Кшиштоф Занусси
Apr. 24th, 2019 03:02 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Знаете, из физики я вынес огромное уважение к тайне: физика постоянно общается с тайной. Мы видим, что то, что мы знаем, - это маленькая часть того, чего мы не знаем. Гуманитарные науки живут глубоко в своей гордыне, и им кажется, что все объяснено, что в общество можно проникнуть и увидеть его насквозь, можно понимать все процессы – это неправда. Даже для физиков некоторые процессы в человеческой жизни непонятны и необъяснимы, а искусство всегда рядом с необъяснимым. В искусстве то же: если есть тайна - есть глубина и правда, а если тайны нет, если все объясняется, как в криминальном романе, великого искусства уже не будет."
- Вы не думаете, что именно от человека зависит, чем он будет заниматься? Человек ведь сам делает выбор. У вас тоже – изначально физика, затем философия и лишь после этого режиссура.
— Это правда, но я прошел долгий путь, так как долго искал себя. Искал и нашел. Не всем повезло, не все открыли в себе возможность и желание поиска. Не все открыли в себе какой-то талант, свой талант. Я считаю, что определенным талантом Бог наградил каждого – нет бесталанных людей. Даже уборщица может быть талантливой; а я встречаю много уборщиц, наблюдаю за ними и знаю, что есть такие, которые делают свою работу интеллигентно, вкладывают себя, и от них в этот момент глаз не оторвать, но большинство ведь убирает бездарно.
Свое призвание можно найти в любом деле, но надо искать – искать, а не сдаваться. Если человек свое призвание не нашел, тогда он теряет жизнь, прожигает ее, а это очень опасно: большинство людей, занимаясь нелюбимым делом, просто теряют время, теряют себя, а все, что находят в данном случае – несчастье, раздражение и постоянную неудовлетворенность.
- Вы долго искали? Мне интересен сам процесс. Как долго вы "прощупывали" те сферы, в которых вы были, - физика, философия, и как, в конце концов, пришли к режиссуре? Это было понимание того, что надо искать: вы понимали, что там не ваше, а где-то ваше, и всячески к этому шли? Надолго ли затянулся у вас этот процесс?
— Вы представляете себе его довольно точно. Это было десять лет: десять лет я учился на разных факультетах в университете, потом в киношколе, и не знал, мое это или не мое. Это были страшные времена. Я знаю, что сейчас нас читает молодежь, а я всегда говорю молодым: не бойтесь, хуже, чем есть, уже не будет. Лучший период нашей жизни – это юность. Он лучший, но самый сложный…
- Почему?
— Потому что есть неуверенность, потому что в молодом возрасте мы еще не знаем устройство этого мира, жизни, - мы все должны проверить на себе, на это необходимо время, а время уходит. Есть наследие, результат решений, принятых ранее: мы влюбились не в того человека, начали работать не в том месте, мы развивали наш характер, делая ставки не на те внутренние особенности... После чего приходилось делать "работу над ошибками", что всегда сложно и занимает дополнительное время на исправление ситуации. А время лукаво, оно уходит. Поэтому я и называю молодость временем огромного напряжения. Легче становится уже с годами, с опытом. Поэтому, повторюсь, не бойтесь: хуже, чем сейчас, вам, молодым, уже не будет.
- Но для того, чтобы стало легче, нужно хотеть искать…
— Если я упал в воду и не хочу выплыть – я утону.
- Но ведь хотят-то не все.
— И тонут. Я видел много "утопленников". Живые утопленники – люди, которые проиграли жизнь, хотя все еще молоды. Это страшно.
Есть предмет, придуманный мной, - "Стратегия жизни", который я преподаю в политехническом институте. Лекции в форме докладов. Кстати, меня приглашают с ними в Америку: есть сейчас такая мода на авторские доклады. Так вот, я показываю отрывки из моих картин, но не для того, чтобы говорить о кино, а для того, чтобы на примере героев моих фильмов показывать, как люди относятся к несправедливости, к различным жизненным обстоятельствам, как они решают проблемы, анализируют их, стоят перед выбором: простить и забыть или не прощать и помнить, растрачивая себя на ненависть? Здесь простых ответов нет, но задуматься над этим стоит.
- В молодости вы были таким же ищущим?
— Знаете, условия моей жизни не оставили мне никакого выбора: если бы я не был ищущим, я бы не был тем, кем стал. Я пережил войну; это очень страшные воспоминания, детские воспоминания – мне было пять лет, когда война окончилась, но даже в том возрасте остались неизгладимые впечатления, я думал о том, что со мной может произойти то, что произошло с другими; что жизнь – это тоже исключение, а смерть – норма, и то, что мы живы, - уже благо, за которое человек ответственен.
Я пережил войну, мои родители пережили, хотя жизни наши были в постоянной опасности - по нам стреляли. Поэтому я всегда задавался вопросом: если я пережил войну, остался жить, то в чем смысл моей жизни? Ради чего? Я до сих пор задаюсь этим вопросом. Я пожилой человек, люди ведь не любят пенсионеров, говорят, мол, пенсионеры их давят, тянут вниз…
- Вы считаете себя пенсионером? Пенсионер Кшиштоф Занусси…
— Я никогда пенсии не получал, но я всегда думаю: надо оправдать свое существование, оправдать то, что мне 71 год, и я еще здоров. Значит, это не просто так, не просто так мне даны силы и мозг, который работает в моем возрасте, значит, мне нужно не только использовать свои возможности для самого себя, но своими действиями, решениями, работой оправдать то, что я жив и еще способен принести пользу.
- Из вашего рассказа я понял, что после войны у вас поменялось отношение к смерти.
— Смерть была вокруг меня, от этих воспоминаний невозможно уйти, забыть. Тогда я понял, что со смертью надо общаться…
- Как говорил Ремарк, смерть надо уважать.
— Это правда. Самое страшное – быть трусом и жить, как будто смерти не было, как будто другие умирают, а меня это не касается. Нет, это касается всех. Вопрос в другом: как общаться со смертью? Ответ у каждого свой, но не общаться, не замечать, не уважать смерть опасно.
- На днях состоится премьера вашего спектакля "Дева и Смерть". О чем она?
— Хотя пьеса создана в Южной Америке чилийцем, она имеет свой универсальный характер. В Польше я тоже ее ставил и заметил, что у нас она тоже вызывает совсем другие мысли. Мой коллега Роман Полански посмотрел ее на английском, и для него она тоже имела свое значение, на что-то в своей личной жизни он, благодаря этой пьесе обратил внимание. Пьеса о том, как справиться с несправедливостью, как жить с тем, когда зло побеждает, остается без наказания, что с этим делать…
- А что делать?
— В пьесе я попытался ответить на этот вопрос. Человек что-то в себе убивает, если пробует забыть несправедливость и зло. Многие думают, что простить можно, если человек просит прощения, то есть он осознал и раскаялся. А что делать, если тот, кто сделал зло, прощения не просит, не признает себя виновным? В этом случае справедливость гораздо важнее. Я объясню. Вы знаете, вся Европа имеет христианские корни, где у милосердия особая роль. И милосердие, на мой взгляд, идет в связке со справедливостью. Уверен, что можно простить, когда человек даже не признался, не покаялся, не понял, что он сделал другому человеку. В этом сила того, кто прощает.
