Андрей Фурсов "Будущее капитализма"
Nov. 10th, 2014 09:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"На наших глазах заканчивается «неолиберальная эпоха» — бесславное тридцатилетие (1980—2010), пришедшее на смену послевоенному тридцатилетию (1945—1975), которое Ж. Фурастье назвал «славным» (les trentes glorieuses). Так называемый финансово-экономический кризис есть всего лишь один из аспектов глобального кризиса — системного кризиса капитализма, который, похоже, начинает выходить из-под контроля тех, «кто эту кашу заварил вполне серьезно» на рубеже 1970—1980-х годов. Глобальный передел — Тридцатилетняя война богатых против середняков-мидлов и работяг-пролов (по крайней мере, верхнего сегмента последних) — позволил верхушке мирового капиталистического класса сосредоточить в своих руках огромные богатства."
"«Краткую историю будущего» Аттали начинает с выделения трех форм порядка: Ритуального (власть у духовных лиц), Имперского (власть у военных), Торгового (власть у тех, кто контролирует экономику, прежде всего у финансистов). Историю французский мондиалист рассматривает с позиций смены торговых порядков. Торговый порядок прошел в своем развитии девять форм, которые можно назвать по имени города-«сердца»: Брюгге, Венеция, Антверпен, Генуя, Амстердам, Лондон, Бостон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес.
Здесь мы не будем оспаривать эту схему, довольно примитивную саму по себе и полную противоречий. Задача настоящей статьи иная. Финал девятого Торгового порядка: кризис везде.
В девятый раз (пока последний) Торговый порядок самоорганизовался вокруг места, культуры и финансовых ресурсов, которые позволили креативному классу превратить техническую революцию в массовый коммерческий рынок. «Сердцем» девятой формы стал Лос-Анджелес (с 1980 года). Это не случайно: именно там когда-то были открыты золотые месторождения, там стартовало развитие нефтяной промышленности и кинематографа, электронная и космическая отрасли, там находятся одни из лучших университетов и научных центров. Благодаря автоматизации и компьютеризации «вновь “сердце” становится таковым посредством индустриализации услуг, в данном случае финансовых и административных. Вновь, вопреки прогнозам футурологов, речь идет не о приходе
общества услуг, постиндустриального общества, но о прямо противоположном: это начало индустриализации услуг, имеющей целью превратить их в новые промышленные товары» (1. P. 136).
Продукты компьютеризации в девятой форме играют ту же роль, какую в двух предыдущих формах играли автомобиль и бытовые приборы: это кочевые объекты (objets nomades — термин Ж. Аттали с 1985 года), миниатюризированные машины, способные запоминать, обрабатывать и передавать информацию с большой скоростью. Еще в 1976 году калифорниец Стив Джобс создал индивидуальный компьютер «Apple 1». Позднее возникли два других важных прибора нового номадизма — мобильный телефон и Интернет. В 2006-м мобильными телефонами располагали более 2 миллиардов человек. Зародившись в недрах армейских технологий, Интернет в 1989 году открылся широкой публике — были созданы первые адреса электронной почты. В 2006-м посредством Всемирной сети был соединен 1 миллиард компьютеров.
Экспансию девятой формы Торгового порядка до сих пор обеспечивали два технологических процесса: накопление информации с помощью микропроцессоров и накопление энергии с помощью батарей. К 2030 году оба этих процесса достигнут пределов: дойдет до физического предела закон Мура (удвоение мощностей микропроцессоров каждые восемнадцать месяцев) и достигнет предела процесс накопления энергии в батареях из лития. Похоже, замедляются нововведения и в других отраслях: стагнирует автомобильная промышленность, за последние пятнадцать лет почти не развиваются мобильный телефон и Интернет, буксует генетика и т. д. Происходит ложный прогресс: персональные компьютеры неоправданно мощны, автомобили слишком сложны для рядового потребителя. Финал девятой формы в конце 2020-х — это конец США как мирового лидера, это мир, который ждут проблемы перенаселенности, нехватки продовольствия, воды, ресурсов и как следствие — массовые миграции и войны.
