![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Проблема состоит в том, что глобализация на практике означает далеко не только уничтожение барьеров, препятствующих циркуляции людей, идей или ресурсов, т.е. расширение социального пространства за границы nation-state, но и расширение самой этой границы как особого локуса, а соответственно - формирование разнообразных маргинальных субкультур, которые сами по себе достаточно мощный фактор трансформации социальной структуры, сложившейся в данном конкретном обществе, более того, на практике глобализация непременно оборачивается конфликтом между двумя альтернативными изводами политических институтов, государством и орденом, т.е. легальными, криминальными или "теневыми" транснациональными корпорациями, который тоже подрывает эпистемические и социальные основания демократии как политического режима." (Андрей Игнатьев).
"Понятно, например, что пресловутая евробюрократия не просто чиновничество, но как раз такой орден, у которого есть собственные корпоративные интересы, отнюдь не совпадающие с интересами любого из nation-state, входящих в Евросоюз, собственные ресурсы влияния, вполне сопоставимые с ресурсами, которыми располагают эти государства, и даже собственная идеология, которая позволяет евробюрократии претендовать на политическое лидерство в регионе, теперешний кризис Евросоюза развёртывается прежде всего как конфликт между национальными правительствами и этим орденом.
Так понимаемая либеральная демократия, очевидно, контекстуально специфична, т.е. предполагает консенсус, достигнутый в каком-то конкретном обществе на вполне определённых условиях, вследствие чего в достаточной степени уязвима, её способны обрушить любые процессы, способствующие быстрым и существенным переменам в социальной структуре (например, массовая иммиграция, взрыв рождаемости или технологическая революция), однако более всего баланс интересов между большинством населения и меньшинствами разрушает глобализация, т.е. включение данного конкретного общества в более широкие системы международных политических или экономических связей, когда суверенитет по крайней мере отчасти делегируется каким-то транснациональным структурам власти.
На практике, следовательно, кризис либеральной демократии означает, что баланс между суверенитетом большинства и правами меньшинств нарушен, более того - восстановить его посредством обычных negotiations, соглашений и компромиссов между сторонами конфликта не удаётся, конвенции, следовательно, на которых осуществляется демократия, должны быть скорректированы посредством классического полицейского насилия, либо принуждающего большинство к терпимости, либо ограничивающего права меньшинств, и то, и то страшный головняк, не говоря уже риск, в этом, собственно, и проблема.
Классик политической социологии Роберт Даль определяет демократию как политический режим, воплощающий три принципа: суверенитет большинства, гарантии прав меньшинств и разрешение так называемой "дилеммы Мэдисона", т.е. согласование первых двух принципов, под народной демократией обычно имеют в виду акцент на первом из этих принципов, а под либеральной на втором, в действительности же и дьявол, и Бог прячутся в третьем - как именно суверенитет большинства согласуется с правами меньшинств, такое всегда достигается конкретно здесь и сейчас, общего правила нет и быть не может.
Говоря о кризисе либеральной демократии, имеют в виду, конечно, проблематизацию конвенций, которые позволяли совмещать демократию и либерализм, попытки удержать их единство силой пропаганды, стигматизирующей суверенитет большинства, ограничивая избирательное право, манипулируя избирателями, фальсифицируя результаты выборов или другими подобными средствами.
Коротко говоря, кризис либеральной демократии, чем бы он ни был вызван, непременно и достаточно быстро (по историческим меркам, разумеется), оборачивается кризисом демократии как таковой, разнообразными локальными сдвигами к авторитарным режимам, опирающимся на суверенитет большинства, собственно, пейоратив "популизм" обозначает специфическую риторику, характерную для такого рода политических режимов, понятно, что они с одинаковой вероятностью могут быть как правыми, так и левыми или даже гибридными, в зависимости от мнения народного и запроса.
Проблема, которую мне в моей новой книжке не удалось не только решить, но и внятно поставить - дуализм любого государства, которое учреждается одновременно и как теократия, т.е. воплощение какой-то спасительной сверхценной идеи, и как "стационарный бандит", это обстоятельство, с одной стороны, придаёт практикам всякого нового государства или фигурам тех, кто его строит, характерную двусмысленность, затрудняющую аналитику процесса или, тем более, диагностику того, что получилось, а с другой - закладывает в основание государства противоречие, которое однажды приводит к его обрушению и необходимости начать его строительство заново.