- Со многими актерами вы работаете впервые. Скажите, в какой момент происходит ощущение и открытие актера для режиссера? В какой момент они начинают вам доверять?
— Сложно сказать, потому что в разных странах по-разному. И актеры это лучше знают. Но самое важное для меня – любить актеров.
- Вы их любите?
— Я должен над этим работать, потому что это не дано мне природой. Часто у меня есть нетерпение, раздражение к актерам, а всего этого быть не должно.
- И вы выражаете раздражение?
— Это проблема самоцензуры: я должен этого не допускать. Я не могу быть спонтанным. Человек вообще не должен быть спонтанным. Я ненавижу спонтанных людей, потому что они не думают о других. Едут люди с похорон, а кто-то спонтанно радостный – это неприятно. Культурный человек почувствует, что его радость неуместна, и надо на это обращать внимание, смотреть на другого человека, а не на себя. Так и в искусстве. От этого зависит, откроется ли актер, почувствует, что я стою на его стороне, что он мне нравится как человек, как художник. Если он это почувствует, сможет открыться, доверять и со-творчество получится.
- Последнее слово у нас всегда за гостями…
— Друзья, жизнь нам дана одна, и в этой жизни нужно постоянно проверять, не теряю ли я времени, хорошо ли использую возможность, которую дает мне жизнь. Не сдавайтесь, даже если тяжело. Если я чувствую страх, ощущение того, что могу проиграть жизнь, я собираюсь с силами, чтобы бороться, чтобы эта жизнь была наполнена смыслом. Не нужно соглашаться со своими неудачами, не нужно их бояться!
***
- Толерантность. Ваше отношение к этому понятию?
— Толерантность — не мое слово. Культура ее не знает. Добру она не нужна, а со злом не надо быть толерантным. Человек культуры, которая стремится понять, а, следовательно, полюбить другого человека, никогда не будет говорить о терпимости, ведь любовь выше это понятие. Толерантность — это дрессировка . У меня дома живет девять собак-лабрадоров, у которых развиты охотничьи инстинкты, и мне не раз приходилось платить штрафы за растерзанных кур. С помощью дубины я добился того, что мои псы стали толерантны к курам, но как добиться, чтобы они их полюбили, я не знаю.
- Что скажете о противостоянии глобализма и антиглобализма?
— Это все на уровне поп-культуры. Еще ни разу не видел по-настоящему глубокого ни глобализма, ни антиглобалистов. Хотя в реальности есть огромные проблемы, которым действительно нужно сопротивляться. Надо противостоять эгоизму и безответственности крупного капитала, разрушению природы. Но часто идеализм молодых людей оказывается на службе в чьих-то интересов.
- Ваше определение свободы?
— Свободным можно быть и в тюрьме. А несвободным — на посту президента страны или директора банка. Это дело внутреннее. Если находишь мир со своей совестью — это и есть свобода. Конечно, человек имеет свои гены, на нее давит общество, происходит зомбирование, но только от человека зависит сопротивление этому всему. Мы должны противостоять ему в данных нам пределах.
- Вы не устаете повторять, что задача искусства — поиск правды и красоты. Это актуально во все эпохи?
— Поиск правды, добра и красоты — это суть и единственная задача искусства. Эта мысль принадлежит Аристотелю. Оно пробуждает совесть, гармонизирует хаос. Ибо человеку нужна помощь. Часто жизнь представляется нам бессмысленным, но под влиянием искусства мы можем хоть немного прояснить для себя его смысл. Даже когда искусство показывает Некраса, это вызывает тоску по красоте.
Сегодня проблема в том, что оно обычно ничего не выражает, в нем напрочь отсутствует мировоззрение, но надеюсь, это временное явление, это не навсегда. Некоторые виды искусства сейчас оказались в тупике, например, изобразительные. Высокая музыка ушла в тень, а популярная заполонила все пространство.
И в кино ситуация неутешительная. Еще лет 30 назад его речь была куда ярче, мощнее, разнообразнее. И зрители были более образованны. Ведь на картины Бергмана, Феллини, Антониони ходила широкая аудитория. Сегодня большинство фильмов — для примитивной публики. Такое кино было всегда, но сейчас оно преобладает. Экранная индустрия не чувствует своей миссии, она выпускает только то, что люди купят. Никто зрителя не воспитывает. Ну что же, иногда приходится и подождать. Эль Греко ждал два века, Баха забыли, и если бы не Мендельсон … А сейчас говорят, что его творчество — одно из доказательств существования Бога. Вот только не знаю, могут ждать кинокартины .
Если речь о телевидении, то везде в мире оно имеет довольно низкий уровень. Я редко смотрю сериалы, потому что это монтаж случайных бессмысленных эпизодов. Они разрушают основы, заложенные эллинами. Древнегреческая трагедия построена на решающих моментах жизни как кульминации нашего существования.
***
- В ваших фильмах много экзистенциальных вопросов: конфликт жизненных ценностей, материального и духовного. Скажите, а человек вообще может жить без конфликтов?
— Конфликт — это одно из основополагающих явлений жизни вообще. Он существует не только в человеческой жизни, он существует в самой природе. Спокойная, размеренная жизнь совершенно без конфликтов возможна только в сумасшедшем доме, вот там все гармонично и спокойно. Даже в Тибете, который западный человек наивно рисует как место благости и спокойствия, монахи живут в постоянном внутреннем конфликте и противоречиях. Поэтому мечтать о том, что в наших жизнях когда-нибудь воцарится полнейший покой и спокойствие, довольно глупо.
- Через все ваше творчество проходит тема религии и веры. По вашему мнению, существует ли сейчас кризис клерикальности, когда вера подменяется некой ритуальностью, некими атрибутами, работающими больше на институт церкви, чем на самого верующего человека?
— Да, такая проблема есть. Но кризис присутствует не только в самом институте церкви. Кризис присутствует и в душах людей, которые часто занимаются подменой своей собственной веры ритуалами. Ложь — вот одна из главных проблем нынешнего общества. Мы все лжем понемногу, даже во имя благих целей, все дело в степени концентрации лжи. А она стала очень велика в последнее время. И поэтому, когда человек лжет сам себе, что он верующий, добропорядочный христианин, но при этом совершает неблагие поступки, прикрываясь своей ритуальностью, это не тот путь развития духовности цивилизации, который мне хотелось бы видеть. Без лжи невозможно прожить, нужно признать, но когда она становится основой жизни, это может постепенно превратиться в катастрофу.
- Вернемся к кино. Не кажется ли вам, что современный кинематограф с точки зрения осмысленности своего контента переживает глубочайший кризис? Содержание принесено в жертву форме, спецэффектам и компьютерной графике?
— Да, такая ситуация присутствует сейчас. Дело в том, что возросший уровень жизни, о котором мы говорили только что, диктует свои правила, и в них во главу угла становится развлекательность, а не размышления о жизни или о неких других художественных аспектах. То, что происходит сейчас, — это карнавал, сплошные декорации, за которыми мало смысла. Но это довольно естественный процесс. После всплеска всегда следует затухание. Так и произошло с кинематографом. После периода великих шедевров Феллини и Тарковского пришло время сплошного и бездумного развлечения. Значит, нам стоит ждать следующего витка думающего кино, наполненного смыслом.
- На мастер-классе вы рассказали случай, когда один американский студент задал вопрос Андрею Тарковскому: «Как мне стать счастливым?» На что мэтр ответил: «А зачем вам счастье?» Такая вот дзен-буддистская позиция. Находит ли она отклик у вас?