Конец века – победа времени в войне с пространством, или, как заметил П.Вирилио, «конец географии». Научно-техническая революция (НТР) обеспечила решающую роль в самом производстве невещественных («нематериальных») факторов – информации и энергии – по отношению к вещественным («материальным»), а информационных – по отношению к энергетическим. Информационные технологии играют в энтээровском производстве (иногда не совсем точно именуемом «постиндустриальном», но как метафора сойдет) определяющую роль в любом виде производства, а ее доля определяет наибольшую часть стоимости товара (так в цене микропроцессора доля стоимости сырья – 2–3%, все остальное – информация).
В индустриальную и, естественно, в еще большей степени, в доиндустриальную эпохи местные пространственно-географические и природные условия играли огромную роль, ограничивая возможности как натурального, так и индустриального производства с доминирующими в них (над энергетическими и информационными) вещественными факторами, будь то природными или искусственными. «Нематериальные» (невещественные) факторы снимают, устраняют, преодолевают, оставляют в стороне эти ограничения и связанные с ними социальные слои, структуры и институты. Капитал (т.е. в своей основе овеществленный труд), превращенный в сигнал, в информационную корпускулу, волной распространяется без препятствий по всему миру. Это и есть conditio sine qua non глобализации.
Глобализация – вот что резко и качественно отличает конец ХХ столетия от его начала. Самому слову «глобальный» – около четырехсот лет, однако как научный термин «глобализация» впервые был употреблен в 1983 г. Робертсоном (позднее он стал пользоваться более точным термином «глокализация», однако закрепился – и не случайно – первый); в 1985 г. появилась первая концепция глобализации, а в 1987 г. – первая монография, посвященная этому явлению. В течение следующих тринадцати лет по глобализации были написаны горы литературы, бóльшая часть которой представляет собой если не мусор, то уж точно информационный шум, отчасти стихийный, отчасти искусственно и целенаправленно создаваемый в целях манипуляции общественным сознанием, которая ныне приобрела глобальный характер и главная задача которой скрыть реальное социальное содержание процесса, именуемого глобализацией, и стоящие за ним интересы.
«Пространство» глобализации – это, строго говоря, не площадь планеты, не двумерность, а совокупность одномерностей, точек «заземления» капитала в виде собственности, власти и информации и связи между этими точками в реальном и виртуальном пространстве, оставляющие навечно в социальном и информационном офсайде все и всех, что находится вне точек и их «точечного мира». Глобализация – это пуантилистский мир, точки которого связаны между собой огромной нематериальной («виртуальной») паутиной. Весьма символично, что термин «виртуальная реальность» появился в том же 1983 г., что и «глобализация».
Итак, «пространство» глобализации – это пространство, сжатое в точку или совокупность точечных миров. Но и время глобализации тоже есть время, сжатое во временнýю точку, в некий хроноквант. Резкое ускорение темпа жизни (до такой степени, что П.Вирилио предложил новую науку – дромологию, посвященную изучению скорости и ускорению времени) дробит цельное время на фрагменты. Это соответствует и фрагментарному характеру информации. Дробно-фрагментарным, точечным является время СМИ, ТВ, управления (менеджмента) большинством современных видов производства. В результате ориентации на момент, как пишет Х.Т.Эриксен, один момент деятельности и жизни поглощается другим, чтобы тут же быть поглощенным следующим и т.д.; причинные связи в восприятии ломаются, вместо них – простая последовательность и превращение человека в функцию момента, точки во времени. Эдакий хронопуантилистский мир. Как следствие, мы получаем совокупность пульсирующих временных точек, а не линию из множества точек, устраняющую одномерность, точечность в «двумерности».
