания Бога человек покупает дорогой ценой: необходимостью населять свой мир идолами. Место веры в Бога занимает вера в определенные ценности земного бытия. На них полностью переносится — предельно нереалистично (отсюда фантастический характер всего современного мира) — власть и блеск истинного абсолюта. Это и есть процесс идолосло́жения.
В этом аспекте, однако, XX век весьма заметно отличается от века XIX. Предыдущее столетие —это политеистическая эпоха или, правильнее сказать, эпоха соперничающих между собой идолов. В фактах искусства борьба эта отражается с величайшей ясностью. Из схватки идолов в начале XX века победителями выходят два «кумира»: вера в триаду «прогресса» (наука — техника — индустрия) как популярный вариант религиозности и вера в автономного человека как более возвышенная мировая религия. В своей основе оба идола только граниосколки одного и того же божества. И в этом опять-таки XX век гораздо сплоченней, чем век XIX, поскольку теперь один идол вытесняет все остальные, предлагая даже нечто вроде «аналогии стиля».
Невозможно усомниться, что в наше время техника представляет собой самую суровую, самую категоричную реальность в той мере, в какой под реальностью понимают только реальность земную (впрочем, следуя голосу совести, надо было бы отыскать еще более суровую реальность). Технически-индустриальная система превратилась в космогоническую силу. «Человек техники так сильно изменил поверхность нашей планеты, как, пожалуй, ни одна сила, кроме той, что возвысила горы и углубила моря». Он создал для человека новый окружающий мир, как бы вторую природу. Да и поверх первой природы накинута техническая сеть, присутствующая на всей планете, даже в самых удаленных ее областях. «Техническая обработка данного мира уже сама по себе ведет к созданию новой реальности, которая материально конкретна, но интеллектуально в высшей степени абстрактна и в буквальном смысле слова денатурирует природу».
...«Машина, современный феномен, способствует реформации духа», — пишет Ле Корбюзье в 1924 году. «Машина —это вся геометрия без остатка. Геометрия — наше великое творение, и она восхищает нас. Человек (творящий машины) действует как Бог, то есть с совершенством». В данном случае идольский характер нового идеала уже нельзя не замечать. Это тот самый момент, когда техницизм и эстетизм заключают в «новом строительстве» союз, имеющий далеко идущие последствия, и часть изобразительного искусства сворачивает на техноидный путь. Позднее подобная логика неизбежно подсказывает мысль изготавливать произведения искусства не «мануально», а с помощью «информированных» автоматов.
Против «хрустального дворца» технического рационализма (Достоевский), где человек низводится до уровня «фортепьянной клавиши», поднимается восстание рабов в обличье иррационализма. В сюр-реализме, который на самом деле представляет из себя су-реализм, искусство утверждает свою свободу, спасаясь бегством в царство беспорядка, помешанности. Но так как антирационалисты утратили возможность трансцендентного в той же мере, что и рационалисты, посредством этого бегства они обретают не чудесное, а всего лишь абсурдное и особенное. Если произведения последних можно конструировать подобно тому, как техники конструируют свои изделия, то произведения первых возникают столь же бессознательно, как и сновидение, витальный рефлекс или случай.
Идол автономии. Наиболее могущественным и наиболее духовным идолом этого времени является не техника, а вера в абсолютную автономию человека, в его самовластье и безграничную свободу.
Догмы этого верования представляют собой следующее. Первое: человек обладает силой самостоятельно утверждать свою сущность, будь то сущность индивидуальная или коллективная. Предустановленной сущности человека не существует. Человек меняет свою сущность в истории или в собственном свободном творении. Второе: человек совершенно свободен только там, где он окружен миром, который от начала до конца создан им самим, а значит, теми способностями человека, полновластным господином которых он и является.
Эти догмы взаимосвязаны. Отрицание предустановленной сущности человека является условием его абсолютной свободы. Если может существовать сущность вещей, изменить которую не во власти человека, тогда он не будет целиком свободен, то есть не будет свободен в своей безграничной творческой силе, а окажется в зависимости от некой более высокой силы, которая и определяет природу вещей и их порядок. Но поскольку именно в природе вещей он встречает и порядки, сущность которых изменить, безусловно, не в его власти, он должен, чтобы иметь возможность утверждать иллюзию свободы, природу исключить. В этом ему помогает техника, «денатурирующая» природу и создающая для человека такой окружающий мир, где он встречается только со своим собственным порождением.
Мысль о том, что человек в целом свободен только в том случае, если может избавиться от природности и творить окружающий мир, творить дух своим духом, обнаруживается, пока еще идеалистически ограниченно, уже у Гегеля, а затем гораздо радикальнее — у Маркса. У истоков мышления Маркса не без основания стоит образ Прометея, которого он прославлял в своих ранних писаниях. Девиз этой безграничной свободы — «поп serviam»*.
* Досл.: «Служить не буду» (лат.). Согласно довольно позднему апокрифическому преданию, отраженному в «Потерянном рае» Мильтона (1 книга), этими словами Денница ответил Архангелу Михаилу на его приказ подчиниться Богу — и был низвергнут со всеми своими присными. Само выражение (совсем в ином контексте, но с намеком на неверность народа израильского) встречается в тексте Вульгаты у пророка Иеремии (2:20). У Зедльмайра, быть может, присутствует намек на Джойса и его «Портрет художника в юности».
...Поскольку автономный человек не признает сущности вещи, а значит, и сущности искусства, его вовсе не затруднит объявить произведением искусства черный квадрат на белом фоне, равно как и писсуар или подобранный с земли гладкий камень, любой «objet trouvе́». Место произведения искусства занял «эстетический объект».