— Это не только дзен-буддистская, это еще и христианская позиция. Жизнь нужно воспринимать такой, какая она есть, и не строить иллюзий. К тому же именно в этом конкретном случае видна разница в понимании счастья у разных народов. Это так называемые трудности перевода. Дело в том, что английское слово happiness и русское «счастье» имеет довольно разные смыслы. Английское happiness может означать конкретно бытовые условия жизни и совершенно конкретные вещи, а «счастье» по-русски — это скорее некое метафизическое понятие, которое говорит о состоянии души. Например, у одной авиакомпании есть слоган Happy to fly, и это означает конкретно комфортные условия быта. Я не вижу в слове «счастье» такую коннотацию. Но я принимаю и понимаю оба эти понимания: «счастье» и happiness.
***
- В последнее время фильмы, которые занимают первые места на самых значимых европейских фестивалях, имеют яркую социальную окрашенность, они о жизни меньшинств, эмигрантов...
— Да, и гомосексуалистов… Это модно. А вспомните, кто в последнее время получает Нобелевскую премию по литературе? Если ее получает госпожа Елинек или Дарио Фо – то можно понять, за какие ценности сегодня награждают. Это дань моде. Результат влияния постмодернизма, который заявил, что общезначимых ценностей не бывает.
- Вредит ли, на ваш взгляд, такая остросоциальная направленность кино как искусству? Ведь, например, о шедеврах мирового кино сложно сказать, что они сфокусированы именно на социальных проблемах. Например, при всей своей «социальности», «Ночи Кабирии» Феллини – это не о «проблемах проституток», а о чем-то большем.
— Верно. Сама по себе остросоциальность не вредит кино. Вредит скорее отсутствие мудрости. И поверхностность – самая серьезная болезнь массового общества.
- В своих фильмах и интервью вы также затрагиваете еще одну важную проблему современного общества – проблему тотального дефицита времени. Сегодня люди часто оказываются неспособными полноценно вчувствоваться в мгновения своей жизни, осознавать течение времени. Время летит для них крайне быстро, и при этом часто незаметно, неосознанно.
— Да, организация времени – это очень важная культурная проблема. Например, восточные общества, которые сейчас догоняют Запад по уровню развития, учатся и новым техникам распоряжаться временем. Речь идет не о Японии, Корее или даже Китае, а скорее о России и сельской культуре, в которой время тянется без конца. Традиция, уклад жизни – все это строго нормировало время. На разные виды деятельности время выделялось в определенной пропорции. Но сейчас прежний опыт поколений оказывается невостребованным. Ведь приходят новые виды транспорта, новые виды массовой коммуникации, которыми мы пользуемся впервые и вынуждены сами изобретать способы работы со временем без опоры на традицию. Человек сегодня получает из городской среды огромное количество импульсов, на которые вынужден отвечать.
- Пьеса Альбера Камю «Недоразумение», которую вы сейчас ставите, была написана во время Второй мировой войны. Ее сюжет перекликается с античными трагедиями – будучи не узнанным родной матерью и сестрой, главный герой погибает от их рук. В ней звучат и ключевые проблемы экзистенциализма – способность делать решительный выбор и нести за него ответственность. Что в этой пьесе привлекло вас как режиссера, показалось особенно актуальным сегодня?
— Для меня в этой пьесе ключевым является открытие, которое европейцы сделали во время войны, – осознание зверства, находящегося в сердцевине человеческой природы. В пьесе очень ясно сказано, что аутентично в человеке именно дурное, зверское. И потому эта пьеса – отличное противоядие против риторики, которая сейчас вошла в моду, риторики, которая говорит о том, что человеку необходимо во что бы то ни стало «выразить себя», против культа нашего эго. Если выражение себя – это эгоизм, это вред для других, то себя лучше не выражать.
Одна из главных героинь пьесы, Марта, убивающая своего брата, с одной стороны стремится к счастью, пытается силой прорваться к нему и, в то же время, хочет лишиться души. Хочет жить пустая. Надеется, что ей так будет легче. Конечно, это самообман, и автор об этом откровенно говорит. Такая невозможность чувств – болезнь нашего времени. Зацикленность на своем эго, которая приводит к тому, что люди способны испытывать чувства только по поводу самих себя. От других они с радостью избавились бы вообще.
***
- Господин Занусси, каково режиссеру-христианину жить в современном мире и, в частности, в мире кино?
— Ответ придется начать ab ovo – от яйца, с самого начала, с того, чем христианское мировоззрение отличается от любого другого гуманистического светского мировоззрения. Для христиан основой основ является заповедь любви – заповедь исключительная, которой нет в других религиях в таком виде, в каком она предстает в христианстве. И эту любовь мы пониманием как стремление к благу другого человека. Это очень трудная заповедь, потому что естественным образом, по своей природе, человек ориентируется на свое личное благо. Каждое живое существо эгоистично, потому что хочет продолжить себя в будущих поколениях и получить для себя максимум выгоды и удовольствия во время своего существования.
Между тем христианин ставит перед собой иную задачу. И даже с учетом того, что он никогда ее идеально до конца не выполняет, но заповедь любви организует его жизнь. Без любви христианство пусто. Оно начинается с деятельного желания блага ближнему.
- А где граница этого компромисса?
— Все мои фильмы рассказывают о том, как человек пытается найти эту границу – между личным интересом, личной выгодой, личным удовольствием и небывало трудным требованием любви к ближнему. И это случается каждый день на протяжении всей жизни, когда мы собственные интересы противопоставляем общему благу. Чтобы оно победило, мы должны проявить героическую стойкость. Но важно, чтобы эта стойкость была соразмерна нашим возможностям. Если наша стойкость становится чрезмерной, то нас не только пожирает гордыня, но и потом – наша слабость. Потому что нельзя делать добро, о котором мы потом будем сожалеть, нельзя насаждать добро насильно, в экзальтации, в состоянии увлечения – позже наступит время рефлексии, и человек тогда будет не в состоянии вынести своего геройства, того, что он сделал.
- После процессов, начало которых связывают обычно с падением Берлинской стены, у христиан Центральной и Восточной Европы возникло больше возможностей для проповеди веры в обществах, в которых они живут, и утверждения в них христианских ценностей. Насколько эта миссия, на ваш взгляд, была успешной?
— Это очень трудно оценить, потому что нам придется проводить сравнение с чем-то гипотетическим. Всегда можно сказать, что могло бы быть лучше, и всегда можно сказать, что могло бы быть хуже.
Я думаю, что в ряде случаев – по крайней мере, в моей стране, в Польше – нам это не удалось. Мы, христиане, стали хуже, чем были в те времена, когда боролись за свободу. Тогда было легче выбрать между добром и злом в ситуации полярного противостояния, а сегодня перед нами вместо "нуля" и "единицы" простирается длинная шкала компромиссов и полутонов. Оказалось, что часть наших братьев, наших единоверцев окопалась на позициях "малой веры", которые выглядят как фундаментализм, поскольку фундаментализм это как раз и есть "малая вера", которая придирается к мелочам, вещам внешним, формальным, и отравляет сущность любви, которая требует совсем других решений.
И я сейчас знаю христиан, которые излучают ненависть, хотя Евангелие призывает любить ближнего, причем не только друзей своих, но и врагов, и подставлять другую щеку, на что некоторые христиане уже просто не способны.