Таким образом, и пространство и время глобализируемого мира носят одномерный, пуантилизированный характер, а весь этот мир, по меткому выражению того же Эриксена, превращается в огромный «Леголенд» со всеми, добавляю я, вытекающими из этого социальными последствиями. Главное из них – резкое качественное усиление позиций глобальной верхушки («глобалы» – З.Бауман, «космократия» – Д.Дюкло, «глобократии» – А.Фурсов) по отношению к массе остального населения, усиление невиданное в истории, поскольку мировые верхи, став глобальными, оперируют и существуют в пространстве, принципиально недоступном низам и средним слоям (которые постепенно вливаются в низы), а часто и невидимом ими. В этом плане глобализация есть социальная, а точнее гражданская «холодная» война особого рода, в которой военные по сути цели достигаются главным образом внешне мирными, невоенными средствами (информационная психологическая война, манипуляция с помощью СМИ, «медийных интеллектуалов», квазинауки и т.п.).
В последней четверти XX в. в условиях нарастания непредсказуемости, хаотичности мира, подрывающей веру не только в прогресс, но и просто в рациональное, получают все большее распространение религиозные, мистические и прочие иррациональные течения мысли. Поразительно, но происходит иррационализация и религиозная синкретизация даже светских и марксистских идейных систем, движений. Так, перуанская «Сендеро луминосо» («Светлый путь») – марксистская организация с маоистским уклоном, созданная университетским профессором А.Гусманом, в какой-то момент начала «модифицироваться» с помощью индейского милленаризма, а лидер организации стал рассматриваться в качестве реинкарнации последнего Великого Инки, убитого испанцами в 1572 г. Исследователи также отмечают использование мифов об Ангкоре «красными кхмерами». Можно привести и иные примеры, но и этих достаточно для иллюстрации общей тенденции.
В массовом бытовом сознании Запада указанной тенденции соответствует серьезный сдвиг от научной фантастики (science fiction) фэнтэзи (fantasy). В самой научной фантастике собственно научный, просвещенческо-рациональный элемент уменьшился и ослабился, а фэнтэзийный (т.е. по сути сказочный) усилился. Достаточно взглянуть на эволюцию Пола Андерсона, Гарри Гаррисона и многих других авторов, начинавших в 1950–1960-е годы в качестве классических научных фантастов.
Фэнтэзи – это не просто ненаучная фантастика. Если science fiction – это будущее в будущем, «будущее – как будущее», то фэнтези – это прошлое в будущем и как будущее. Это сказочная версия мира средневековья и древности, населенная драконами, гоблинами, эльфами, гномами, ликантропами и т.д., опрокинутая в будущее и часто лишь дополненная сверхсовременной техникой. И суть дела не меняется от того, что местом действия фэнтэзи может быть и космос, в котором летают фотонные звездолеты и совершаются «прыжки» через гиперпространство, и параллельные миры. Остается главное — сказочно-мистический ход происходящих событий. Именно в пользу этого склонилась чаша весов в 1980–1990-е годы. Отсюда – фантастический рост популярности с 1980-х «Властелина колец» Дж.Р.Р.Толкина, «поттеромания» 1990-х, огромная популярность ролевых игр (прежде всего в США) типа «Башен и драконов» («Dungeons and Dragons») и различных «Quests», а также мистических триллеров Стивена Кинга, Дина Кунца и др., вот уже почти четверть века сохраняющих свою популярность.
Поворот от науки к сказке и от Современности – к Средневековью и Древности (повторю, независимо от того, помещены ли они теперь в будущее, в космос или находятся в вымышленном мире, вроде Mystara World или Hallow world «Башен и Драконов») захватил не только массовую литературу и игры, но, естественно, и кино, чему в немалой степени способствовали возможности, предоставленные компьютером.
Компьютерная техника за последние двадцать пять лет совершила революцию (или контрреволюцию – кому как угодно) в кино, резко усилив тенденцию к потрясающей воображение зрелищности и существенно ослабив то, что связано с искусством, с творчеством режиссера и актера.
В кинематографе, типичном для Спилберга, Лукаса, Кэмерона и т.п. актер как таковой, актерская игра, режиссер в старом смысле слова практически не нужны. Нужны специалист по спецэффектам, компьютерщик, композитор. Остальное приложится. Так кино превращается в иной жанр, из него уходят литература и театр и остается шоу, гладиаторские бои конца XX в. и битвы с чудовищами.
