Александр Дугин. Постэротика
Sep. 30th, 2019 03:56 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"В картине модерна пол полностью утрачивает свое метафизическое, символическое и онтологическое значение. Кстати, странным образом утрачивает своё значение и принцип эротизма, поскольку он отвлекает мужчину от рассуждений и мешает ему думать о своих мужских проблемах, соответственно, эротизм им рассматривается как абсолютно излишняя вещь. Это очень тесно связано с протестантской этикой, потому что протестантизм является промежуточной концептуальной формой между остаточной, угасающей парадигмой креационизма премодерна и полноценной парадигмой модерна. Мы видим в протестанском этосе, в пуританизме доведенное до абсурда и полного неприятия отношение к женщинам, и возвеличивание мужского начала. Интересно, что даже самые прогрессивные, либеральные, демократические режимы в Англии и в Америке до недавнего времени, до ХIХ века рассматривали в качестве гражданина только мужчину, то есть разумный мужчина и был гражданином. А кем была женщина было непонятно, статус ее в конституции о правах человека был неопределен, и существовало движение суфражизма (от слова suffrage, голосование), которое настаивало на том, чтобы женщине тоже дать право голоса."
Когда формировалась парадигма модерна, уже отбросили Бога, отбросили религиозные запреты, отбросили символическое концептуальное обоснование патриархата, тем не менее рассудочное отношение к женщине полностью сохранялось, только теперь оно было основано на принципе «кто сильнее, тот и прав». Привилегированная позиция мужчины в обществе модерна, — унаследованная из креационистского общества, — давала ему право не считаться с женской аргументацией и не давала женщине возможность найти свою аргументацию. Женщинам это не нравилось, а поскольку за 1000-летие их забили так, что они рта не могли открыть, соответственно, они невнятно выражались: «дай денег, дай поесть». Иначе говоря, просили мало и не то, что надо, потому что у них не было языка. По сути дела, они говорили обрывками слов, они не знали своего языка, они утратили свою онтологизацию, свое гендерное достоинство, и если действительно так относиться к человеку, он в итоге и превращается в пародию. Любопытно, что в начале модерн был маскулинистский, рациональный. Интересны в связи с этим анекдоты, которые рассказывают о Канте. Говорят, у Канта никогда не было женщины — до самой старости — просто потому, что он не хотел отвлекаться. Тоже из протестантской семьи, кстати, был Кант. И раньше писали Кант через букву “С”, поскольку он был потомком французских гугенотов, которые эмигрировали в Пруссию. Вряд ли немец придумал бы всё то, что придумал Кант — тут явно галльский мозг. И вот Канту, которому пол мешал думать, друзья, доброжелатели, какие-то студенты-выпивохи привели девушку легкого поведения. И после краткого {нрзб.} Кант сказал: «Ничего я в этом не понял, лучше пойду дальше думать». Отсюда можно сделать вывод, что пол в рассудочной, классической философии модерна излишен, и столпы этой философии это утвержали своим поведением, поскольку их задача была — развоплотить мужское сознание, чтобы ему не мешали заниматься своим делом.