Небольшая книжка, брошюра, по сути дела, которая прославила Никколо М. и даже сделала его имя бессмертным, получила такой эксклюзивный эпистемический статус потому, что предложила аналитику проблемы, немыслимой для политтеоретиков того времени: как возможно государство кондотьеров, опирающееся чисто на potestas, т.е. "силовой ресурс"? - прежняя политтеория и, соответственно, традиция обеспечивала понимание того, как возможна монархия, т.е. государство, дарованное народу по особому расположению Божьему лично к суверену, а вот государство кондотьеров было новшеством, непостижимым рассудку.
Как народная, так и либеральная демократии, разумеется, симулякры, возникающие в ситуации острого и глубокого политического кризиса, вследствие чего в равной мере предполагают классическое полицейское насилие, только либеральная демократия обращает это насилие на большинство, пытающееся осуществить свой суверенитет, а народная, наоборот, на меньшинства, требующие прав, проблема в том, что в этой нашей стране демократия - откровение свыше о светлом граде на холме, а вовсе не скучная традиция переговоров, соглашений, компромиссов и прочего такого.
Боюсь, мы сегодня не вполне понимаем, что такое nation-state, не понимаем, что это вовсе не политический институт, не юридическое лицо и не страна с этнически однородным населением, это такой коллективный субъект власти, который обладает коллективным же суверенитетом, перенятым у монарха, т.е. неподотчётностью никому, только Богу одному, на русский язык этот термин не перевести, потому что nation-state это, скорее, нация, которая обзавелась государством и может его использовать, как сочтёт необходимым, нежели государство как диспозитив чьей-то власти.
Аналогичным образом мы сегодня не вполне понимаем, что такое "правовое государство", возможно, не понимали этого никогда, иначе бы понимали, что это хрестоматийный плеоназм, всякое государство является правовым, иначе это не государство вовсе, а кроме того - не понимаем, возможно, тоже не понимали никогда, разницу между законодательством и правом: право это не закон, это исключение из закона, сделанное специально для кого-то в награду за что-то, например, право сидеть в присутствии короля, переходить улицу на красный свет, ездить по встречке в нетрезвом виде, превышать скорость, когда и на сколько захочется, если за такое не наказывают, значит, это всё права.
Отношения между государством и сувереном имеют комплементарный характер: например, на период чрезвычайного положения государства не существует, оно приостановлено. Надо собственно различать государство как социальный институт и диспозитивы политического, т.е. на уровне общества в целом, действия, которые совсем не обязательно государство, это может быть и аппарат личной власти. Читал когда-то у Скрынниковой, с чем согласен, что на территории, которую мы называем "империя Чингисхана", было построено не государство, а как раз такой аппарат личной власти.
Узбекские государствоведы, отсчитывающие историю демократичеких реформ в Туране с Амира Тимура, решительно протестуют.
Строго говоря, демократия совсем не обязательно предполагает государство, это вполне может быть и какая-то структура личной власти.
Не хотела ворона сыр ронять, да каркать надо: на практике совокупность норм, с которыми обывателю приходится иметь дело в повседневной жизни, безотносительно, действуют ли они как обычай или зафиксированы посредством какого-то документа, имя же всякому такому легион, делится на две хорошо различимые категории - законы и правА, законы обыватель обязан соблюдать, иначе накажут, а правА, т.е. изъятия из закона, позволяют тому или иному индивиду этого не делать.
Утратой различия между законом и правом мы обязаны Декларации прав человека и гражданина от 1789 года, которая распространила понятие прав на всех без исключения граждан Французской республики (прежде права были только у духовенства и аристократии), в контексте это был вполне понятный жест, в наши дни, однако, он причина достаточно серьёзной разрухи в головах.
Ещё, пожалуй, надо добавить, что у закона и прав один и тот же источник, воля Законодателя, в зависимости от контекста это может быть и народное собрание, и монарх, и даже божество, чьим конфидентом является оракул.
Между производителями и пользователями законов, как всегда в таких случаях, существует разрыв в ментальности и терминологии: правовед непременно засыплет своего оппонента различиями в погонах, выпушках, петлицах, которые для обывателя лишены всякого смысла.
Особенно интересно, что в анекдотах, присловьях и других расхожих фигурах риторики, посвящённых "праву на...", закон, исключением из которого является соответствующее право, даже не упоминается, из этого следует, что такой закон априори полагается известным.
Примерно о том же хорошо известная юридическая максима "незнание закона не освобождает от ответственности", иными словами, незнание закона, если он существует, априори исключено.