Историзм
...Так что и историзм, подобно технике, теперь становится инструментом утверждающего свою автономию человека, а также союзником эстетизма. «Прошедшее не может обладать никакой властью, не может создавать никаких затруднений, не может давать никаких директивных указаний, не может оказывать никакого сопротивления. Но прежде всего оно не может делать того, что, конечно же, по самой своей сути составляет истинное наследие и в чем даже заключается лучшая его часть: с молчаливой настойчивостью удерживать в памяти норму, которая хотя и может быть в любой момент нарушена и нередко подвергается клевете, но поношение которой непременно воспринимается как падение, а отказ —как предательство»*. От таких напоминаний и таких масштабов искусство, взятое на службу автономному человеку или само себя утверждающее автономным, должно избавляться, в противном случае оно не будет обладать искомой ею беспричинностью. Этим занимается в области искусства история стиля, уравнивающая все ценностные различия.
* Н. Freyer. Theorie des gegenwartigen Zeitalters. Stuttgart, 1955, S. 184.
...Когда Валери провозглашает, что он предпочел бы посредственное стихотворение, созданное при полной ясности и в совершенном сознании, бессознательно возникшему шедевру*, то он, очевидно, говорит не как художник — ибо какой художник может предпочесть посредственное стихотворение шедевру? Он говорит это от имени того гордого автономного человека, который не в состоянии вынести свою зависимость от «вдохновения» свыше. Если бы фраза Валери была взята на вооружение художниками, то это было бы равносильно провозглашению конца искусства. А современная «критика» поднимала эту идею на щит уже не раз.
* Слова из «Письма о Малларме» (1927): «Я продумал и наивно записал несколько раньше это самое мнение в виде следующего пожелания: если бы мне довелось начать писать, я бесконечно больше хотел бы написать в совершенном сознании и с полной ясностью что-либо слабое, нежели быть обязанным милости транса и потере самосознания каким-нибудь шедевром, хотя бы и лучшим из лучших. <...> Это жестокая и крайне опасная для литературы мысль, от которой, однако, я никогда не отказывался...» (Валери. Цит. соч., с.360—361, пер. В. Козового).
3. Фазы
Прелюдия: Рококо.
...С помощью искусства рококо создает мистически-земной рай вечной юности, веселости, грациозной красоты и блаженной чувственности, отрицая при этом смерть, грехи, старость и бренность. Самой интимной движущей пружиной сей нежной революции оказывается провозглашение новой жизненной силы, наиболее могущественной из всех, — чувственной любви. Божественно просветленная, утонченная чувственность — остроумие ощущений — становится идеалом. Так начинается цепь революций, которые отныне наделяют исчерпывающим достоинством Абсолюта одну земную ценность за другой: природу, разум, искусство, прометеевскую творческую силу человека, доходя до наивысшей степени обольщения и тем самым — до полного провала. «При каждой революции часть Неба низвергается и достается земле»*. Этот тезис Ойгена Розенштока совершенно особым образом характеризует революцию, прошедшую «голубиной поступью» и в одеждах изящества.
* Выражение из «Европейских революций...» (1931)- См.: Eugen Rosenstock. Die europaeische Revolutionen. Volkscharaktere und Staatenbildung. Jena, 1931, S. 137 (на самом деле, фраза, имеющая в виду григорианскую церковную «революцию» XI века, заканчивается так: «... даже если эта земля принадлежит папе»).
Классицизм и романтизм (1760-1830).
...Силой, определяющей собственно искусство Европы, в этой фазе становится Англия. «Почти сразу после 1763 года — года заключения мира, утвердившего имперское положение Англии в мире, — эта страна впервые в истории становится для континента законодательницей в области искусства и культуры. Не только большинство мотивов, тем, задач, к которым отныне обращается искусство, имеют английское происхождение: английской печатью отмечено и соседство индустриального и паркового пейзажа, соседство разума и природы, прогресса и консерватизма, Просвещения и романтизма, businness и dream. С точки зрения социальной истории у истока этой тенденции лежит тот факт, что в Англии, и только в Англии, старой аристократии и новой буржуазии удалось достичь плодотворного уравнивания-примирения».
В эту эпоху новая техника —техника стекла и железобетона — все еще располагается исключительно на периферии, а благородная гуманистическая позиция изобразительных искусств едва ли еще когда-нибудь позволит взойти на такие вершины, которые могут сравниться с достижениями более ранних эпох европейской культуры. Можно привести примеры и из других видов искусства, явивших в то время величайшие не только в европейской, но и в мировой истории шедевры: это венская классическая музыка, а также немецкая поэзия двух могучих поколений, родившихся между 1750 и 1770 годами. Сюда же относится и расцвет идеалистической философии — от Канта до Шеллинга и Баадера. Смерть Бетховена, Гёте и Гегеля полагает конец этой фазе развития.
Аристократия — власть лучших на благо общества. эффективна как промежуточный слой между высшей властью монарха и низовой демократией.
Монархия — единоначалие. эффективна в крупных обществах из множества общин для его его целостности и оперативного реагирования на вызовы истории. но и традиционная семья есть монархия под властью отца — патриархат.
Демократия — власть глав семей в соседской общине — деревне .
Олигархия — власть меньшинства над большинством ради своих интересов.
Охлократия — власть толпы, используемой олигархией против монархии и аристократии.
Тирания — власть вождей олигархии против общества." az118.