Мы сейчас находимся в гендерном пространстве парадигмы модерна. В определенный момент вся эта картина начинает меняться. И она меняется симультанно, в научных, социальных исследованиях, в идеологии. И постепенно, примерно во второй половине ХIХ века, в самом эоне модерна, если брать его с ХVI века по ХХ век, модерн прекращает действовать экстенсивно, то есть оспаривать и отметать всё, что он находит в традиционном обществе, и начинает задумываться о своих собственных предпосылках. И тогда начинается критическая традиция. И Кант — это тоже элемент критической традиции. Он так мыслил, мыслил, а потом задумался: «А что же я, собственно, делаю?» И удивился. Но не только Кант удивился тому, что он делает, но многие, в частности, Маркс, удивились, как продукт мужского сознания воплощается в экономико-хозяйственной сфере. И сказали: «А вдруг в этом рациональном процессе содержится какой-то недочет, вдруг здесь что-то упущено или можно иначе?» На самом деле, модерн середины XIX века начинает критически осмыслять свою собственную парадигму и приходит всё к более странным выводам. И затем, к концу ХХ века, модерн придет к своей полной несостоятельности и убежденности в том, что все его предпосылки во всех моментах, включая гендерную экономику, являются непродуманными, некритическими пережитками традиционного общества. Иными словами, модерн начинает задумываться — а модерн ли он? Не является ли он секулярной версией тех же креационистских или традиционных обществ, которые он был призван заменить собой, но в ином виде. Мишель Фуко в «постмодерне» в «Истории сексуальности» как раз описывает эти этапы формирования отношения к полу уже в современном европейском обществе, приводя в пример самые нелепые и отвратительные предрассудки женской дискриминации в протестантских обществах или в креационистских католических. Соответственно, в этот период, к концу XIX века проблема пола, то есть отношение рассудка к желанию, всё более привлекает внимание. Рассудок пытается отменить пол. Он пытается не просто от него отмахнуться, загнать, разогнать, признать ничтожным, одеть, запретить. Рассудок пытается сам влезть в этот пол и своим собственным прикосновением растворить его, сублимировать, чтобы его больше не было. Этот антиэротический элемент был заложен изначально уже в креационизме. В традиционной креационистской, авраамической морали была ненависть к полу, но в XIX веке, уже в рамках парадигмы модерна, возникает еще более радикальная идея — абсолютной отмены пола. Попытка глубоко осмыслить эротическую реальность, или мир желаний, чтобы в ней действительно не осталось ничего непрозрачного для света мужского сознания, был предпринята Фрейдом. Фрейд не стремился возвратить манифестационистский эротизм в центр реальности. Кстати, это очень хорошо показал, с одной стороны, Юнг, с другой стороны, Лакан, а позже Делёз и Гваттари в замечательной книге «Антиэдип». Фрейд, по сути дела, пытался абсолютизировать мужское рассудочное понимание сексуальности так, чтобы в ней не осталось вообще никакой самостоятельной тайны, ни сокрытости, даже самого негативного толка. Неслучайно сегодня, в нормах политкорректности, постделёзовской, постмодернистической, Фрейд звучит так же, как Адольф Гитлер, то есть Фрейд как теоретик мужского сексизма, который со своей рационалистической точки зрения взялся толковать эротические явления и, соответственно, навязывает другим, альтернативным видам свою железную рассудочную волю. Этот аспект очень интересен. Например, Крафт-Эбинг в «Сексуальной психопатии» пишет о различных патологических отклонениях, с которыми он знакомится в дурдомах Европы, с удовольствием разъезжая по ней. Призывая лечить эти отклонения, он говорит, что эта женщина, например, помешалась от своего влечения, или этот мужчина сошел с ума от переизбытка чувств. Одним словом, рассмотрение эротики как болезни доходит до своей предельной грани. Также и психоанализ ставит своей главной задачей — лечить людей, лечить пол. Вначале еще могут быть сомнения: кого лечить? А на основании фрейдистской модели становится понятно, что надо лечить абсолютно всех. Все являются классическими объектами для психоанализа. Здоровых не бывает, вообще понятие «здоровый» изгоняется, и главная задача научной программы фрейдизма и тех людей, которые занимались философией пола, — это покончить с полом или по крайней мере поместить его в процесс перманентной терапии, которая не начинается и не заканчивается. Когда Фрейд говорит о Эросе и Танатосе, используя греческие термины, ни малейшего отношения ни тот, ни другой термин к греческим оригиналам, которые представляли собой в манифестационистской парадигме премодерна совершенно иные реальности, не имеют. Это сугубо пустые термины, взятые лишь для того, чтобы досадить академической, схоластической культуре, психологии того времени. Это научная метафора, не более того. Очень опасно отождествлять то, что Фрейд понимает под эросом с тем, что понимали древние греки. Одно к другому никакого отношения не имеет.