- Вы часто бываете в России – по делам или по зову сердца?
— У меня по-прежнему огромные планы, связанные с Россией. В ближайшее время собираюсь поехать на кинофестивали в Иркутск и Выборг. Вообще, раз в месяц-полтора я бываю в России. Хотя, должен признать, эта страна не очень удобна для иностранца, я знаю в мире более комфортные места, но готов терпеть неудобства, поскольку радуюсь встречам с людьми. Вот что я в России люблю больше всего — широко распространенную, особенно среди интеллигенции, способность задавать непрагматичные, вечные вопросы о смысле жизни, о мире: является ли он хаотичным или скрывает в себе некий потаенный порядок, установленный Творцом… Это — лучшая сторона России. Есть другие, плохие, которые я очень не люблю, но вот это меня всегда впечатляет.
Originally posted by![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
lev_semerkin at «Инородное тело», К.Занусси, Польша, 2014г.
- Вы не думаете, что именно от человека зависит, чем он будет заниматься? Человек ведь сам делает выбор. У вас тоже – изначально физика, затем философия и лишь после этого режиссура.
— Это правда, но я прошел долгий путь, так как долго искал себя. Искал и нашел. Не всем повезло, не все открыли в себе возможность и желание поиска. Не все открыли в себе какой-то талант, свой талант. Я считаю, что определенным талантом Бог наградил каждого – нет бесталанных людей. Даже уборщица может быть талантливой; а я встречаю много уборщиц, наблюдаю за ними и знаю, что есть такие, которые делают свою работу интеллигентно, вкладывают себя, и от них в этот момент глаз не оторвать, но большинство ведь убирает бездарно.
Свое призвание можно найти в любом деле, но надо искать – искать, а не сдаваться. Если человек свое призвание не нашел, тогда он теряет жизнь, прожигает ее, а это очень опасно: большинство людей, занимаясь нелюбимым делом, просто теряют время, теряют себя, а все, что находят в данном случае – несчастье, раздражение и постоянную неудовлетворенность.
- Вы долго искали? Мне интересен сам процесс. Как долго вы "прощупывали" те сферы, в которых вы были, - физика, философия, и как, в конце концов, пришли к режиссуре? Это было понимание того, что надо искать: вы понимали, что там не ваше, а где-то ваше, и всячески к этому шли? Надолго ли затянулся у вас этот процесс?
— Вы представляете себе его довольно точно. Это было десять лет: десять лет я учился на разных факультетах в университете, потом в киношколе, и не знал, мое это или не мое. Это были страшные времена. Я знаю, что сейчас нас читает молодежь, а я всегда говорю молодым: не бойтесь, хуже, чем есть, уже не будет. Лучший период нашей жизни – это юность. Он лучший, но самый сложный…
- Почему?
— Потому что есть неуверенность, потому что в молодом возрасте мы еще не знаем устройство этого мира, жизни, - мы все должны проверить на себе, на это необходимо время, а время уходит. Есть наследие, результат решений, принятых ранее: мы влюбились не в того человека, начали работать не в том месте, мы развивали наш характер, делая ставки не на те внутренние особенности... После чего приходилось делать "работу над ошибками", что всегда сложно и занимает дополнительное время на исправление ситуации. А время лукаво, оно уходит. Поэтому я и называю молодость временем огромного напряжения. Легче становится уже с годами, с опытом. Поэтому, повторюсь, не бойтесь: хуже, чем сейчас, вам, молодым, уже не будет.
- Но для того, чтобы стало легче, нужно хотеть искать…
— Если я упал в воду и не хочу выплыть – я утону.
- Но ведь хотят-то не все.
— И тонут. Я видел много "утопленников". Живые утопленники – люди, которые проиграли жизнь, хотя все еще молоды. Это страшно.
Есть предмет, придуманный мной, - "Стратегия жизни", который я преподаю в политехническом институте. Лекции в форме докладов. Кстати, меня приглашают с ними в Америку: есть сейчас такая мода на авторские доклады. Так вот, я показываю отрывки из моих картин, но не для того, чтобы говорить о кино, а для того, чтобы на примере героев моих фильмов показывать, как люди относятся к несправедливости, к различным жизненным обстоятельствам, как они решают проблемы, анализируют их, стоят перед выбором: простить и забыть или не прощать и помнить, растрачивая себя на ненависть? Здесь простых ответов нет, но задуматься над этим стоит.
- В молодости вы были таким же ищущим?
— Знаете, условия моей жизни не оставили мне никакого выбора: если бы я не был ищущим, я бы не был тем, кем стал. Я пережил войну; это очень страшные воспоминания, детские воспоминания – мне было пять лет, когда война окончилась, но даже в том возрасте остались неизгладимые впечатления, я думал о том, что со мной может произойти то, что произошло с другими; что жизнь – это тоже исключение, а смерть – норма, и то, что мы живы, - уже благо, за которое человек ответственен.
Я пережил войну, мои родители пережили, хотя жизни наши были в постоянной опасности - по нам стреляли. Поэтому я всегда задавался вопросом: если я пережил войну, остался жить, то в чем смысл моей жизни? Ради чего? Я до сих пор задаюсь этим вопросом. Я пожилой человек, люди ведь не любят пенсионеров, говорят, мол, пенсионеры их давят, тянут вниз…
- Вы считаете себя пенсионером? Пенсионер Кшиштоф Занусси…
— Я никогда пенсии не получал, но я всегда думаю: надо оправдать свое существование, оправдать то, что мне 71 год, и я еще здоров. Значит, это не просто так, не просто так мне даны силы и мозг, который работает в моем возрасте, значит, мне нужно не только использовать свои возможности для самого себя, но своими действиями, решениями, работой оправдать то, что я жив и еще способен принести пользу.
- Из вашего рассказа я понял, что после войны у вас поменялось отношение к смерти.
— Смерть была вокруг меня, от этих воспоминаний невозможно уйти, забыть. Тогда я понял, что со смертью надо общаться…
- Как говорил Ремарк, смерть надо уважать.
— Это правда. Самое страшное – быть трусом и жить, как будто смерти не было, как будто другие умирают, а меня это не касается. Нет, это касается всех. Вопрос в другом: как общаться со смертью? Ответ у каждого свой, но не общаться, не замечать, не уважать смерть опасно.
- На днях состоится премьера вашего спектакля "Дева и Смерть". О чем она?
— Хотя пьеса создана в Южной Америке чилийцем, она имеет свой универсальный характер. В Польше я тоже ее ставил и заметил, что у нас она тоже вызывает совсем другие мысли. Мой коллега Роман Полански посмотрел ее на английском, и для него она тоже имела свое значение, на что-то в своей личной жизни он, благодаря этой пьесе обратил внимание. Пьеса о том, как справиться с несправедливостью, как жить с тем, когда зло побеждает, остается без наказания, что с этим делать…
- А что делать?
— В пьесе я попытался ответить на этот вопрос. Человек что-то в себе убивает, если пробует забыть несправедливость и зло. Многие думают, что простить можно, если человек просит прощения, то есть он осознал и раскаялся. А что делать, если тот, кто сделал зло, прощения не просит, не признает себя виновным? В этом случае справедливость гораздо важнее. Я объясню. Вы знаете, вся Европа имеет христианские корни, где у милосердия особая роль. И милосердие, на мой взгляд, идет в связке со справедливостью. Уверен, что можно простить, когда человек даже не признался, не покаялся, не понял, что он сделал другому человеку. В этом сила того, кто прощает.