"Коневоды и пастухи крупнорогатого скота против козо-овцепасов. Разное восприятие жизни, пространства и времени. И компенсаторные деятельности разные — у первых война и империя, у вторых ремесло и торговля."
dedushka. Чтобы понимать современную экономику, достаточно уяснить себе сознание скотоводов. Дома, машины, деревья, люди, звезды - все это для скотовода в конечном счете одна и та же категория, скот. Скотовод знает только себя, других скотоводов и скот. Больше в мире нет ничего. Современные скотоводы могут прекрасно разбираться в архитектуре, ботанике, психологии и еще чем угодно. Но их отношение ко всему этому в конечном счете одинаковое - это скот: совершенно одинаковые, безсознательные создания, единственное предназначение которых питать скотовода. Где бы он ни жил, куда бы ни поехал, за что бы ни взялся - все это его, этот мир тупого скота.
Современная экономика это экономика скотоводов. Она ведь так и называется - капитализм. В ней все, вообще весь мир представляет собой груду товаров, которыми скотоводы торгуют. В этом весь ее смысл, деньги - овцы, овцы - деньги. Никакого иного смысла в ней нет. Овец можно пасти, стричь, резать и продавать. Почти вся история человека сейчас и свелась к этому.
Слова, предметы одни и те же, а смыслы у земледельца и скотовода разные. Сознание не принимает новые смыслы, оно объясняет жизнь теми, которые пришли из вечности при рождении народа. У скотовода есть он сам, его семья и его народ. Все остальное - стадо. Он пасет горы, доит звезды, стрижёт и режет деревья или другой народ. Моцарт сочинил божественную музыку, а скотовод слышит блеяние овец. Весь скот мира - его. Единый бог дал ему весь скот. Он живет этой верой. И он торгует скотом, меняет его на другие вещи. Но все вещи для него тоже скот, тоже капитал. Они все одинаковые, мужчины, женщины, глупцы, гении - все они его скот, и он пасет, меняет, крадет и крадут у него. В этом смысл скотовода - самое большое стадо. Самый верховный вождь тот, у кого больше стадо. Бог любит того, у кого больше стадо. Неважно где ты, важно сколько в твоем стаде. Можно откочевать в любое место, где выгоднее пасти, ведь скотовод кочевник - земля нужна скоту, ему - только скот.
Всякий, кто видел вблизи стадо баранов, легко поймет, почему вещи и люди по всему миру становятся одинаковыми. Управление экономикой и обществом для скотовода это управление стадом. Чем более одинаковы люди и вещи, тем проще скотоводу. Он так видит мир, и все, что отличается от этой картины, мешает ему. Штамповать вещи, выводить породы животных, а потом и людей - в этом весь смысл его перемен. Деньги идеал скотовода, потому что они представляют ценность в обезличенном виде. Деньги это барабаны без баранов, представление мира в идеальном мире скотовода. Не случайно сегодня большая часть экономики это операции с деньгами.
Между баранизацией мира и тягой к власти есть противоречие. Чем больше однообразия, тем труднее выделиться. То что вчера было доступно только богатым или властным, сегодня доступно всем. Люди нищают, но рядятся в одежды богатых. Самые дорогие вещи копируются и продаются за бесценок. То же и с деньгами. Их нужно все больше, чтобы выделиться. Надо больше грабить, а чем больше грабят, тем ближе граница между пастухами и скотом. Между ними никого больше нет.
Самый простой способ уничтожить какое-нибудь дело - начать платить за него деньги. Если ты наемный работник, у тебя есть хозяин. Вначале деньги пьянят, но проходит несколько лет и они становятся единственным смыслом, тупым и скучным. Деньги умерщвляют свободу, а сила любит свободных. За 35 лет разбоя денег в России нет ни одного великого открытия, не построено ни одного крупного города, нет нового оружия, искусства, нет ничего нового и своего, никаких великих достижений. Когда ты берешь деньги, кто-то берет твою свободу.
Словом "деньги" обозначают совершенно разные понятия. Деньги, которые служат для распределения между людьми в обществе это одни деньги. Деньги, которые служат в расчетах между организациями и государством это другие деньги. Деньги, которые служат для расчетов между государствами это третьи деньги. Есть и другие типы денег, но если эти три сделать одними и теми же деньгами, это неминуемо приведет к разрушению и ограблению. Никаких иных целей у единых денег нет. Уничтожение безналичного рубля привело к разрушению общества. Введение международных расчетов в чужой валюте - к ограблению.
sh_e_k. Вот почему умные люди так похожи друг на друга? Да потому что за умом в умном человеке ничего больше не видно, а ум он на то и ум, чтоб быть одним и тем же.
Юрий Синодов. В AI-истерике меня больше всего пугают люди вроде Маши Бутчерсон.
По мнению которых, любая обезьяна научившаяся тыкать в кнопки должна сидеть и получать баблище за это тыканье в кнопки, не понимая ни итогового результата тыканья, ни откуда он взялся. Так же и компания должна будет за результаты их тыканья тоже получать баблище.
И так в будущем будет всегда.
На вопрос же, откуда будут браться новые данные для обучения LLM, кто их будет поставлять изначально, самые тупые отвечают, что "из тумбочки", а самые сметливые понимают, что это неверный ответ, и озвучивают, что сами Ai-агенты и будут генерировать новое знание.
На ответ, какова должна быть квалификация человека, который отрецензирует это "новое знание", чтобы LLM дальше не работала с какой-то базой галлюцинацией — ответы, обычно, не находятся, к счастью.