Различные "декларации прав", как правило, имеют полемический характер по отношению к социальному порядку, подразумеваемому в качестве закона и обычно либо указанному в преамбуле, либо хорошо известному из контекста, со временем контекст меняется, социальный порядок, побудивший принять декларацию, забывается, а вместе с ним забывается и эксклюзивный характер самого декларируемого права.
Интересно всё-таки было бы понять, как, когда и благодаря чему возникает инверсия отношений между законом и правом: должное поведение становится предметом права, а девиации, наоборот, закона то есть, понятно, что это ситуация, связанная с учреждением теократии: пропуск в ковчег изымает индивида из общей участи, дарует спасение это, конечно, право, т.е. исключение, сделанное для кого-то, его, как и всякое право, надо заслужить, но довольно странное: предполагает погибель человечества в качестве закона.
Скорее всего, современное понятие о праве детище XVI века, протестантской революции, контрреформации и прочего такого. Это привилегия, как было, так и осталось, только теперь этой привилегией становится жизнь и свобода.
Сколько понимаю, концлагерь как практика и концепт вырастает именно из этой теократической модели права, сложившейся к XVI веку: всякий, кто не заслужил света, остаётся во тьме внешней, это значит, не имеет права на спасение и тем самым на жизнь, отсюда уже практики инквизиции, "охота на ведьм" или же их новейшие аналоги.
Первоначальный закон, скорее всего, представляет собой кодифицированную традицию, документ с перечислением местных обычаев и привычек, которые надлежит для собственного же их благополучия усвоить иммигрантам и молодёжи или уважать всяческого рода гостям, диспозитив принудительной социализации "чужаков", востребованный в нестабильных контекстах и в ситуациях кризиса, вообще говоря, на бытовом уровне такое понимание закона сохранилось у многих народов (у русских в том числе) и, скорее всего, является "подразумеваемым обстоятельством" каких угодно сложных юридических доктрин, право в таких контекстах прежде всего особого рода комплекс неназываемых или даже неосознаваемых привилегий, которыми наделяются индивиды, получившие признание в качестве местных жителей и статус соседей.
Много лет назад я столкнулся с этим эффектом, обменявши "долю" в коммуналке на отдельную квартиру, когда месяцев девять спустя переезда соседи по подъезду начали вдруг со мной здороваться, на прежнем месте жительства такого обычая не было, население было континджентным, поэтому я даже не сразу понял, что происходит, каких-то привилегий, имеющих материальное выражение, это, конечно, не дало, однако со мной начали делиться всякими актуальными сплетнями и новостями, что тоже немало.
На Ближнем Востоке, сколько понимаю, такой привилегией было и осталось право участвовать в разделе воды, в русской деревне земли, в Древнем Риме, похоже, такой же привилегией "местных" было право выяснять отношения по суду.
Всякому практикующему антропологу категорически необходим хорошо отрефлектированный опыт жизни в коммунальной квартире, это позволяет на собственном опыте убедиться, с чего начинается и как реально происходит натурализация чужака.
Так вот, натурализация чужака при въезде в коммунальную квартиру (общежитие не такой чистый случай) начинается с множества мелких и частных "конфликтов включения", когда ему/ей делают замечания в парадигме "у нас принято так", например, запирать входную дверь на два оборота ключа, убирать в коридоре строго по субботам, а не когда вздумается, и прочее такое, максимум кодификации правил, реально действующих в данном конкретном коллективе - график уборки помещения и порядок оплаты общих расходов, закон, действующий в данной квартире, или какое-то его подобие формулируется только по специальному запросу кого-то из новичков и никогда исчерпывающим образом, его постигают и осваивают практически, до более или менее устойчивого прекращения конфликтов с соседями.
Необходимость в более или менее основательной рефлексии правил, реально действующих в данном конкретном сообществе (древние греки называли их "номос"), возникает только в том случае, когда приток чужаков и, соответственно, "конфликты включения" приобретают регулярный характер, а их интенсивность не позволяет с ними справиться на персональном уровне, вот тогда-то и возникает закон как специфический диспозитив поддержания социального порядка, а вместе с ним органы власти, которые обеспечивают его исполнение.
Понятно, что этот закон поначалу адресован исключительно чужакам и воспроизводит "номос" только отчасти, его, так сказать, "жёсткое ядро", именно поэтому для "местных" приходится делать исключения, которые мы сегодня и называем правами.
Ваше описание очень похоже на колониальную политику.