- Со многими актерами вы работаете впервые. Скажите, в какой момент происходит ощущение и открытие актера для режиссера? В какой момент они начинают вам доверять?
— Сложно сказать, потому что в разных странах по-разному. И актеры это лучше знают. Но самое важное для меня – любить актеров.
- Вы их любите?
— Я должен над этим работать, потому что это не дано мне природой. Часто у меня есть нетерпение, раздражение к актерам, а всего этого быть не должно.
- И вы выражаете раздражение?
— Это проблема самоцензуры: я должен этого не допускать. Я не могу быть спонтанным. Человек вообще не должен быть спонтанным. Я ненавижу спонтанных людей, потому что они не думают о других. Едут люди с похорон, а кто-то спонтанно радостный – это неприятно. Культурный человек почувствует, что его радость неуместна, и надо на это обращать внимание, смотреть на другого человека, а не на себя. Так и в искусстве. От этого зависит, откроется ли актер, почувствует, что я стою на его стороне, что он мне нравится как человек, как художник. Если он это почувствует, сможет открыться, доверять и со-творчество получится.
- Последнее слово у нас всегда за гостями…
— Друзья, жизнь нам дана одна, и в этой жизни нужно постоянно проверять, не теряю ли я времени, хорошо ли использую возможность, которую дает мне жизнь. Не сдавайтесь, даже если тяжело. Если я чувствую страх, ощущение того, что могу проиграть жизнь, я собираюсь с силами, чтобы бороться, чтобы эта жизнь была наполнена смыслом. Не нужно соглашаться со своими неудачами, не нужно их бояться!
***
- Толерантность. Ваше отношение к этому понятию?
— Толерантность — не мое слово. Культура ее не знает. Добру она не нужна, а со злом не надо быть толерантным. Человек культуры, которая стремится понять, а, следовательно, полюбить другого человека, никогда не будет говорить о терпимости, ведь любовь выше это понятие. Толерантность — это дрессировка . У меня дома живет девять собак-лабрадоров, у которых развиты охотничьи инстинкты, и мне не раз приходилось платить штрафы за растерзанных кур. С помощью дубины я добился того, что мои псы стали толерантны к курам, но как добиться, чтобы они их полюбили, я не знаю.
- Что скажете о противостоянии глобализма и антиглобализма?
— Это все на уровне поп-культуры. Еще ни разу не видел по-настоящему глубокого ни глобализма, ни антиглобалистов. Хотя в реальности есть огромные проблемы, которым действительно нужно сопротивляться. Надо противостоять эгоизму и безответственности крупного капитала, разрушению природы. Но часто идеализм молодых людей оказывается на службе в чьих-то интересов.
- Ваше определение свободы?
— Свободным можно быть и в тюрьме. А несвободным — на посту президента страны или директора банка. Это дело внутреннее. Если находишь мир со своей совестью — это и есть свобода. Конечно, человек имеет свои гены, на нее давит общество, происходит зомбирование, но только от человека зависит сопротивление этому всему. Мы должны противостоять ему в данных нам пределах.
- Вы не устаете повторять, что задача искусства — поиск правды и красоты. Это актуально во все эпохи?
— Поиск правды, добра и красоты — это суть и единственная задача искусства. Эта мысль принадлежит Аристотелю. Оно пробуждает совесть, гармонизирует хаос. Ибо человеку нужна помощь. Часто жизнь представляется нам бессмысленным, но под влиянием искусства мы можем хоть немного прояснить для себя его смысл. Даже когда искусство показывает Некраса, это вызывает тоску по красоте.
Сегодня проблема в том, что оно обычно ничего не выражает, в нем напрочь отсутствует мировоззрение, но надеюсь, это временное явление, это не навсегда. Некоторые виды искусства сейчас оказались в тупике, например, изобразительные. Высокая музыка ушла в тень, а популярная заполонила все пространство.
И в кино ситуация неутешительная. Еще лет 30 назад его речь была куда ярче, мощнее, разнообразнее. И зрители были более образованны. Ведь на картины Бергмана, Феллини, Антониони ходила широкая аудитория. Сегодня большинство фильмов — для примитивной публики. Такое кино было всегда, но сейчас оно преобладает. Экранная индустрия не чувствует своей миссии, она выпускает только то, что люди купят. Никто зрителя не воспитывает. Ну что же, иногда приходится и подождать. Эль Греко ждал два века, Баха забыли, и если бы не Мендельсон … А сейчас говорят, что его творчество — одно из доказательств существования Бога. Вот только не знаю, могут ждать кинокартины .
Если речь о телевидении, то везде в мире оно имеет довольно низкий уровень. Я редко смотрю сериалы, потому что это монтаж случайных бессмысленных эпизодов. Они разрушают основы, заложенные эллинами. Древнегреческая трагедия построена на решающих моментах жизни как кульминации нашего существования.
***
- В ваших фильмах много экзистенциальных вопросов: конфликт жизненных ценностей, материального и духовного. Скажите, а человек вообще может жить без конфликтов?
— Конфликт — это одно из основополагающих явлений жизни вообще. Он существует не только в человеческой жизни, он существует в самой природе. Спокойная, размеренная жизнь совершенно без конфликтов возможна только в сумасшедшем доме, вот там все гармонично и спокойно. Даже в Тибете, который западный человек наивно рисует как место благости и спокойствия, монахи живут в постоянном внутреннем конфликте и противоречиях. Поэтому мечтать о том, что в наших жизнях когда-нибудь воцарится полнейший покой и спокойствие, довольно глупо.
- Через все ваше творчество проходит тема религии и веры. По вашему мнению, существует ли сейчас кризис клерикальности, когда вера подменяется некой ритуальностью, некими атрибутами, работающими больше на институт церкви, чем на самого верующего человека?
— Да, такая проблема есть. Но кризис присутствует не только в самом институте церкви. Кризис присутствует и в душах людей, которые часто занимаются подменой своей собственной веры ритуалами. Ложь — вот одна из главных проблем нынешнего общества. Мы все лжем понемногу, даже во имя благих целей, все дело в степени концентрации лжи. А она стала очень велика в последнее время. И поэтому, когда человек лжет сам себе, что он верующий, добропорядочный христианин, но при этом совершает неблагие поступки, прикрываясь своей ритуальностью, это не тот путь развития духовности цивилизации, который мне хотелось бы видеть. Без лжи невозможно прожить, нужно признать, но когда она становится основой жизни, это может постепенно превратиться в катастрофу.
- Вернемся к кино. Не кажется ли вам, что современный кинематограф с точки зрения осмысленности своего контента переживает глубочайший кризис? Содержание принесено в жертву форме, спецэффектам и компьютерной графике?
— Да, такая ситуация присутствует сейчас. Дело в том, что возросший уровень жизни, о котором мы говорили только что, диктует свои правила, и в них во главу угла становится развлекательность, а не размышления о жизни или о неких других художественных аспектах. То, что происходит сейчас, — это карнавал, сплошные декорации, за которыми мало смысла. Но это довольно естественный процесс. После всплеска всегда следует затухание. Так и произошло с кинематографом. После периода великих шедевров Феллини и Тарковского пришло время сплошного и бездумного развлечения. Значит, нам стоит ждать следующего витка думающего кино, наполненного смыслом.