Надо, всё-таки, понимать, что область применений бессмысленного кода ограничивается лишь бессмысленными задачами, не больше.
snowps. В девяностых одним из очень модных веяний было создание экспертных систем. Общественность осознала, что можно научить компьютер отвечать на вопросы и тем самым экономить на сотрудниках, которые делают то же самое вживую. Разумеется, тогда всё это было значительно более механистическим вариантом, не подразумевающим особой гибкости, однако тоже вызывало кучу страхов, что люди станут не нужны. :) Сегодняшняя мода на ИИ — это совершенно то же самое, всё идёт по кругу, причём основную проблему люди, как правило, не замечают из-за недостатка опыта в сфере компьютерных технологий. То, во что сейчас выродились экспертные системы девяностых — это голосовые меню при звонках на линии поддержки, которые почти всех бесят низкой скоростью получения адекватного результата, но то технологическое состояние мира, которое мы имеем сейчас, во многом было предопределено как раз тем, что происходило в девяностых и окончательно сформировалось в нулевых в виде концепции "человеку удобнее выбирать из вариантов, а не создавать оригинальный контент/цепочку действий". ИИ — это квинтэссенция этого подхода, когда человек просит предоставить компьютер ряд решений, из которых можно выбрать, причём критерии отбора тут никак не связаны с качеством решения, а лишь с удобством его получения/применения. Когда такой подход используется для получения конечных решений — это, скажем так, допустимо, поскольку субоптимальность на последнем этапе решения задачи, как правило, не слишком значима, однако когда такой подход применяется на этапе создания инструмента, который создаёт что-то ещё, структурно такой метод в перспективе приводит к вырождению инцестуальных цепочек получения псевдонового результата. В той же программистской практике это началось задолго до ИИ — широкое использование фреймворков, абстрагирование API, rapid software development в целом и т.п. — привело к тому, что программистам стало легче найти цепочку минимального приложения собственного труда и аранжировать готовые решения вместо того, чтобы написать код самостоятельно, а вот сейчас мы как раз и наблюдаем появление нового инструмента, который позволяет людям, которые по работе обязаны думать, думать ещё меньше. Быстро мы негативные следствия этого не заметим — так же, как и с классическим программированием, понимание что codebase за последние 25 лет катастрофически упала в качестве, особенно в корпоративном секторе, приходит только тем, кому есть с чем сравнить, — так же и с ИИ это понимание придёт лет через 10-20 с новым витком падения качества софта и снижением планки производства прочей творческой продукции. Уже не будет Хинкиса и Хоружего, которые четверть века переводили "Улисса", зато будет спрос на редакторов, которые умеют приводить в читабельный вид компьютерный перевод, который в любом случае будет на порядок хуже человеческого. Бороться с этим бессмысленно — надо просто понимать, что человек ленив и слаб, и ищет, где бы обмануть мироздание, чтобы не дай бог не сделать чуть больше работы. :) ИИ — это не революция интеллекта, а аналог Вайлдберриз для доставки готовых серийных идей на дом, создающий иллюзию, что они были придуманы специально для вас.
vitus_wagner. У LLM воли нет и быть не может. Если мы хотим создать искусственную личность, обладающую волей, то искусственную волю надо приделывать отдельно, снаружи искусственного интеллекта . Спонтанно воля от усложнения интеллекта не возникает.
Как мы видим на примере людей, "люди длинной воли" обычно избыточным интеллектом не отягощены. Поэтому элиты в основном из них и состоят. Для того чтобы пробиться в элиту нужно иметь волю, а не интеллект.
Очень не хочется признавать что вся наша письменность, все наши огромные библиотеки — это не хранилище знаний, а хранилище напоминалок, ассоциативных крючков, с помощью которых можно вытащить из головы знание, которое только там и хранится и передается из уст в уста.
"В души научившихся им они /письмена/ вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве не веждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых." Платон, Федр, 275А.
Кирилл Новиков. Шарль де Голль критикует и коммунизм, и капитализм. Генерал считает, что адепты свободного рынка разводят демагогию о прогрессе и всеобщем процветании, но по факту от их системы выигрывает лишь очень узкая группа, которая, добавим от себя, отрывается от своей страны и ударяется в космополитические предрассудки.
Чтобы преодолеть это, де Голль считает необходимым:
- регулярное распределение прибыли между рабочими;
- дать рабочим возможность влиять на управление компание через собственных представителей (классовая солидарность).
Де Голль во время своего правления ввёл дирижистскую экономику, которая не отменяло личную инициативу, но гармонизировала её с государственными интересами. Он национализировал ключевые предприятия и ввёл среднесрочное планирование, которое распространялось в том числе и на бизнес.
К 60-м годам, когда французский капитал захотел вписаться в глобалистскую систему, разъярённые студенты вдруг решили, что де Голлю пора уйти. Глобалисты слева оказали очередную услугу глобалистам справа.
kirovtanin. "Вспомнил сейчас, по памяти, из работ великого канадского антрополога и медиа-аналитика Маршала Маклюэна, изучавшего дикарей 1950-60-х.
Он тогда очень точно заметил, что улыбка что у дикарей, что у обезьян означает подчинение у низших страт, а у высших - символ силы, потому что они показывают клыки пролам, устрашают.
И вот тогда Маклюэн заметил эту начинающуюся моду у пролов в 1960-е – улыбаться при фотографировании, и интерпретировал её, как желание понравиться низов верхам – некий символ одновременно довольства и подчинённости. Примерно как низкоиерхичные приматы осторожное перед альфа-самцом стаи обнажают зубы, чтобы показать – мы не имеем ничего плохого на решения начальства.