Кино чудовищ, страшных инопланетян и борцов с ними потребовало героев и героинь (а следовательно, актеров и актрис) с иной, чем прежде, фактурой и внешностью. Герои и героини становились брутальнее. «Кому, – ехидно замечает О.Рейзен, – могло… прийти в голову, что по мере развития цивилизации уровень популярности киноидола окажется в пропорциональной (прямой, а не обратной) зависимости от его близости к палеолиту? Покуда ученые жизнь кладут, чтобы опровергнуть теорию Дарвина, кинематографисты осуществляют ее в обратном направлении: чем ближе физиономические данные актера к мохнатому предку, тем больше его шансы на успех. Узкие проваленные или скошенные лбы, сросшиеся брови, крошечные глазки, выпирающие челюсти – где вы, доктор Ломброзо?.. Полное отсутствие интеллекта». Шварцнеггер, Сталлоне (не худший вариант), Бред Питт, Том Хэнкс, Чак Норрис, Ник Нолти, Джон Траволта (в Европе – Депардье) заняли место Грегори Пека, Хэмфри Богарта, Марлона Брандо, Ива Монтана. Что осталось от прежнего типа? Де Ниро, Майкл Дуглас, Дастин Хофман, Аль Пачино. Все?
Еще более серьезные изменения «fight the monster» кино привнесло во внешний облик героинь, чему также немало поспособствовал феминизм (тоже бизнес, кстати). «Сумеречная зона» XX в. стала, похоже, и сумерками нормальной женской внешности в кино (и модельном бизнесе). Два последних десятилетия календарного XX в., пишет уже упоминавшаяся Рейзен, привели на киноэкран обилие «сомнительных с точки зрения определения пола фигур»: Сигурни Уивер, Джоди Фостер, Кэтлин Тёрнер, Линда Хэмилтон, Мариса Паредес, Кармен Маура, Франческа Нери и др. Сомнения в плане половой принадлежности возникают здесь по поводу не только внешности, но и поведения: бабцы-андрогины лихо расправляются с чудовищами, мордуют мужиков и друг друга. Одна сцена мордобоя с использованием приемов кун-фу и каратэ между героинями Рейчел Тикотин и Шарон Стоун в фильме «Вспомнить все» («Total recall», 1990 г., в заглавной мужской роли – Шварцнеггер) чего стоит.
Техника стала превращаться лишь в фон, вроде джунглей, саванн, прерий или буша в романах Майн Рида, Хаггарда, Буссенара или Сальгари. Реальными главными героями, вокруг и «по поводу» которых все крутится и с которыми сражаются, стали «чужие» (первый фильм – 1979 г.), чудовища из фильмов типа «Левиафан», «Хищник», «Нечто» и т.п. Помимо прочего, в «сумерки XX в.» произошла дерационализация научной фантастики с устранением из нее не только большей части научного элемента, но и такого идейного комплекса, как вера в прогресс, будь то научно-технический или социальный, в рациональную природу человека, в рациональное устройство мира. Таким образом, массовая литература и кино Запада последней четверти XX в. справили свои «поминки по Просвещению» (название замечательной книги Дж.Грэя). Однако эти поминки были частью более масштабных поминок, связанных с утратой в 1970-1980-е годы веры в прогресс и торжество рационального. И не случайно в 1992 г. выйдет книга Жана Гимпеля «Конец прогресса: технический упадок и кризис Запада»."
"«Краткую историю будущего» Аттали начинает с выделения трех форм порядка: Ритуального (власть у духовных лиц), Имперского (власть у военных), Торгового (власть у тех, кто контролирует экономику, прежде всего у финансистов). Историю французский мондиалист рассматривает с позиций смены торговых порядков. Торговый порядок прошел в своем развитии девять форм, которые можно назвать по имени города-«сердца»: Брюгге, Венеция, Антверпен, Генуя, Амстердам, Лондон, Бостон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес.