Первичным кодифицированным правом, скорее всего, был целибат в его древнейшей форме, т.е. телесная неприкосновенность женщины - матери взрослых сыновей ("матриарха") и девы-пророчицы, позднее спроецированный на служительниц храма."
"Понятно, например, что пресловутая евробюрократия не просто чиновничество, но как раз такой орден, у которого есть собственные корпоративные интересы, отнюдь не совпадающие с интересами любого из nation-state, входящих в Евросоюз, собственные ресурсы влияния, вполне сопоставимые с ресурсами, которыми располагают эти государства, и даже собственная идеология, которая позволяет евробюрократии претендовать на политическое лидерство в регионе, теперешний кризис Евросоюза развёртывается прежде всего как конфликт между национальными правительствами и этим орденом.
Так понимаемая либеральная демократия, очевидно, контекстуально специфична, т.е. предполагает консенсус, достигнутый в каком-то конкретном обществе на вполне определённых условиях, вследствие чего в достаточной степени уязвима, её способны обрушить любые процессы, способствующие быстрым и существенным переменам в социальной структуре (например, массовая иммиграция, взрыв рождаемости или технологическая революция), однако более всего баланс интересов между большинством населения и меньшинствами разрушает глобализация, т.е. включение данного конкретного общества в более широкие системы международных политических или экономических связей, когда суверенитет по крайней мере отчасти делегируется каким-то транснациональным структурам власти.
На практике, следовательно, кризис либеральной демократии означает, что баланс между суверенитетом большинства и правами меньшинств нарушен, более того - восстановить его посредством обычных negotiations, соглашений и компромиссов между сторонами конфликта не удаётся, конвенции, следовательно, на которых осуществляется демократия, должны быть скорректированы посредством классического полицейского насилия, либо принуждающего большинство к терпимости, либо ограничивающего права меньшинств, и то, и то страшный головняк, не говоря уже риск, в этом, собственно, и проблема.
Классик политической социологии Роберт Даль определяет демократию как политический режим, воплощающий три принципа: суверенитет большинства, гарантии прав меньшинств и разрешение так называемой "дилеммы Мэдисона", т.е. согласование первых двух принципов, под народной демократией обычно имеют в виду акцент на первом из этих принципов, а под либеральной на втором, в действительности же и дьявол, и Бог прячутся в третьем - как именно суверенитет большинства согласуется с правами меньшинств, такое всегда достигается конкретно здесь и сейчас, общего правила нет и быть не может.
Говоря о кризисе либеральной демократии, имеют в виду, конечно, проблематизацию конвенций, которые позволяли совмещать демократию и либерализм, попытки удержать их единство силой пропаганды, стигматизирующей суверенитет большинства, ограничивая избирательное право, манипулируя избирателями, фальсифицируя результаты выборов или другими подобными средствами.
Коротко говоря, кризис либеральной демократии, чем бы он ни был вызван, непременно и достаточно быстро (по историческим меркам, разумеется), оборачивается кризисом демократии как таковой, разнообразными локальными сдвигами к авторитарным режимам, опирающимся на суверенитет большинства, собственно, пейоратив "популизм" обозначает специфическую риторику, характерную для такого рода политических режимов, понятно, что они с одинаковой вероятностью могут быть как правыми, так и левыми или даже гибридными, в зависимости от мнения народного и запроса.
Проблема, которую мне в моей новой книжке не удалось не только решить, но и внятно поставить - дуализм любого государства, которое учреждается одновременно и как теократия, т.е. воплощение какой-то спасительной сверхценной идеи, и как "стационарный бандит", это обстоятельство, с одной стороны, придаёт практикам всякого нового государства или фигурам тех, кто его строит, характерную двусмысленность, затрудняющую аналитику процесса или, тем более, диагностику того, что получилось, а с другой - закладывает в основание государства противоречие, которое однажды приводит к его обрушению и необходимости начать его строительство заново.
Небольшая книжка, брошюра, по сути дела, которая прославила Никколо М. и даже сделала его имя бессмертным, получила такой эксклюзивный эпистемический статус потому, что предложила аналитику проблемы, немыслимой для политтеоретиков того времени: как возможно государство кондотьеров, опирающееся чисто на potestas, т.е. "силовой ресурс"? - прежняя политтеория и, соответственно, традиция обеспечивала понимание того, как возможна монархия, т.е. государство, дарованное народу по особому расположению Божьему лично к суверену, а вот государство кондотьеров было новшеством, непостижимым рассудку.