Этот перелом в фотографировании с улыбкой пролов произошёл как раз в 1960-е. Сейчас же это стало нормой – почти все улыбаются при фотографировании".
vitus_wagner. Homo Soveticus это попытка объединить менталитет традиционной российской крестьянской общины с идеями (технического) прогресса. Естественно, такая химера оказалась не слишком жизнеспособной. Но вот эта общинная психология, она, да, выковывалась почти тысячу лет — с момента начала земледельческой колонизации Владимирского Ополья.
sh-e-k. В середине прошлого века Достоевский заметил развилку. Люди стали расходится по двум направлениям, которые условно можно назвать путём сердца и путём ума. Можно идти дорогой веры (религия) или дорогой знаний (наука).
Например братья Карамазовы, а именно Иван и Павел.
Иван стоит на перекрестке и не может выбрать дорогу. Он понимает, что любой из этих путей невозвратный. Он четко видит противоречия возникающие при взгляде на мир опираясь на ум или на сердце. Он осознает, что сердце отзывается и подсказывает правильно и верно, но это правильно и верно висят в воздухе, так как ум для него в туже цену. Ум явно подсказывает неправильно и неверно, но эти подсказки не висят в воздухе, путь к ним явно виден и понятен - здесь таинства нет. И это его терзает и разрывает. С одной стороны удобно и просто, но не верно и неправильно, с другой верно и правильно, но тяжело и сложно. С одной стороны всё сам, с другой необходимо доверится неизвестному.
У Павла нет этих терзаний для него пути сердца не существует и он спокойно и уверенно идёт по пути ума. Но после того как следуя уму, он устраняет один из множества организмов, что-то открывается для него, то что раньше не ощущая он считал не существующим. И уже по зову того, он лишает себя жизни, так как оно оказалось несравненно больше и важнее ума. Это очень схоже с путем Иуды.
Или Раскольников, которого раскалывает тоже противостояние. Путь сердца открытый в деревне и путь ума открытый в городе.
Змий обещал, что будете как боги, будете видеть и выбирать сами. Выбирать стали, но видеть - нет.
Увлечение детективами это наверно этакая примочка на больное. В детективах ум не подводит. В этом выдуманном мире опираясь ум приходят к правильному и верному.
kvisaz. Проблема культуры кранчей, полагаю, в том, что от природы при утомляемости у человека падает в том числе и способность адекватно оценивать собственную производительности, при этом ему кажется что все нормально и с секундомером стоять не надо, он и так все чувствует
"Вначале эти люди не замечают, что их работоспособность уменьшилась. Тесты, в ходе которых исследователи сравнивали достигнутые результаты с самооценкой испытуемых, показали пугающее несоответствие.
Переутомленные люди считают себя еще вполне бодрыми, когда их результаты уже не соответствуют нормам. В этом — и не только в этом — они похожи на пьяных: после 17 ч без сна мы справляемся с тестами так же плохо, как и с 0,5 промилле алкоголя в крови. Человек, вставший утром в 7 ч, уже около полуночи садится за руль «в подпитии».
Лишь когда за много дней накопится огромный дефицит сна, люди начинают осознавать, что с ними что-то не в порядке. Причем большинство не может точно указать причину. Они говорят что-нибудь неопределенное вроде «что-то я вялый», «мне как-то нездоровится», «у меня сейчас очень большой стресс» или «я совсем закрутился».
kirovtanin. Англичанин об американцах. (Диккенс "Жизнь и приключения Мартина Чезлвита")
"Итак, дамы вышли из столовой гуськом, причем мистер Джефферсон Брик и другие женатые джентльмены, еще остававшиеся в комнате, удостоили на прощание своих дражайших половин кивком головы — чем дело и ограничилось. Мартин подумал, что это не совсем приятный обычай, но пока что оставил свое мнение при себе, любопытствуя послушать поучительный разговор деловых людей.
Разговор, по правде сказать, не отличался занимательностью и большую часть его можно было свести к одному слову — доллары! Все их заботы, надежды, радости, привязанности, добродетели и дружеские связи, казалось, были переплавлены в доллары. Что бы ни попадало в медленно кипевший котел их беседы, они усердно подсыпали в эту кашу доллары. Людей ценили на доллары, мерили долларами; жизнь продавалась с аукциона, оценивалась и шла с молотка за доллары. После долларов больше всего уважались всякие дела, помогающие их нажить. Чем больше выбросит человек за борт чести и совести — этого ненужного балласта — с корабля своего Доброго Имени и Благих Намерений, тем больше у него останется места для долларов. Превратите коммерцию в сплошную ложь и повальное воровство, топчите знамя нации, как негодную тряпку, оскверните его звезда за звездой, сорвите с него полосу за полосой, как срывают погоны с разжалованного солдата, — все что угодно ради долларов! Что такое знамя по сравнению с долларами!
Охотник, который гонится за лисицей, рискуя сломать себе шею, всегда скачет очертя голову. Так было и с этими господами. Тот считался у них добрым патриотом, кто громче орал и плевать хотел на всякую порядочность. Тот был у них первым, кто в азартной погоне за корыстью сам не останавливался ни перед чем и потому не клеймил их подлые плутни. Так, за пять минут отрывочного разговора у печки Мартин узнал, что ходить в законодательное собрание с пистолетами, шпагами в тростях и другими невинными игрушками, хватать противников — за горло, подобно собакам и крысам, грозить, запугивать и подавлять грубой силой — все это были славные подвиги; не удары в сердце Свободы, разящие глубже, чем ятаганы турецких янычар, — а благовонный фимиам на ее алтарях, приятно щекотавший ноздри патриотов. Один или два раза, воспользовавшись паузой, Мартин задал вопросы, естественно пришедшие ему в голову, как чужестранцу: о национальных поэтах, театре, литературе и искусстве. Но те сведения по этой части, какие могли сообщить ему его собеседники, не шли дальше вдохновенных творений таких великих умов современности, как полковник Дайвер, мистер Джефферсон Брик и другие, которые прославились, по-видимому, тем, что довели до совершенства газетную брань в так называемых "забористых статейках".