Здесь мы уже постепенно переходим к парадигме постмодерна. Исследования пола в последние десятилетия привели к тому, что вслед за Фрейдом пришла очень интересная плеяда психоаналитиков, в частности, тот же Лакан (Юнг — это отдельная тема), которые предложили осуществить в отношении Фрейда приблизительно то же, что Маркс сделал относительно классической политэкономии Адама Смита. Структура Адама Смита описывала функционирование капиталистического хозяйства довольно подробно. Маркс принял это описание и подверг его критическому осмыслению. То есть он его не отверг, а принял, и приняв, предложил преодолеть, зайти с другой стороны. Не со стороны капитализма и капиталистов, а со стороны эксплуатируемого класса. Точно также предложил поступать Лакан, а вслед за ним, еще более утвердительно, Делёз и Гваттари в «Антиэдипе». Они сказали: Фрейд рассудочно, мужским образом описал нам довольно полную картину функционирования донной сексуальности, но теперь мы, поблагодарив за это Фрейда, пошлем его туда же, куда послал Маркс Адама Смита, и осуществим переворот. Мы поставим эту телесность, сексуальность над рассудком, и скажем, что рассудок есть не что иное, как излучение этой низшей ризоматической сексуальности, «машины желаний», «микрополитики желаний», которая здесь оказалась случайно, была извращена мужским образом, загустела в мозгах, собственно, создав ткань серого вещества. Для Делёза, а еще до него для Лакана, тело или телесность, понятая как смутная, постнигилистическая реальность, как раз и является главным источником происхождения мысли, и мысль становится неким искаженным, дефигурированным явлением, а мужская рассудочность в данном случае рассматривается как случайная форма женского каприза. Совокупность искаженных и болезненных истеричных состояний женского эротичного расстройства порождает мужское сознание. Здесь такая дезонтологизация, десимволизация пола доходит до своего последнего этапа.
Возникает концепция сексуальности в парадигме постмодерна, которая представляет собой нечто противоположное традиционному понятию «пол» или «секс». Об этом очень подробно пишет Фуко. Сексуальность — это такое состояние, которое еще не расчленяется ни на притяжение, ни на отталкивание, ни на влечение, ни на желание. Это некое малое возбуждение телесной материи, ориентированное в неопределенном направлении. Отсюда идея — придать сексуальности характер революционного проекта и освободить ее от того, что ее сдерживает, в том числе и от секса, и от пола. Раскрепощение сексуальности в программе постмодерна означает рассмотрение человеческих ролей в эротической практике как случайное, необязательное, как опять же продукт всего зловредного фрейдистского мужского рассудка. Идея того, что сексуальность должна выйти за рамки и мужского, и женского, и человеческого и нечеловеческого, пропитать собой виртуальную реальность и никогда и нигде не иметь никакого разрешения. То есть это идея девальвации не только деторождения, но и оргаистического ощущения, поскольку сексуальность в таком понимании не имеет начала и конца и любая кульминация предполагает состояние фрустрации и печали, и считается даже, что оргазм — это тоже продукт неких концептуальных, конспирологических стратегий закрепощающего рассудка, который не будучи в состоянии освободить сексуальность в ее собственной свободной игре, концентрирует ее то через систему запретов, то позволяет ей оргиастически развиться. Правильной сексуальностью с точки зрения Делёза и Гваттари является пансексуальность и полное отсутствие полов, секса, отсутствие всяких запретов и т.д. Бодрийар критически говорит, что пролиферация в интернете эротических или порнографических картинок свидетельствует о том, что секс окончательно уходит из человеческой жизни, и люди начинают вспоминать о нем, только ностальгируя о том, чего уже больше нет. По крайней мере, в жизни — точно. И вместо этого остается симулякр половых отношений, и этот симулякр воплощен в концепции сексуальности в оппозиции сексу.