Как народная, так и либеральная демократии, разумеется, симулякры, возникающие в ситуации острого и глубокого политического кризиса, вследствие чего в равной мере предполагают классическое полицейское насилие, только либеральная демократия обращает это насилие на большинство, пытающееся осуществить свой суверенитет, а народная, наоборот, на меньшинства, требующие прав, проблема в том, что в этой нашей стране демократия - откровение свыше о светлом граде на холме, а вовсе не скучная традиция переговоров, соглашений, компромиссов и прочего такого.
Боюсь, мы сегодня не вполне понимаем, что такое nation-state, не понимаем, что это вовсе не политический институт, не юридическое лицо и не страна с этнически однородным населением, это такой коллективный субъект власти, который обладает коллективным же суверенитетом, перенятым у монарха, т.е. неподотчётностью никому, только Богу одному, на русский язык этот термин не перевести, потому что nation-state это, скорее, нация, которая обзавелась государством и может его использовать, как сочтёт необходимым, нежели государство как диспозитив чьей-то власти.
Аналогичным образом мы сегодня не вполне понимаем, что такое "правовое государство", возможно, не понимали этого никогда, иначе бы понимали, что это хрестоматийный плеоназм, всякое государство является правовым, иначе это не государство вовсе, а кроме того - не понимаем, возможно, тоже не понимали никогда, разницу между законодательством и правом: право это не закон, это исключение из закона, сделанное специально для кого-то в награду за что-то, например, право сидеть в присутствии короля, переходить улицу на красный свет, ездить по встречке в нетрезвом виде, превышать скорость, когда и на сколько захочется, если за такое не наказывают, значит, это всё права.
Отношения между государством и сувереном имеют комплементарный характер: например, на период чрезвычайного положения государства не существует, оно приостановлено. Надо собственно различать государство как социальный институт и диспозитивы политического, т.е. на уровне общества в целом, действия, которые совсем не обязательно государство, это может быть и аппарат личной власти. Читал когда-то у Скрынниковой, с чем согласен, что на территории, которую мы называем "империя Чингисхана", было построено не государство, а как раз такой аппарат личной власти.
Узбекские государствоведы, отсчитывающие историю демократичеких реформ в Туране с Амира Тимура, решительно протестуют.
Строго говоря, демократия совсем не обязательно предполагает государство, это вполне может быть и какая-то структура личной власти.
Не хотела ворона сыр ронять, да каркать надо: на практике совокупность норм, с которыми обывателю приходится иметь дело в повседневной жизни, безотносительно, действуют ли они как обычай или зафиксированы посредством какого-то документа, имя же всякому такому легион, делится на две хорошо различимые категории - законы и правА, законы обыватель обязан соблюдать, иначе накажут, а правА, т.е. изъятия из закона, позволяют тому или иному индивиду этого не делать.
Утратой различия между законом и правом мы обязаны Декларации прав человека и гражданина от 1789 года, которая распространила понятие прав на всех без исключения граждан Французской республики (прежде права были только у духовенства и аристократии), в контексте это был вполне понятный жест, в наши дни, однако, он причина достаточно серьёзной разрухи в головах.
Ещё, пожалуй, надо добавить, что у закона и прав один и тот же источник, воля Законодателя, в зависимости от контекста это может быть и народное собрание, и монарх, и даже божество, чьим конфидентом является оракул.
Между производителями и пользователями законов, как всегда в таких случаях, существует разрыв в ментальности и терминологии: правовед непременно засыплет своего оппонента различиями в погонах, выпушках, петлицах, которые для обывателя лишены всякого смысла.
Особенно интересно, что в анекдотах, присловьях и других расхожих фигурах риторики, посвящённых "праву на...", закон, исключением из которого является соответствующее право, даже не упоминается, из этого следует, что такой закон априори полагается известным.
Примерно о том же хорошо известная юридическая максима "незнание закона не освобождает от ответственности", иными словами, незнание закона, если он существует, априори исключено.
Различные "декларации прав", как правило, имеют полемический характер по отношению к социальному порядку, подразумеваемому в качестве закона и обычно либо указанному в преамбуле, либо хорошо известному из контекста, со временем контекст меняется, социальный порядок, побудивший принять декларацию, забывается, а вместе с ним забывается и эксклюзивный характер самого декларируемого права.