Здесь мы не будем оспаривать эту схему, довольно примитивную саму по себе и полную противоречий. Задача настоящей статьи иная. Финал девятого Торгового порядка: кризис везде.
В девятый раз (пока последний) Торговый порядок самоорганизовался вокруг места, культуры и финансовых ресурсов, которые позволили креативному классу превратить техническую революцию в массовый коммерческий рынок. «Сердцем» девятой формы стал Лос-Анджелес (с 1980 года). Это не случайно: именно там когда-то были открыты золотые месторождения, там стартовало развитие нефтяной промышленности и кинематографа, электронная и космическая отрасли, там находятся одни из лучших университетов и научных центров. Благодаря автоматизации и компьютеризации «вновь “сердце” становится таковым посредством индустриализации услуг, в данном случае финансовых и административных. Вновь, вопреки прогнозам футурологов, речь идет не о приходе
общества услуг, постиндустриального общества, но о прямо противоположном: это начало индустриализации услуг, имеющей целью превратить их в новые промышленные товары» (1. P. 136).
Продукты компьютеризации в девятой форме играют ту же роль, какую в двух предыдущих формах играли автомобиль и бытовые приборы: это кочевые объекты (objets nomades — термин Ж. Аттали с 1985 года), миниатюризированные машины, способные запоминать, обрабатывать и передавать информацию с большой скоростью. Еще в 1976 году калифорниец Стив Джобс создал индивидуальный компьютер «Apple 1». Позднее возникли два других важных прибора нового номадизма — мобильный телефон и Интернет. В 2006-м мобильными телефонами располагали более 2 миллиардов человек. Зародившись в недрах армейских технологий, Интернет в 1989 году открылся широкой публике — были созданы первые адреса электронной почты. В 2006-м посредством Всемирной сети был соединен 1 миллиард компьютеров.
Экспансию девятой формы Торгового порядка до сих пор обеспечивали два технологических процесса: накопление информации с помощью микропроцессоров и накопление энергии с помощью батарей. К 2030 году оба этих процесса достигнут пределов: дойдет до физического предела закон Мура (удвоение мощностей микропроцессоров каждые восемнадцать месяцев) и достигнет предела процесс накопления энергии в батареях из лития. Похоже, замедляются нововведения и в других отраслях: стагнирует автомобильная промышленность, за последние пятнадцать лет почти не развиваются мобильный телефон и Интернет, буксует генетика и т. д. Происходит ложный прогресс: персональные компьютеры неоправданно мощны, автомобили слишком сложны для рядового потребителя. Финал девятой формы в конце 2020-х — это конец США как мирового лидера, это мир, который ждут проблемы перенаселенности, нехватки продовольствия, воды, ресурсов и как следствие — массовые миграции и войны.
Конец века – победа времени в войне с пространством, или, как заметил П.Вирилио, «конец географии». Научно-техническая революция (НТР) обеспечила решающую роль в самом производстве невещественных («нематериальных») факторов – информации и энергии – по отношению к вещественным («материальным»), а информационных – по отношению к энергетическим. Информационные технологии играют в энтээровском производстве (иногда не совсем точно именуемом «постиндустриальном», но как метафора сойдет) определяющую роль в любом виде производства, а ее доля определяет наибольшую часть стоимости товара (так в цене микропроцессора доля стоимости сырья – 2–3%, все остальное – информация).
В индустриальную и, естественно, в еще большей степени, в доиндустриальную эпохи местные пространственно-географические и природные условия играли огромную роль, ограничивая возможности как натурального, так и индустриального производства с доминирующими в них (над энергетическими и информационными) вещественными факторами, будь то природными или искусственными. «Нематериальные» (невещественные) факторы снимают, устраняют, преодолевают, оставляют в стороне эти ограничения и связанные с ними социальные слои, структуры и институты. Капитал (т.е. в своей основе овеществленный труд), превращенный в сигнал, в информационную корпускулу, волной распространяется без препятствий по всему миру. Это и есть conditio sine qua non глобализации.