Жан Бодрийар, который описывает постмодерн с точки зрения критики или гиперкритики, как он сам говорит о своем методе, рассматривает освобождение сексуальности как исчезновение сексуальности, секса, пола из жизни и окончательное прощание с дуализмом, который предшествовал истории пола, истории гендерной метафизики на всех ранних этапах. Ни в одной из цивилизаций никто не ставил под сомнение то, что производство человека требует двух — мужчины и женщины. То есть дуальность, которая соединяется, порождает нечто третье. И эта дуальность мира является его законом, который признавали и метафизики, и рационалисты, и позитивисты, кто угодно. Но, согласно Бодрийару, современный виртуальный мир постистории — это было бы слишком конкретно, слишком фундаментально. Соответственно, необходимо приступить к иной форме производства, к производству недуальному. И тогда Бодрийар, сформулировав эту предпосылку чисто теоретически, начинает искать в нашей реальности модель недуального производства, и он ее находит через институт или метолодогию клонирования, через создание такого же дубля, дубликата без всяких половых клеток. Человека — или другое существо, овцу Долли, например, — генетически восстанавливают без участия папы и мамы, он — сам по себе, и таким образом исчезает половая история субъекта, исчезает весь фрейдистский комплекс, который рассматривает человеческую психику как продукт конкретного исторического опыта младенца (сначала в пренатальном состоянии, затем с самого появления его на свет), как формирующую структуру личности и структуру основных реакций. У клона такой родительской системы нет. Клон порождает себя сколь угодно много, это подобно серийному производству. Когда-то серийного производства не было, люди шили себе каждый у своего портного и всегда были оригинальны. Даже самый простой крестьянин был «от кутюр», потому что его кафтан или рубаху кто-то конкретно, специально для него сшил. Вспомним, какую роль играл костюм в метафизике, и соответственно, переход от моды на одежду и серийной моды к серийному воспроизводству человеческих существ — это абсолютно естественный переход, не требующий никакого усилия. Соответственно, идея — улучшать людей. Недавно у Владыки Кирилла было заседание Церковного совета, когда православные интеллектуалы, искусственные архаики густопсового премодерна обсуждали европейские хартии о гендерных исследованиях. Говорилось о необходимости использовать достижения современной техники для улучшения качеств человеческих особей. Они просили разрешения на клонирование, на воспроизводство человека с улучшенным элементом. Таким образом, к людям начинают подходить как к костюмам. Но поскольку это не так скандально, как может показаться, поскольку люди и костюмы — это синонимические ряды. И в традиции костюм иногда значит больше, чем человек. За шубу продавали целые города. Сколько крепостных можно было купить за шубу или даже русскую шапку! Идея равнозначности отношения к костюму и человеку предполагает улучшенное производство клонов, то есть человека воспроизводят не таким, каков он есть, а стараются очистить его от недостатков. Бодрийар замечает, что так воспроизводит себя раковая опухоль, это избыточные, не необходимые человеку ткани, которые пожирают всё вокруг, они начинают воспроизводить себя неполовым путем, то есть раковые метастазы — это не деление, а повторение одной и той же клетки и в рамках других биологических процессов организма это представляет собой аномалию. Точно такую же аномалию с точки зрения классического человеческого сообщества представляет собой производство клонированных индивидуумов. В связи с этим можно сказать, что проблемы спида, которые все обсуждают, тоже являются серьезным аргументом игрового характера против дуального производства людей. В принципе, если распространение спида достигнет определенной черты, то большая часть человечества согласится: давайте лучше в пробирках, там всем будет спокойнее и надежнее. Естественно, дальше включается идея сделать более красивого человека, более стройного, высокого, выше прыгающего или дальше смотрящего, если что-то изменить в генофонде, возможностям мутантов нет предела.
Идея клонированного производства воплощается в молодежных стилях, в частности, в стиле asexual, который не позволяет отличать девушку от юноши, и постепенно такая универсализация гендера является всё более и более распространенной. Французский философ-социолог Поль Бурдье на основании марксизма выводит случайность полов, то есть с его точки зрения человек становится мужчиной или женщиной вследствие эксплуатации или плохого воспитания. Соответственно, если изменить эти социальные модели, то, поскольку человек существо социальное, можно воспитать из женщины правильного мужчину и тогда получается, что анатомия — это тоже предрассудки, и если правильно воспитывать, то всё воспитается.
Идея телесности при переходе от позднего модерна к постмодерну теряется, утрачивает свое фундаментальное значение. Тело становится плоским, экранным и ризоматическим. Иными словами, тело человека становится не каким-то специальным, законченным объектом, который стоит в центре эротической реализации, эротического опыта, а на самом деле, тело постулируется как некий раскатанный пласт, состоящий из произвольного чередования эрогенных зон с неэрогенными зонами, то есть это некий экран, на который проецируются стимулирующие лучи. Человеческое тело в своем пределе совпадает с экранной поверхностью, на которой мы смотрим новости, и поскольку человеческие эротические восприятия — это не что иное, как чувства, некое переживание, то, в принципе, эту стимуляцию, и субъектное и объектное наслаждение, можно перенести полностью на экран, где изображение того, что там происходит, будет наслаждаться самим собой при отсутствии того, кто смотрит, и того, кто показывает. Эта автономизация экрана видна в тематике гламура. Мода на гламур — это мода на объекты, которые являются гиперреальными, которые более реалистичны, чем в реальности. Это кожа, которая не имеет никаких дефектов, это волосы, которые растут абсолютным образом. В некоторых духах сейчас рекламируют женщину с глазами инопланетянки. У нее огромный глаз на всё лицо, люди смотрят и гадают, то ли это фотошоп, то ли это уже генетическая модификация, то ли это гламурный рисунок, а то ли это просто глаза такие. Вот эта идея размывания канона тела, изменение формата тела с органами, превращение тела в «тело без органов», тела, имеющего глубину внутренностей в тело, не имеющее глубину внутренностей, только состоящее из эпидермического покрова, в которое проецируется фильм, реклама — всё это является последним словом постэротики.