Интересно всё-таки было бы понять, как, когда и благодаря чему возникает инверсия отношений между законом и правом: должное поведение становится предметом права, а девиации, наоборот, закона то есть, понятно, что это ситуация, связанная с учреждением теократии: пропуск в ковчег изымает индивида из общей участи, дарует спасение это, конечно, право, т.е. исключение, сделанное для кого-то, его, как и всякое право, надо заслужить, но довольно странное: предполагает погибель человечества в качестве закона.
Скорее всего, современное понятие о праве детище XVI века, протестантской революции, контрреформации и прочего такого. Это привилегия, как было, так и осталось, только теперь этой привилегией становится жизнь и свобода.
Сколько понимаю, концлагерь как практика и концепт вырастает именно из этой теократической модели права, сложившейся к XVI веку: всякий, кто не заслужил света, остаётся во тьме внешней, это значит, не имеет права на спасение и тем самым на жизнь, отсюда уже практики инквизиции, "охота на ведьм" или же их новейшие аналоги.
Первоначальный закон, скорее всего, представляет собой кодифицированную традицию, документ с перечислением местных обычаев и привычек, которые надлежит для собственного же их благополучия усвоить иммигрантам и молодёжи или уважать всяческого рода гостям, диспозитив принудительной социализации "чужаков", востребованный в нестабильных контекстах и в ситуациях кризиса, вообще говоря, на бытовом уровне такое понимание закона сохранилось у многих народов (у русских в том числе) и, скорее всего, является "подразумеваемым обстоятельством" каких угодно сложных юридических доктрин, право в таких контекстах прежде всего особого рода комплекс неназываемых или даже неосознаваемых привилегий, которыми наделяются индивиды, получившие признание в качестве местных жителей и статус соседей.
Много лет назад я столкнулся с этим эффектом, обменявши "долю" в коммуналке на отдельную квартиру, когда месяцев девять спустя переезда соседи по подъезду начали вдруг со мной здороваться, на прежнем месте жительства такого обычая не было, население было континджентным, поэтому я даже не сразу понял, что происходит, каких-то привилегий, имеющих материальное выражение, это, конечно, не дало, однако со мной начали делиться всякими актуальными сплетнями и новостями, что тоже немало.
На Ближнем Востоке, сколько понимаю, такой привилегией было и осталось право участвовать в разделе воды, в русской деревне земли, в Древнем Риме, похоже, такой же привилегией "местных" было право выяснять отношения по суду.
Всякому практикующему антропологу категорически необходим хорошо отрефлектированный опыт жизни в коммунальной квартире, это позволяет на собственном опыте убедиться, с чего начинается и как реально происходит натурализация чужака.
Так вот, натурализация чужака при въезде в коммунальную квартиру (общежитие не такой чистый случай) начинается с множества мелких и частных "конфликтов включения", когда ему/ей делают замечания в парадигме "у нас принято так", например, запирать входную дверь на два оборота ключа, убирать в коридоре строго по субботам, а не когда вздумается, и прочее такое, максимум кодификации правил, реально действующих в данном конкретном коллективе - график уборки помещения и порядок оплаты общих расходов, закон, действующий в данной квартире, или какое-то его подобие формулируется только по специальному запросу кого-то из новичков и никогда исчерпывающим образом, его постигают и осваивают практически, до более или менее устойчивого прекращения конфликтов с соседями.
Необходимость в более или менее основательной рефлексии правил, реально действующих в данном конкретном сообществе (древние греки называли их "номос"), возникает только в том случае, когда приток чужаков и, соответственно, "конфликты включения" приобретают регулярный характер, а их интенсивность не позволяет с ними справиться на персональном уровне, вот тогда-то и возникает закон как специфический диспозитив поддержания социального порядка, а вместе с ним органы власти, которые обеспечивают его исполнение.
Понятно, что этот закон поначалу адресован исключительно чужакам и воспроизводит "номос" только отчасти, его, так сказать, "жёсткое ядро", именно поэтому для "местных" приходится делать исключения, которые мы сегодня и называем правами.
Ваше описание очень похоже на колониальную политику.
Первичным кодифицированным правом, скорее всего, был целибат в его древнейшей форме, т.е. телесная неприкосновенность женщины - матери взрослых сыновей ("матриарха") и девы-пророчицы, позднее спроецированный на служительниц храма."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2019-07-21 02:07 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo), Политика (https://www.livejournal.com/category/politika).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2019-07-27 11:06 am (UTC)А что касается всяких там демократий им надо бы хотя бы Аристотеля читать этим неучам о причинах демократии и её вырождении. Вот поэтому и все антропологи заслуженно считаются шарлатанами и мошенниками. И поделом им.