Глобализация – вот что резко и качественно отличает конец ХХ столетия от его начала. Самому слову «глобальный» – около четырехсот лет, однако как научный термин «глобализация» впервые был употреблен в 1983 г. Робертсоном (позднее он стал пользоваться более точным термином «глокализация», однако закрепился – и не случайно – первый); в 1985 г. появилась первая концепция глобализации, а в 1987 г. – первая монография, посвященная этому явлению. В течение следующих тринадцати лет по глобализации были написаны горы литературы, бóльшая часть которой представляет собой если не мусор, то уж точно информационный шум, отчасти стихийный, отчасти искусственно и целенаправленно создаваемый в целях манипуляции общественным сознанием, которая ныне приобрела глобальный характер и главная задача которой скрыть реальное социальное содержание процесса, именуемого глобализацией, и стоящие за ним интересы.
«Пространство» глобализации – это, строго говоря, не площадь планеты, не двумерность, а совокупность одномерностей, точек «заземления» капитала в виде собственности, власти и информации и связи между этими точками в реальном и виртуальном пространстве, оставляющие навечно в социальном и информационном офсайде все и всех, что находится вне точек и их «точечного мира». Глобализация – это пуантилистский мир, точки которого связаны между собой огромной нематериальной («виртуальной») паутиной. Весьма символично, что термин «виртуальная реальность» появился в том же 1983 г., что и «глобализация».
Итак, «пространство» глобализации – это пространство, сжатое в точку или совокупность точечных миров. Но и время глобализации тоже есть время, сжатое во временнýю точку, в некий хроноквант. Резкое ускорение темпа жизни (до такой степени, что П.Вирилио предложил новую науку – дромологию, посвященную изучению скорости и ускорению времени) дробит цельное время на фрагменты. Это соответствует и фрагментарному характеру информации. Дробно-фрагментарным, точечным является время СМИ, ТВ, управления (менеджмента) большинством современных видов производства. В результате ориентации на момент, как пишет Х.Т.Эриксен, один момент деятельности и жизни поглощается другим, чтобы тут же быть поглощенным следующим и т.д.; причинные связи в восприятии ломаются, вместо них – простая последовательность и превращение человека в функцию момента, точки во времени. Эдакий хронопуантилистский мир. Как следствие, мы получаем совокупность пульсирующих временных точек, а не линию из множества точек, устраняющую одномерность, точечность в «двумерности».
Таким образом, и пространство и время глобализируемого мира носят одномерный, пуантилизированный характер, а весь этот мир, по меткому выражению того же Эриксена, превращается в огромный «Леголенд» со всеми, добавляю я, вытекающими из этого социальными последствиями. Главное из них – резкое качественное усиление позиций глобальной верхушки («глобалы» – З.Бауман, «космократия» – Д.Дюкло, «глобократии» – А.Фурсов) по отношению к массе остального населения, усиление невиданное в истории, поскольку мировые верхи, став глобальными, оперируют и существуют в пространстве, принципиально недоступном низам и средним слоям (которые постепенно вливаются в низы), а часто и невидимом ими. В этом плане глобализация есть социальная, а точнее гражданская «холодная» война особого рода, в которой военные по сути цели достигаются главным образом внешне мирными, невоенными средствами (информационная психологическая война, манипуляция с помощью СМИ, «медийных интеллектуалов», квазинауки и т.п.).
В последней четверти XX в. в условиях нарастания непредсказуемости, хаотичности мира, подрывающей веру не только в прогресс, но и просто в рациональное, получают все большее распространение религиозные, мистические и прочие иррациональные течения мысли. Поразительно, но происходит иррационализация и религиозная синкретизация даже светских и марксистских идейных систем, движений. Так, перуанская «Сендеро луминосо» («Светлый путь») – марксистская организация с маоистским уклоном, созданная университетским профессором А.Гусманом, в какой-то момент начала «модифицироваться» с помощью индейского милленаризма, а лидер организации стал рассматриваться в качестве реинкарнации последнего Великого Инки, убитого испанцами в 1572 г. Исследователи также отмечают использование мифов об Ангкоре «красными кхмерами». Можно привести и иные примеры, но и этих достаточно для иллюстрации общей тенденции.