Несколько слов о феминизме. Феминизм сейчас, в кризисе модерна, в эпоху постмодерна становится всё более распространенным и всё более интересным явлением. Всё больше гендерных исследований ориентируется на осмысление женской психологии, гносеологии и даже онтологии. Традиционно существовало два вида феминизма: феминизм равенства и феминизм различия. В XIX веке, до того как началась эпоха фрейдизма, в рамках деонтологизации пола, которая полным ходом шла в философском дискурсе модерна, возникла такая идея: если мужское и женское начало не фундаментальны, если между ними нет неснимаемого онтологического противоречия, давайте освободим женское начало от существования в социальной темнице, в которой она тысячелетиями находилось. И тогда возник феминизм равенства среди других эгалитарных теорий. Смысл феминизма равенства заключается в том, что женщина обладает таким же рассудком, как и мужчина, и она не показывает этого только потому, что ей этого никто не позволяет, то есть ей не позволяет этого социальная среда, предрассудки патриархального мужского общества, и стоит разрешить женщине заниматься теми же самыми мужскими занятиями, как она его догонит. Может быть, не сразу начнет думать, но постепенно, по чуть-чуть, и вскоре где-то сможет с ним состязаться. Это так называемый феминизм равенства, который прямой дорогой ведет к полной асексуализации, полной потере какого-либо представления о поле, поскольку в этом пространстве мужской рассудочности женщина действительно может быть вполне конкурентноспособной, потому что ничего особенного и сложного в интеллектуальных, рассудочных операциях нет. Просто женская природа гораздо глубже и интереснее, чем это постоянное, поверхностное различение, соединение отдельных атомарных мыслей, чем занято мужское сознание, она просто устроена иначе, но если постараться, то и женщину можно превратить в такого же монстра, как рассудочный мужчина. И этот феминизм равенства постепенно приводит к тому, что сравниваются полы по линии полной нечленораздельности. Даже мужчина, если двигаться в этом направлении, будет видеть рядом с собой умных женщин, он будет идиотизироваться, глупеть, и в итоге этот феминизм равенства может довести до некоторого однородного, асексуального пространства, где и мужчины, и женщины будут одинаково владеть набором неких рациональных элементов, социальных стратегий, могут заниматься бизнесом, делать рекламу, пить пиво у метро, прогуливаться с собачкой, смотреть рекламу, гладить брюки и т.д.
Идея феминизма равенства — это идея, которая сопровождает постмодерн, это одно из наиболее ярких направлений постмодернизма. И неслучайно Делёз и Гваттари любили такой феминизм равенства и рассматривали его как одно из направлений постмодернизма. В различных словарях и энциклопедиях феминизм рассматривается как один из элементов постмодернистической философии.
Но есть и другой феминизм. Феминизм различий, который утверждает, что вся парадигма гендерного дуализма является произвольной, что женское начало имеет свою собственную онтологию, женское сознание является не глупостью, но другим умом, не его отсутствием, а другим умом. Женский язык является не молчанием и мычанием, а особым специфическим языком, требующим своего тезауруса, своей собственной структуры, в чем женщине отказывали в течение тысячелетий. И вот эта претензия на построение женской онтологии, женской гносеологии, женской метафизики, женской науки, женской культуры, женского коллектива, — эта тенденция уходит в консервативные традиционалистские слои и резонирует с тем направлением в философии, которое отрицает всю парадигму модерна. В таком феминизме различий, который настаивает на разработке самостоятельной женской онтологии, лежит очень интересная, привлекательная, глубокая и многомерная затея — обосновать самобытное, самостоятельное бытие женщины, самостоятельное сознание женщины, вывести это сознание из специфического женского корня, что, конечно, очень легко сделать через обращение к манифестационистской традиции, к истокам сакральных мифов, где у женщины теоретически имелось центральное, важное и замечательное место, где ее качества интерпретировались в ее же системе кординат, но эта система кординат, естественно, как и вся полнота традиционной метафизики премодерна, была утрачена, была оставлена за бортом, была преодолена фундаментальным разрывом креационизма, потом уже остальными этапами, о которых страшно даже подумать, которые мы изучаем, и в которые мы живем, но этот феминизм различий — это одно из направлений в той философии, которую можно назвать консервативной революцией. Тот же Герман Вирт, который исследовал древнейший европейский матриархат, как раз был сторонником феминистского движения. Тот факт, что среди сторонников феминизма различий есть мужчины, не должен никого смущать, это довольно естественно, поскольку мужчина устает от своего собственного состояния и непрочь вернуться к участию в той полноценной онтологической, гносеологической структуре и картине мира, которую он покинул.