— Мы деловой народ, сэр, — сказал один капитан, родом с Запада — и у нас нет времени читать всякие пустяки. Мы ничего не имеем против, если они попадаются в газетах вместе с чем-нибудь другим поинтереснее, но уж книги ваши — ну их к черту!"
Русский об англичанах (Гончаров "Фрегат «Паллада»)
«Всё крупно, красиво, бодро; в животных стремление к исполнению своего назначения простерто, кажется, до разумного сознания, а в людях, напротив, низведено до степени животного инстинкта. Животным так внушают правила поведения, что бык как будто бы понимает, зачем он жиреет, а человек, напротив, старается забывать, зачем он круглый Божий день и год, и всю жизнь, только и делает, что подкладывает в печь уголь или открывает и закрывает какой-то клапан. В человеке подавляется его уклонение от прямой цели; от этого, может быть, так много встречается людей, которые с первого взгляда покажутся ограниченными, а они только специальные. И всё так. Механик, инженер не побоится упрека в незнании политической экономии: он никогда не прочел ни одной книги по этой части; не заговаривайте с ним и о естественных науках, ни о чем, кроме инженерной части, — он покажется так жалко ограничен… а между тем под этою ограниченностью кроется иногда огромный талант и всегда сильный ум, но ум, весь ушедший в механику.
Всё бы это было очень хорошо, то есть эта практичность, но, к сожалению, тут есть своя неприятная сторона: не только общественная деятельность, но и вся жизнь всех и каждого сложилась и действует очень практически, как машина. Незаметно, чтоб общественные и частные добродетели свободно истекали из светлого человеческого начала, безусловную прелесть которого общество должно чувствовать непрестанно и непрестанно чувствовать тоже и потребность наслаждаться им. Здесь, напротив, видно, что это всё есть потому, что оно нужно зачем-то, для какой-то цели. Кажется, честность, справедливость, сострадание добываются как каменный уголь, так что в статистических таблицах можно, рядом с итогом стальных вещей, бумажных тканей, показывать, что вот таким-то законом для той провинции или колонии добыто столько-то правосудия или для такого дела подбавлено в общественную массу материала для выработки тишины, смягчения нравов и т. п. Эти добродетели приложены там, где их нужно, и вертятся, как колеса, оттого они лишены теплоты и прелести. На лицах, на движениях, поступках резко написано практическое сознание о добре и зле, как неизбежная обязанность, а не как жизнь, наслаждение, прелесть. Добродетель лишена своих лучей; она принадлежит обществу, нации, а не человеку, не сердцу. Вся английская торговля прочна, кредит непоколебим, а между тем покупателю в каждой лавке надо брать расписку в получении денег. Везде рогатки, машинки для поверки совестей, как сказано выше: вот какие двигатели поддерживают добродетель в обществе, а кассы в банках и купеческих конторах делаются частенько добычей воров. Филантропия возведена в степень общественной обязанности, а от бедности гибнут не только отдельные лица, семейства, но целые страны под английским управлением. Между тем этот нравственный народ по воскресеньям ест черствый хлеб, не позволяет вам в вашей комнате заиграть на фортепиано или засвистать на улице. Призадумаешься над репутацией умного, делового, религиозного, нравственного и свободного народа!»
Ханс Зедльмайр. Искусство в демиургическую эпоху 1760-1960
2. Тенденции
Новое общество
...Получается, что художники более не творят для определенных людей. Такое изредка случалось и в прежние эпохи, а теперь стало почти правилом. Строительство ведется по заказу предпринимателя для неизвестного лица и часто даже безо всякой привязки к определенному городскому месту. Теперь художник становится «человеком, предоставляющим за плату чужим для него людям произведения изобразительного искусства любого содержания». В истории мирового искусства не было примеров, чтобы масса картин создавалась непосредственно для выставок или музеев современного искусства. Нынешние же выставки культивируют новое любой ценой.
...Подобная абсолютизация искусства имеет свою предысторию. Она развивается параллельно обожествлению научного прогресса. Вопреки претензиям сциентизма и в виду злоупотребления искусством в целях «art propaganda», призванного на службу торговцем или государством, артизм обладает относительной правотой. Но в нем последствия превращения искусства в абсолют становятся катастрофическими.
Эта вера в искусство как в высшую ценность обладает всеми чертами настоящей эрзац-религии. Она превращает музеи и выставки, театральные постановки и оперные здания в эстетические храмы, в центры собственного культа и особые места паломничества — в особые праздники искусства, в торжественные игры, культовым средоточием которых становится ни Бог, ни боги, а само искусство. Приверженцами этого культа искусства являются все, кто верит, что ценность искусства—высшая ценность, а не ценность опосредующая. Людей этой веры, преимущественно буржуа, потерявших веру отцов, гораздо больше, чем принято считать.