- На мастер-классе вы рассказали случай, когда один американский студент задал вопрос Андрею Тарковскому: «Как мне стать счастливым?» На что мэтр ответил: «А зачем вам счастье?» Такая вот дзен-буддистская позиция. Находит ли она отклик у вас?
— Это не только дзен-буддистская, это еще и христианская позиция. Жизнь нужно воспринимать такой, какая она есть, и не строить иллюзий. К тому же именно в этом конкретном случае видна разница в понимании счастья у разных народов. Это так называемые трудности перевода. Дело в том, что английское слово happiness и русское «счастье» имеет довольно разные смыслы. Английское happiness может означать конкретно бытовые условия жизни и совершенно конкретные вещи, а «счастье» по-русски — это скорее некое метафизическое понятие, которое говорит о состоянии души. Например, у одной авиакомпании есть слоган Happy to fly, и это означает конкретно комфортные условия быта. Я не вижу в слове «счастье» такую коннотацию. Но я принимаю и понимаю оба эти понимания: «счастье» и happiness.
***
- В последнее время фильмы, которые занимают первые места на самых значимых европейских фестивалях, имеют яркую социальную окрашенность, они о жизни меньшинств, эмигрантов...
— Да, и гомосексуалистов… Это модно. А вспомните, кто в последнее время получает Нобелевскую премию по литературе? Если ее получает госпожа Елинек или Дарио Фо – то можно понять, за какие ценности сегодня награждают. Это дань моде. Результат влияния постмодернизма, который заявил, что общезначимых ценностей не бывает.
- Вредит ли, на ваш взгляд, такая остросоциальная направленность кино как искусству? Ведь, например, о шедеврах мирового кино сложно сказать, что они сфокусированы именно на социальных проблемах. Например, при всей своей «социальности», «Ночи Кабирии» Феллини – это не о «проблемах проституток», а о чем-то большем.
— Верно. Сама по себе остросоциальность не вредит кино. Вредит скорее отсутствие мудрости. И поверхностность – самая серьезная болезнь массового общества.
- В своих фильмах и интервью вы также затрагиваете еще одну важную проблему современного общества – проблему тотального дефицита времени. Сегодня люди часто оказываются неспособными полноценно вчувствоваться в мгновения своей жизни, осознавать течение времени. Время летит для них крайне быстро, и при этом часто незаметно, неосознанно.
— Да, организация времени – это очень важная культурная проблема. Например, восточные общества, которые сейчас догоняют Запад по уровню развития, учатся и новым техникам распоряжаться временем. Речь идет не о Японии, Корее или даже Китае, а скорее о России и сельской культуре, в которой время тянется без конца. Традиция, уклад жизни – все это строго нормировало время. На разные виды деятельности время выделялось в определенной пропорции. Но сейчас прежний опыт поколений оказывается невостребованным. Ведь приходят новые виды транспорта, новые виды массовой коммуникации, которыми мы пользуемся впервые и вынуждены сами изобретать способы работы со временем без опоры на традицию. Человек сегодня получает из городской среды огромное количество импульсов, на которые вынужден отвечать.
- Пьеса Альбера Камю «Недоразумение», которую вы сейчас ставите, была написана во время Второй мировой войны. Ее сюжет перекликается с античными трагедиями – будучи не узнанным родной матерью и сестрой, главный герой погибает от их рук. В ней звучат и ключевые проблемы экзистенциализма – способность делать решительный выбор и нести за него ответственность. Что в этой пьесе привлекло вас как режиссера, показалось особенно актуальным сегодня?
— Для меня в этой пьесе ключевым является открытие, которое европейцы сделали во время войны, – осознание зверства, находящегося в сердцевине человеческой природы. В пьесе очень ясно сказано, что аутентично в человеке именно дурное, зверское. И потому эта пьеса – отличное противоядие против риторики, которая сейчас вошла в моду, риторики, которая говорит о том, что человеку необходимо во что бы то ни стало «выразить себя», против культа нашего эго. Если выражение себя – это эгоизм, это вред для других, то себя лучше не выражать.
Одна из главных героинь пьесы, Марта, убивающая своего брата, с одной стороны стремится к счастью, пытается силой прорваться к нему и, в то же время, хочет лишиться души. Хочет жить пустая. Надеется, что ей так будет легче. Конечно, это самообман, и автор об этом откровенно говорит. Такая невозможность чувств – болезнь нашего времени. Зацикленность на своем эго, которая приводит к тому, что люди способны испытывать чувства только по поводу самих себя. От других они с радостью избавились бы вообще.
***
- Господин Занусси, каково режиссеру-христианину жить в современном мире и, в частности, в мире кино?
— Ответ придется начать ab ovo – от яйца, с самого начала, с того, чем христианское мировоззрение отличается от любого другого гуманистического светского мировоззрения. Для христиан основой основ является заповедь любви – заповедь исключительная, которой нет в других религиях в таком виде, в каком она предстает в христианстве. И эту любовь мы пониманием как стремление к благу другого человека. Это очень трудная заповедь, потому что естественным образом, по своей природе, человек ориентируется на свое личное благо. Каждое живое существо эгоистично, потому что хочет продолжить себя в будущих поколениях и получить для себя максимум выгоды и удовольствия во время своего существования.
Между тем христианин ставит перед собой иную задачу. И даже с учетом того, что он никогда ее идеально до конца не выполняет, но заповедь любви организует его жизнь. Без любви христианство пусто. Оно начинается с деятельного желания блага ближнему.
- А где граница этого компромисса?
— Все мои фильмы рассказывают о том, как человек пытается найти эту границу – между личным интересом, личной выгодой, личным удовольствием и небывало трудным требованием любви к ближнему. И это случается каждый день на протяжении всей жизни, когда мы собственные интересы противопоставляем общему благу. Чтобы оно победило, мы должны проявить героическую стойкость. Но важно, чтобы эта стойкость была соразмерна нашим возможностям. Если наша стойкость становится чрезмерной, то нас не только пожирает гордыня, но и потом – наша слабость. Потому что нельзя делать добро, о котором мы потом будем сожалеть, нельзя насаждать добро насильно, в экзальтации, в состоянии увлечения – позже наступит время рефлексии, и человек тогда будет не в состоянии вынести своего геройства, того, что он сделал.
- После процессов, начало которых связывают обычно с падением Берлинской стены, у христиан Центральной и Восточной Европы возникло больше возможностей для проповеди веры в обществах, в которых они живут, и утверждения в них христианских ценностей. Насколько эта миссия, на ваш взгляд, была успешной?
— Это очень трудно оценить, потому что нам придется проводить сравнение с чем-то гипотетическим. Всегда можно сказать, что могло бы быть лучше, и всегда можно сказать, что могло бы быть хуже.
Я думаю, что в ряде случаев – по крайней мере, в моей стране, в Польше – нам это не удалось. Мы, христиане, стали хуже, чем были в те времена, когда боролись за свободу. Тогда было легче выбрать между добром и злом в ситуации полярного противостояния, а сегодня перед нами вместо "нуля" и "единицы" простирается длинная шкала компромиссов и полутонов. Оказалось, что часть наших братьев, наших единоверцев окопалась на позициях "малой веры", которые выглядят как фундаментализм, поскольку фундаментализм это как раз и есть "малая вера", которая придирается к мелочам, вещам внешним, формальным, и отравляет сущность любви, которая требует совсем других решений.