Вопрос: Вы сказали, что мышление женщины интереснее, чем мышление мужчины. В каком смысле, что вы имели в виду?
Ответ: Может быть, я высказался несколько полемически. Я просто хотел сказать, что оно — другое. Если мужчина сосредоточил в себе излучение сердечного света и оторвав от истоков идеи, создал систему опустошенных формальных дескриптивных концепций, иными словами, мужское сознание разделяет одно от другого, то женское сознание или его эквивалент, пока еще не до конца развившийся, наоборот, холистически соединяет между собой явления. С этим связано отношение к процессу производства детей, поскольку для мужчины это — создание чего-то вне его, а женщина его носит в себе как субъекта. Мужчины видят субъекта всегда во вне, женщина же носит внутри себя человеческого субъекта, соответственно, ее представление о собственной телесности, о собственном отношении с этой субъектностью слито. Женщина должна обладать уникальным опытом раздвоения человеческого существа, соответственно, она может понимать другого, так же, как себя, она может понимать мир так же, как себя, она может воспринимать целостность мира, поскольку она уже имеет этот фундаментальный опыт “ты”, сначала внутри, потом вовне. Соответственно, это всегда, это неизменимо и неотменимо — опыт. Вот в этом смысле она глубже. Но я хочу сказать, что под мужским сознанием я имею в виду современное мужское сознание, поскольку полноценный мужчина традиционалистского типа, тоже реализующий онтологию своего пола, через другие пути и процедуры приходит к этому восприятию единства мира, субъекта как внутреннего явления, через открытие в себе этой фундаментальной метафизики любви. То есть мужчина не безнадежен. Я читал журнал «Elements», который издает мой друг, французский философ Ален де Бенуа, где он писал о проблеме феминизма. Он сам — консерватор, новый правый, традиционалист. В этом журнале я прочитал о феминистке Эрике Рэй}, описавшей феноменологию женского восприятия. Эта феноменология женского восприятия, женского отношения к миру, пусть инстинктивно, или естественным образом, с удивительной точностью воспроизводит традиционалистское представление о реальности. То есть это сакральное сознание. Женское отношение к миру сакрально. Женщина воспринимает священность мира, она видит, что мир наполнен неким смыслом и что между предметами и существами нет неснимаемых границ. Нормальные мужчины видят, но большинство мужчин как раз ориентированы на разделение.
Вопрос: Как вы расцениваете перспективы современного постмодернистического общества? ….суть ее в том, что взять человеческое сознание и переместить его на любой другой материальный носитель.… компьютеризация сознания и можно ли наделить сознание такими функциями, что оно будет.… и при этом не утратит своей человеческой индивидуальности. Может быть движущая сила, которая.… интерпретации движущая сила мира между полами.… в сторону движущей силы между индивидами человеческими и чем-то нечеловеческим? Как вы оцениваете такого рода перспективы?