...Зажатое между колоссами буржуазного, официального, салонного искусства третьего сословия вместе с его наследниками и лишенным искусства рабочим миром четвертого сословия, истинное художество оказывается принадлежностью «пятого сословия» в том узком пространстве, что уберегли для него немногочисленные знатные позднепатрицианские собиратели и покровители или меценатствующие торговцы. Искаженный образ этого «сословия» — «расторопный (или даже макабрический) художественный народец» — становится придворным шутом буржуазии.
...«Абсолютное» искусство — это гештальт искусства, приспособленный к эпохе аналитической науки.
Идолосложение. Техника как идол.
...Человек — это существо, ориентированное на познание высшего божественного бытия. При этом он в состоянии свободно вернуться обратно в свой земной мир и отказаться от веры. Однако эту свободу отрицания Бога человек покупает дорогой ценой: необходимостью населять свой мир идолами. Место веры в Бога занимает вера в определенные ценности земного бытия. На них полностью переносится — предельно нереалистично (отсюда фантастический характер всего современного мира) — власть и блеск истинного абсолюта. Это и есть процесс идолосло́жения.
В этом аспекте, однако, XX век весьма заметно отличается от века XIX. Предыдущее столетие —это политеистическая эпоха или, правильнее сказать, эпоха соперничающих между собой идолов. В фактах искусства борьба эта отражается с величайшей ясностью. Из схватки идолов в начале XX века победителями выходят два «кумира»: вера в триаду «прогресса» (наука — техника — индустрия) как популярный вариант религиозности и вера в автономного человека как более возвышенная мировая религия. В своей основе оба идола только граниосколки одного и того же божества. И в этом опять-таки XX век гораздо сплоченней, чем век XIX, поскольку теперь один идол вытесняет все остальные, предлагая даже нечто вроде «аналогии стиля».
Невозможно усомниться, что в наше время техника представляет собой самую суровую, самую категоричную реальность в той мере, в какой под реальностью понимают только реальность земную (впрочем, следуя голосу совести, надо было бы отыскать еще более суровую реальность). Технически-индустриальная система превратилась в космогоническую силу. «Человек техники так сильно изменил поверхность нашей планеты, как, пожалуй, ни одна сила, кроме той, что возвысила горы и углубила моря». Он создал для человека новый окружающий мир, как бы вторую природу. Да и поверх первой природы накинута техническая сеть, присутствующая на всей планете, даже в самых удаленных ее областях. «Техническая обработка данного мира уже сама по себе ведет к созданию новой реальности, которая материально конкретна, но интеллектуально в высшей степени абстрактна и в буквальном смысле слова денатурирует природу».
...«Машина, современный феномен, способствует реформации духа», — пишет Ле Корбюзье в 1924 году. «Машина —это вся геометрия без остатка. Геометрия — наше великое творение, и она восхищает нас. Человек (творящий машины) действует как Бог, то есть с совершенством». В данном случае идольский характер нового идеала уже нельзя не замечать. Это тот самый момент, когда техницизм и эстетизм заключают в «новом строительстве» союз, имеющий далеко идущие последствия, и часть изобразительного искусства сворачивает на техноидный путь. Позднее подобная логика неизбежно подсказывает мысль изготавливать произведения искусства не «мануально», а с помощью «информированных» автоматов.
Против «хрустального дворца» технического рационализма (Достоевский), где человек низводится до уровня «фортепьянной клавиши», поднимается восстание рабов в обличье иррационализма. В сюр-реализме, который на самом деле представляет из себя су-реализм, искусство утверждает свою свободу, спасаясь бегством в царство беспорядка, помешанности. Но так как антирационалисты утратили возможность трансцендентного в той же мере, что и рационалисты, посредством этого бегства они обретают не чудесное, а всего лишь абсурдное и особенное. Если произведения последних можно конструировать подобно тому, как техники конструируют свои изделия, то произведения первых возникают столь же бессознательно, как и сновидение, витальный рефлекс или случай.
Идол автономии. Наиболее могущественным и наиболее духовным идолом этого времени является не техника, а вера в абсолютную автономию человека, в его самовластье и безграничную свободу.
Догмы этого верования представляют собой следующее. Первое: человек обладает силой самостоятельно утверждать свою сущность, будь то сущность индивидуальная или коллективная. Предустановленной сущности человека не существует. Человек меняет свою сущность в истории или в собственном свободном творении. Второе: человек совершенно свободен только там, где он окружен миром, который от начала до конца создан им самим, а значит, теми способностями человека, полновластным господином которых он и является.
Эти догмы взаимосвязаны. Отрицание предустановленной сущности человека является условием его абсолютной свободы. Если может существовать сущность вещей, изменить которую не во власти человека, тогда он не будет целиком свободен, то есть не будет свободен в своей безграничной творческой силе, а окажется в зависимости от некой более высокой силы, которая и определяет природу вещей и их порядок. Но поскольку именно в природе вещей он встречает и порядки, сущность которых изменить, безусловно, не в его власти, он должен, чтобы иметь возможность утверждать иллюзию свободы, природу исключить. В этом ему помогает техника, «денатурирующая» природу и создающая для человека такой окружающий мир, где он встречается только со своим собственным порождением.
Мысль о том, что человек в целом свободен только в том случае, если может избавиться от природности и творить окружающий мир, творить дух своим духом, обнаруживается, пока еще идеалистически ограниченно, уже у Гегеля, а затем гораздо радикальнее — у Маркса. У истоков мышления Маркса не без основания стоит образ Прометея, которого он прославлял в своих ранних писаниях. Девиз этой безграничной свободы — «поп serviam»*.