И я сейчас знаю христиан, которые излучают ненависть, хотя Евангелие призывает любить ближнего, причем не только друзей своих, но и врагов, и подставлять другую щеку, на что некоторые христиане уже просто не способны.
- Вы часто бываете в России – по делам или по зову сердца?
— У меня по-прежнему огромные планы, связанные с Россией. В ближайшее время собираюсь поехать на кинофестивали в Иркутск и Выборг. Вообще, раз в месяц-полтора я бываю в России. Хотя, должен признать, эта страна не очень удобна для иностранца, я знаю в мире более комфортные места, но готов терпеть неудобства, поскольку радуюсь встречам с людьми. Вот что я в России люблю больше всего — широко распространенную, особенно среди интеллигенции, способность задавать непрагматичные, вечные вопросы о смысле жизни, о мире: является ли он хаотичным или скрывает в себе некий потаенный порядок, установленный Творцом… Это — лучшая сторона России. Есть другие, плохие, которые я очень не люблю, но вот это меня всегда впечатляет.
Originally posted by
lev_semerkin at «Инородное тело», К.Занусси, Польша, 2014г.Смотрел этот фильм и сам чувствовал себя инородным телом. Попадаешь в совершенно чужую систему координат, наблюдаешь за игрой по неизвестным правилам, за тем, как выводят формулу из неизвестных исходных посылок. Смотреть сложно, но интересно.
Фильм головной, сконструированный, исследовательский. Словно шахматная партия разыграна на доске европейских, польских, католических представлений о мире. Картина мира, понятийная система – это матрица с ячейками, шахматная доска с клеточками, на ней расставлены персонажи – фигуры, которые нечто символизируют и двигаются по своим законам.
Со стороны эти фигуры выглядят так.
Главный герой - Анджело, то есть ангел. Он послан в мир чтобы проверить, исправить, исследовать, испытать на своей шкуре, пропустить через себя (этим отличается от китайских богов из «Доброго человека» Брехта). Анджело итальянец, то есть представляет Рим, католическую церковь, христианскую религию, духовный стержень Европы. Но одновременно он представляет и ислам, что совсем непонятно. Синтез католичества и ислама – вот как теперь видит Занусси правильный европейский путь. Тезис сформулирован, но никак не развит, не доказан.
Его девушка, которая уходит в монастырь, это Польша (истинная Польша, замкнутая в себя). В этой роли актриса с очень своеобразной внешностью, резкой (лицо – деревянная скульптура), притягательной и отталкивающей одновременно. Не красавица, но в то, что такая может уйти в монастырь веришь абсолютно. Она светлая. Вот она бы сыграла брехтовского «доброго человека». Нам, получившим марксистское образование, Брехт понятнее. Чтобы понять Занусси, надо получить католическое образование.
Его начальница, которая работает в корпорации это современная, потерявшая католические ориентиры, секулярная, гедонистическая Европа. Девушка темная, антипод монашки, скрывающейся от современности за каменными стенами монастыря, она как раз вся в материальном, хочет покорить этот материальный мир, что есть сил карабкается по ступеням карьеры.
Важный символический персонаж – ее мать, «бывший сталинский прокурор». Сталина уже 80 лет как нет на свете, почему Занусси все еще разбирается с ним? Дело не в Сталине (он не европеец), а в марксизме. Современный капиталистический материализм это наследник европейского марксизма (две дороги к одном обрыву).
Корпорация символизирует ЕС, европейский союз, бюрократическую структуру. Межнациональная корпорация, которая является часть глобальной корпорации (структура уходит куда то вверх). Корпорация это антипод Церкви.
При этом корпорация энергетическая, она поставляет в Европу энергию.
Энергия (энергетическая зависимость Европы) это самый важный символ. Энергия это газ, нефть, электричество и вообще материальное, вещественное, счетное - деньги (то, что можно пересчитать).
Европа подключена к источнику питания и боится умереть без энергии (вставной сюжет с профессиональным нищим растаманом и его отцом).
Собственно месседж фильма состоит в том, что Европа должна слезть с энергетической иглы (освободиться от зависимости от материального). Вот случится блэкаут, энергетический апокалипсис, только тогда Европа очнется и поймет, что может дышать самостоятельно, без источника питания.
Невероятные приключение итальянцев в России
Что же касается места России в этой системе координат (и в этом фильме), то оно очень скромное, периферийное. Но нам здесь эта часть фильма особенно, непропорционально интересна.
Место России - вне шахматной доски. Россия – не Европа.
Современная Россия это тоже корпорация, она является партнером европейской корпорации, частью глобальной корпорации.
Образ «Корпорации Россия» тоже персонифицирован, в роли партнера по энергетической сделке Чулпан Хаматова. Бизнесвумен, дресс-код, выглядит она почти как близнец европейской начальницы, но именно выглядит. У них одинаковая оболочка, но если внутренний мир европейской деловой женщины Занусси показывает подробно, то в русской он видит только загадку («загадку завернутую в тайну»). Темные восточные глаза Чулпан Хаматовой – омут. Там не пустота, как во взгляде гордой полячки из последнего кадра фильма (пустота на самом деле дает надежду, это не пустота-вакуум).
Gazprom+Gulag вот что европеец знает о России.
Занусси пожалуй самый большой русофил из европейских режиссеров, он Россию любит, часто здесь бывает и не просто туристом, много встречается со зрителями, но главное, он здесь много работает, снимает кино, ставит театральные спектакли. И если образ России в его фильме русофобский, то это та фундаментальная русофобия, не злонамеренная, от которой он не может отказаться, не перестав быть европейцем, поляком и католиком. Его знание и любовь к России добавляет в стандартную схему Gazprom+Gulag понимание, что и в России то же самое (не отменяет схему, а дополняет ее).
Корпорация Россия это тоже внешняя, материальная часть. В России тоже есть Церковь. Ей тоже необходимо слезть с энергетической (материальной) иглы.
А вообще-то русский эпизод отличается по стилистике от европейской части фильма. Он авантюрный, лихой (сделки, взятки, церковные купола, автомобильные погони, тюремные решетки).
Напомнает «Невероятные приключение итальянцев в России». Сейчас модны ремейки, вот и Занусси тоже…
Сравнить фильмы Занусси и Рязанова очень полезно.
Как отношения России и Европы видятся с нашего берега, глазами русского режиссера влюбленного в Европу, в 1973 году и как они видятся с противоположной стороны, глазами европейского режиссера влюбленного в Россию, в 2014 году. Различия, что называется, бросаются в глаза. Найдите сходство.
Сходство только в том, что приключения и там и там «невероятные».
От такого явного антагонизма просто даже оторопь берет и сразу рушатся надежды на единое пространство. Преодолеть такую пропасть газо-нефте-проводами и линиями электропередач невозможно. Эта связь, построенная на материальном интересе, только тяготит, растравляет подозрительность и фобии, и по сути больше разделяет чем связывает. Лучше врозь.
Кшиштоф Занусси (Krzysztof Zanussi)
Родился 17 июня 1939 года в Варшаве. Один из наиболее известных польских режиссеров кино, телевидения и театра, сценарист, преподаватель.
В 1955-59 гг. был студентом физического факультета Варшавского университета, в 1959-62 гг. философского факультета Ягеллонского университета в Кракове.