В массовом бытовом сознании Запада указанной тенденции соответствует серьезный сдвиг от научной фантастики (science fiction) фэнтэзи (fantasy). В самой научной фантастике собственно научный, просвещенческо-рациональный элемент уменьшился и ослабился, а фэнтэзийный (т.е. по сути сказочный) усилился. Достаточно взглянуть на эволюцию Пола Андерсона, Гарри Гаррисона и многих других авторов, начинавших в 1950–1960-е годы в качестве классических научных фантастов.
Фэнтэзи – это не просто ненаучная фантастика. Если science fiction – это будущее в будущем, «будущее – как будущее», то фэнтези – это прошлое в будущем и как будущее. Это сказочная версия мира средневековья и древности, населенная драконами, гоблинами, эльфами, гномами, ликантропами и т.д., опрокинутая в будущее и часто лишь дополненная сверхсовременной техникой. И суть дела не меняется от того, что местом действия фэнтэзи может быть и космос, в котором летают фотонные звездолеты и совершаются «прыжки» через гиперпространство, и параллельные миры. Остается главное — сказочно-мистический ход происходящих событий. Именно в пользу этого склонилась чаша весов в 1980–1990-е годы. Отсюда – фантастический рост популярности с 1980-х «Властелина колец» Дж.Р.Р.Толкина, «поттеромания» 1990-х, огромная популярность ролевых игр (прежде всего в США) типа «Башен и драконов» («Dungeons and Dragons») и различных «Quests», а также мистических триллеров Стивена Кинга, Дина Кунца и др., вот уже почти четверть века сохраняющих свою популярность.
Поворот от науки к сказке и от Современности – к Средневековью и Древности (повторю, независимо от того, помещены ли они теперь в будущее, в космос или находятся в вымышленном мире, вроде Mystara World или Hallow world «Башен и Драконов») захватил не только массовую литературу и игры, но, естественно, и кино, чему в немалой степени способствовали возможности, предоставленные компьютером.
Компьютерная техника за последние двадцать пять лет совершила революцию (или контрреволюцию – кому как угодно) в кино, резко усилив тенденцию к потрясающей воображение зрелищности и существенно ослабив то, что связано с искусством, с творчеством режиссера и актера.
В кинематографе, типичном для Спилберга, Лукаса, Кэмерона и т.п. актер как таковой, актерская игра, режиссер в старом смысле слова практически не нужны. Нужны специалист по спецэффектам, компьютерщик, композитор. Остальное приложится. Так кино превращается в иной жанр, из него уходят литература и театр и остается шоу, гладиаторские бои конца XX в. и битвы с чудовищами.
Кино чудовищ, страшных инопланетян и борцов с ними потребовало героев и героинь (а следовательно, актеров и актрис) с иной, чем прежде, фактурой и внешностью. Герои и героини становились брутальнее. «Кому, – ехидно замечает О.Рейзен, – могло… прийти в голову, что по мере развития цивилизации уровень популярности киноидола окажется в пропорциональной (прямой, а не обратной) зависимости от его близости к палеолиту? Покуда ученые жизнь кладут, чтобы опровергнуть теорию Дарвина, кинематографисты осуществляют ее в обратном направлении: чем ближе физиономические данные актера к мохнатому предку, тем больше его шансы на успех. Узкие проваленные или скошенные лбы, сросшиеся брови, крошечные глазки, выпирающие челюсти – где вы, доктор Ломброзо?.. Полное отсутствие интеллекта». Шварцнеггер, Сталлоне (не худший вариант), Бред Питт, Том Хэнкс, Чак Норрис, Ник Нолти, Джон Траволта (в Европе – Депардье) заняли место Грегори Пека, Хэмфри Богарта, Марлона Брандо, Ива Монтана. Что осталось от прежнего типа? Де Ниро, Майкл Дуглас, Дастин Хофман, Аль Пачино. Все?