* Досл.: «Служить не буду» (лат.). Согласно довольно позднему апокрифическому преданию, отраженному в «Потерянном рае» Мильтона (1 книга), этими словами Денница ответил Архангелу Михаилу на его приказ подчиниться Богу — и был низвергнут со всеми своими присными. Само выражение (совсем в ином контексте, но с намеком на неверность народа израильского) встречается в тексте Вульгаты у пророка Иеремии (2:20). У Зедльмайра, быть может, присутствует намек на Джойса и его «Портрет художника в юности».
...Поскольку автономный человек не признает сущности вещи, а значит, и сущности искусства, его вовсе не затруднит объявить произведением искусства черный квадрат на белом фоне, равно как и писсуар или подобранный с земли гладкий камень, любой «objet trouvе́». Место произведения искусства занял «эстетический объект».
Историзм
...Так что и историзм, подобно технике, теперь становится инструментом утверждающего свою автономию человека, а также союзником эстетизма. «Прошедшее не может обладать никакой властью, не может создавать никаких затруднений, не может давать никаких директивных указаний, не может оказывать никакого сопротивления. Но прежде всего оно не может делать того, что, конечно же, по самой своей сути составляет истинное наследие и в чем даже заключается лучшая его часть: с молчаливой настойчивостью удерживать в памяти норму, которая хотя и может быть в любой момент нарушена и нередко подвергается клевете, но поношение которой непременно воспринимается как падение, а отказ —как предательство»*. От таких напоминаний и таких масштабов искусство, взятое на службу автономному человеку или само себя утверждающее автономным, должно избавляться, в противном случае оно не будет обладать искомой ею беспричинностью. Этим занимается в области искусства история стиля, уравнивающая все ценностные различия.
* Н. Freyer. Theorie des gegenwartigen Zeitalters. Stuttgart, 1955, S. 184.
...Когда Валери провозглашает, что он предпочел бы посредственное стихотворение, созданное при полной ясности и в совершенном сознании, бессознательно возникшему шедевру*, то он, очевидно, говорит не как художник — ибо какой художник может предпочесть посредственное стихотворение шедевру? Он говорит это от имени того гордого автономного человека, который не в состоянии вынести свою зависимость от «вдохновения» свыше. Если бы фраза Валери была взята на вооружение художниками, то это было бы равносильно провозглашению конца искусства. А современная «критика» поднимала эту идею на щит уже не раз.
* Слова из «Письма о Малларме» (1927): «Я продумал и наивно записал несколько раньше это самое мнение в виде следующего пожелания: если бы мне довелось начать писать, я бесконечно больше хотел бы написать в совершенном сознании и с полной ясностью что-либо слабое, нежели быть обязанным милости транса и потере самосознания каким-нибудь шедевром, хотя бы и лучшим из лучших. <...> Это жестокая и крайне опасная для литературы мысль, от которой, однако, я никогда не отказывался...» (Валери. Цит. соч., с.360—361, пер. В. Козового).
3. Фазы
Прелюдия: Рококо.
...С помощью искусства рококо создает мистически-земной рай вечной юности, веселости, грациозной красоты и блаженной чувственности, отрицая при этом смерть, грехи, старость и бренность. Самой интимной движущей пружиной сей нежной революции оказывается провозглашение новой жизненной силы, наиболее могущественной из всех, — чувственной любви. Божественно просветленная, утонченная чувственность — остроумие ощущений — становится идеалом. Так начинается цепь революций, которые отныне наделяют исчерпывающим достоинством Абсолюта одну земную ценность за другой: природу, разум, искусство, прометеевскую творческую силу человека, доходя до наивысшей степени обольщения и тем самым — до полного провала. «При каждой революции часть Неба низвергается и достается земле»*. Этот тезис Ойгена Розенштока совершенно особым образом характеризует революцию, прошедшую «голубиной поступью» и в одеждах изящества.
* Выражение из «Европейских революций...» (1931)- См.: Eugen Rosenstock. Die europaeische Revolutionen. Volkscharaktere und Staatenbildung. Jena, 1931, S. 137 (на самом деле, фраза, имеющая в виду григорианскую церковную «революцию» XI века, заканчивается так: «... даже если эта земля принадлежит папе»).
Классицизм и романтизм (1760-1830).
...Силой, определяющей собственно искусство Европы, в этой фазе становится Англия. «Почти сразу после 1763 года — года заключения мира, утвердившего имперское положение Англии в мире, — эта страна впервые в истории становится для континента законодательницей в области искусства и культуры. Не только большинство мотивов, тем, задач, к которым отныне обращается искусство, имеют английское происхождение: английской печатью отмечено и соседство индустриального и паркового пейзажа, соседство разума и природы, прогресса и консерватизма, Просвещения и романтизма, businness и dream. С точки зрения социальной истории у истока этой тенденции лежит тот факт, что в Англии, и только в Англии, старой аристократии и новой буржуазии удалось достичь плодотворного уравнивания-примирения».
В эту эпоху новая техника —техника стекла и железобетона — все еще располагается исключительно на периферии, а благородная гуманистическая позиция изобразительных искусств едва ли еще когда-нибудь позволит взойти на такие вершины, которые могут сравниться с достижениями более ранних эпох европейской культуры. Можно привести примеры и из других видов искусства, явивших в то время величайшие не только в европейской, но и в мировой истории шедевры: это венская классическая музыка, а также немецкая поэзия двух могучих поколений, родившихся между 1750 и 1770 годами. Сюда же относится и расцвет идеалистической философии — от Канта до Шеллинга и Баадера. Смерть Бетховена, Гёте и Гегеля полагает конец этой фазе развития.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-09-18 10:50 am (UTC)Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo/?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.