Его дипломная работа - "Смерть провинциала" (1966 , ТV) - завоевала приз "Серебряные Львы" на фестивале в Мангейме (1968), а также призы на фестивалях в Венеции, Вальядолиде, Москве и отечественные призы.
С 1987 г. работает также в театре.
С 1966 года им были сняты многочисленные документальные и художественные фильмы для кино и телевидения в Польше и за ее пределами. К.Занусси является автором или соавтором сценариев для всех своих фильмов.
Фильм головной, сконструированный, исследовательский. Словно шахматная партия разыграна на доске европейских, польских, католических представлений о мире. Картина мира, понятийная система – это матрица с ячейками, шахматная доска с клеточками, на ней расставлены персонажи – фигуры, которые нечто символизируют и двигаются по своим законам.
Со стороны эти фигуры выглядят так.
Главный герой - Анджело, то есть ангел. Он послан в мир чтобы проверить, исправить, исследовать, испытать на своей шкуре, пропустить через себя (этим отличается от китайских богов из «Доброго человека» Брехта). Анджело итальянец, то есть представляет Рим, католическую церковь, христианскую религию, духовный стержень Европы. Но одновременно он представляет и ислам, что совсем непонятно. Синтез католичества и ислама – вот как теперь видит Занусси правильный европейский путь. Тезис сформулирован, но никак не развит, не доказан.
Его девушка, которая уходит в монастырь, это Польша (истинная Польша, замкнутая в себя). В этой роли актриса с очень своеобразной внешностью, резкой (лицо – деревянная скульптура), притягательной и отталкивающей одновременно. Не красавица, но в то, что такая может уйти в монастырь веришь абсолютно. Она светлая. Вот она бы сыграла брехтовского «доброго человека». Нам, получившим марксистское образование, Брехт понятнее. Чтобы понять Занусси, надо получить католическое образование.
Его начальница, которая работает в корпорации это современная, потерявшая католические ориентиры, секулярная, гедонистическая Европа. Девушка темная, антипод монашки, скрывающейся от современности за каменными стенами монастыря, она как раз вся в материальном, хочет покорить этот материальный мир, что есть сил карабкается по ступеням карьеры.
Важный символический персонаж – ее мать, «бывший сталинский прокурор». Сталина уже 80 лет как нет на свете, почему Занусси все еще разбирается с ним? Дело не в Сталине (он не европеец), а в марксизме. Современный капиталистический материализм это наследник европейского марксизма (две дороги к одном обрыву).
Корпорация символизирует ЕС, европейский союз, бюрократическую структуру. Межнациональная корпорация, которая является часть глобальной корпорации (структура уходит куда то вверх). Корпорация это антипод Церкви.
При этом корпорация энергетическая, она поставляет в Европу энергию.
Энергия (энергетическая зависимость Европы) это самый важный символ. Энергия это газ, нефть, электричество и вообще материальное, вещественное, счетное - деньги (то, что можно пересчитать).
Европа подключена к источнику питания и боится умереть без энергии (вставной сюжет с профессиональным нищим растаманом и его отцом).
Собственно месседж фильма состоит в том, что Европа должна слезть с энергетической иглы (освободиться от зависимости от материального). Вот случится блэкаут, энергетический апокалипсис, только тогда Европа очнется и поймет, что может дышать самостоятельно, без источника питания.
Невероятные приключение итальянцев в России
Что же касается места России в этой системе координат (и в этом фильме), то оно очень скромное, периферийное. Но нам здесь эта часть фильма особенно, непропорционально интересна.
Место России - вне шахматной доски. Россия – не Европа.
Современная Россия это тоже корпорация, она является партнером европейской корпорации, частью глобальной корпорации.
Образ «Корпорации Россия» тоже персонифицирован, в роли партнера по энергетической сделке Чулпан Хаматова. Бизнесвумен, дресс-код, выглядит она почти как близнец европейской начальницы, но именно выглядит. У них одинаковая оболочка, но если внутренний мир европейской деловой женщины Занусси показывает подробно, то в русской он видит только загадку («загадку завернутую в тайну»). Темные восточные глаза Чулпан Хаматовой – омут. Там не пустота, как во взгляде гордой полячки из последнего кадра фильма (пустота на самом деле дает надежду, это не пустота-вакуум).
Gazprom+Gulag вот что европеец знает о России.
Занусси пожалуй самый большой русофил из европейских режиссеров, он Россию любит, часто здесь бывает и не просто туристом, много встречается со зрителями, но главное, он здесь много работает, снимает кино, ставит театральные спектакли. И если образ России в его фильме русофобский, то это та фундаментальная русофобия, не злонамеренная, от которой он не может отказаться, не перестав быть европейцем, поляком и католиком. Его знание и любовь к России добавляет в стандартную схему Gazprom+Gulag понимание, что и в России то же самое (не отменяет схему, а дополняет ее).
Корпорация Россия это тоже внешняя, материальная часть. В России тоже есть Церковь. Ей тоже необходимо слезть с энергетической (материальной) иглы.
А вообще-то русский эпизод отличается по стилистике от европейской части фильма. Он авантюрный, лихой (сделки, взятки, церковные купола, автомобильные погони, тюремные решетки).
Напомнает «Невероятные приключение итальянцев в России». Сейчас модны ремейки, вот и Занусси тоже…
Сравнить фильмы Занусси и Рязанова очень полезно.
Как отношения России и Европы видятся с нашего берега, глазами русского режиссера влюбленного в Европу, в 1973 году и как они видятся с противоположной стороны, глазами европейского режиссера влюбленного в Россию, в 2014 году. Различия, что называется, бросаются в глаза. Найдите сходство.
Сходство только в том, что приключения и там и там «невероятные».
От такого явного антагонизма просто даже оторопь берет и сразу рушатся надежды на единое пространство. Преодолеть такую пропасть газо-нефте-проводами и линиями электропередач невозможно. Эта связь, построенная на материальном интересе, только тяготит, растравляет подозрительность и фобии, и по сути больше разделяет чем связывает. Лучше врозь.
Кшиштоф Занусси (Krzysztof Zanussi)
Родился 17 июня 1939 года в Варшаве. Один из наиболее известных польских режиссеров кино, телевидения и театра, сценарист, преподаватель.
В 1955-59 гг. был студентом физического факультета Варшавского университета, в 1959-62 гг. философского факультета Ягеллонского университета в Кракове.
Его дипломная работа - "Смерть провинциала" (1966 , ТV) - завоевала приз "Серебряные Львы" на фестивале в Мангейме (1968), а также призы на фестивалях в Венеции, Вальядолиде, Москве и отечественные призы.
С 1987 г. работает также в театре.
С 1966 года им были сняты многочисленные документальные и художественные фильмы для кино и телевидения в Польше и за ее пределами. К.Занусси является автором или соавтором сценариев для всех своих фильмов.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2019-04-24 05:30 am (UTC)Интересно, откуда такое впечатление? Насколько я понимаю, гуманитарные науки тем более знают, что ничего не знают... Похоже, дело только в языке выражения: у физиков да/нет конкретнее, а какую степень знания утащил от незнания гуманитарий - не сразу в потоке слов разберешь. Но это вроде бы очевидно.
no subject
Date: 2019-04-24 03:44 pm (UTC)no subject
Date: 2019-04-26 05:59 am (UTC)no subject
Date: 2019-04-29 03:28 pm (UTC)