Еще более серьезные изменения «fight the monster» кино привнесло во внешний облик героинь, чему также немало поспособствовал феминизм (тоже бизнес, кстати). «Сумеречная зона» XX в. стала, похоже, и сумерками нормальной женской внешности в кино (и модельном бизнесе). Два последних десятилетия календарного XX в., пишет уже упоминавшаяся Рейзен, привели на киноэкран обилие «сомнительных с точки зрения определения пола фигур»: Сигурни Уивер, Джоди Фостер, Кэтлин Тёрнер, Линда Хэмилтон, Мариса Паредес, Кармен Маура, Франческа Нери и др. Сомнения в плане половой принадлежности возникают здесь по поводу не только внешности, но и поведения: бабцы-андрогины лихо расправляются с чудовищами, мордуют мужиков и друг друга. Одна сцена мордобоя с использованием приемов кун-фу и каратэ между героинями Рейчел Тикотин и Шарон Стоун в фильме «Вспомнить все» («Total recall», 1990 г., в заглавной мужской роли – Шварцнеггер) чего стоит.
Техника стала превращаться лишь в фон, вроде джунглей, саванн, прерий или буша в романах Майн Рида, Хаггарда, Буссенара или Сальгари. Реальными главными героями, вокруг и «по поводу» которых все крутится и с которыми сражаются, стали «чужие» (первый фильм – 1979 г.), чудовища из фильмов типа «Левиафан», «Хищник», «Нечто» и т.п. Помимо прочего, в «сумерки XX в.» произошла дерационализация научной фантастики с устранением из нее не только большей части научного элемента, но и такого идейного комплекса, как вера в прогресс, будь то научно-технический или социальный, в рациональную природу человека, в рациональное устройство мира. Таким образом, массовая литература и кино Запада последней четверти XX в. справили свои «поминки по Просвещению» (название замечательной книги Дж.Грэя). Однако эти поминки были частью более масштабных поминок, связанных с утратой в 1970-1980-е годы веры в прогресс и торжество рационального. И не случайно в 1992 г. выйдет книга Жана Гимпеля «Конец прогресса: технический упадок и кризис Запада»."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
Читайте "австрийцев"
Date: 2014-11-12 09:26 am (UTC)Давайте представим, что в средневековье появился кинематограф. Это и будет фэнтезийный Голливуд. Быдло есть быдло во все времена. Такова человеческая природа. Почитайте средневековую литературу для простонародья. Немецкие шванки, или сказки братьев Гримм, скандинавские "лживые" саги, апокрифические жития святых: мистика, мракобесие, хоррор, самый плотско-скотский секс. С удешевлением процесса копирования информации стало возможным обслуживать и их псевдо-духовные запросы. Это - рентабельно.
Другой вопрос в том, что здоровое общество (средний класс) оказалось бессильным противостоять этой мути.
А почему?
И вот тут открываем Хесуса Уэрта де Сото "Деньги, банковский кредит и экономические циклы", где можем почерпнуть много интересного о том, как безудержное печатание денег приводит к деиндустриализации, примитивизации производственной и, в конечном итоге, социальной структуры. С началом деиндустриализации США, прикрываемого лживыми концепциями "информационного" или "постиндустриального" общества, социальная ткань США начала на глазах расходиться, истлевать. А дальше процесс получил положительную и разрушительную обратную связь. Олигархия поддерживает философию промискуитета, ибо только политически активный средний класс может накинуть на неё узду, а так она сознательно способствует атомизации американского общества, его варваризации, а варваризация, в привлекательной обёртке Голливуда усугубляет распад социальных связей. Ещё лет 10 назад фильмов о геях было всего ничего, а сейчас - это целая индустрия! Качество гей-порно уже приближается к игровому кино. Выход из этой нисходящей спирали один - через катастрофу, когда сама жизнь смертью носителей нежизнеспосбных ценностей докажет правоту и непреходящую ценность вечных и таких банальных истин учения плотника из Назарета)))