Ответ: Третья лекция была посвящена постантропологии, там я как раз говорил, что такое постчеловек. И вот такая идея соединения человеческого субъекта с нечеловеческим субъектом — это один из элементов постмодернистического подхода постмодернистической философии и постмодернистической практики. Когда мы начинаем определять, что такое человеческая субъектность, и когда мы сводим ее к гносеологическому фактору, то есть к фактору познания, памяти, восприятия, даже каких-то ощущений, то при определенном развитии технологии, которая сейчас подходит к уровню возможного, мы можем создать некий технологический симулякр человека, то есть записать человека на хард-диск, например. Пока хард-диски маленькие. Но уже сейчас есть некие технологии, которые предлагают расширить память человека: за ухо внедряется хард-диск, куда, когда память заканчивается, записываются данные. Точно такова же идея продления человеческих возможностей, а потом и просто создания человеческого симулякра в виде процессоров или некой платы и взаимоперемещения сознания в другую среду с созданием симуляции телесных отношений. На самом деле, это вполне реалистичная вещь, если, рассматривая человеческую субъектность, пройти по тем путям, которые мы на этих лекциях прослеживали, от онтологизации к дезонтологизации, от онтологической гносеологии к постонтологической, неонтологической гносеологии, от реальности к виртуальности, от модерна к постмодерну. Мы видим, что, на самом деле, к этому дело и идет, поскольку фундаментальных оснований отделить нас от человека, записанного на пленку или хард-диск, работающий при помощи процессора, каких-то стимулирующих ощущений нет.
В ризоматическом пространстве Делёза эти вещи фундаментально не исключаются, наоборот, к этому всё и идет. Если подумать о любви к машинам, плотском желании, то здесь существует два момента: с креационистской точки зрения человек создается как машина. Это первое. Поскольку, если он горшечником создан, он и есть механизм, он живой, веселый, самостоятельный, но механизм. Отсюда вытекает фундаментальная механистичность человека, которая может привести его к идее создать свой эквивалент. И вот в истории Средневековья была замечательная история, как создал Альберт Великий говорящую женщину, кибернетического двойника, который прекрасно отвечал на все вопросы и когда Фома Аквинский не смог ее переспорить, он разбил ей палкой голову. Декарт рассмотрел животных как механизмы, а вслед за тем рассмотрел человека как машину. Всё было открыто. То есть идея того, что человек не сильно отличается от машины, фундаментально укоренена в нашей истории и рано или поздно самоделкины построят что-то подобное и запишут сознание человека на хард-диск. Я подумал об эротизме машин. Есть замечательный русский писатель, футурист и просто гениальный человек Платонов, который видел коммунистическую революцию как начало одушевления машин. Машины у него живые, они действительно эротичные машины, они что-то копают, куда-то едут. То есть описания «Котлована» и «Чевенгура» полны интересного, своеобразного влечения человека к нечеловеческому, к машинному.
Когда формировалась парадигма модерна, уже отбросили Бога, отбросили религиозные запреты, отбросили символическое концептуальное обоснование патриархата, тем не менее рассудочное отношение к женщине полностью сохранялось, только теперь оно было основано на принципе «кто сильнее, тот и прав». Привилегированная позиция мужчины в обществе модерна, — унаследованная из креационистского общества, — давала ему право не считаться с женской аргументацией и не давала женщине возможность найти свою аргументацию. Женщинам это не нравилось, а поскольку за 1000-летие их забили так, что они рта не могли открыть, соответственно, они невнятно выражались: «дай денег, дай поесть». Иначе говоря, просили мало и не то, что надо, потому что у них не было языка. По сути дела, они говорили обрывками слов, они не знали своего языка, они утратили свою онтологизацию, свое гендерное достоинство, и если действительно так относиться к человеку, он в итоге и превращается в пародию. Любопытно, что в начале модерн был маскулинистский, рациональный. Интересны в связи с этим анекдоты, которые рассказывают о Канте. Говорят, у Канта никогда не было женщины — до самой старости — просто потому, что он не хотел отвлекаться. Тоже из протестантской семьи, кстати, был Кант. И раньше писали Кант через букву “С”, поскольку он был потомком французских гугенотов, которые эмигрировали в Пруссию. Вряд ли немец придумал бы всё то, что придумал Кант — тут явно галльский мозг. И вот Канту, которому пол мешал думать, друзья, доброжелатели, какие-то студенты-выпивохи привели девушку легкого поведения. И после краткого {нрзб.} Кант сказал: «Ничего я в этом не понял, лучше пойду дальше думать». Отсюда можно сделать вывод, что пол в рассудочной, классической философии модерна излишен, и столпы этой философии это утвержали своим поведением, поскольку их задача была — развоплотить мужское сознание, чтобы ему не мешали заниматься своим делом.
Мы сейчас находимся в гендерном пространстве парадигмы модерна. В определенный момент вся эта картина начинает меняться. И она меняется симультанно, в научных, социальных исследованиях, в идеологии. И постепенно, примерно во второй половине ХIХ века, в самом эоне модерна, если брать его с ХVI века по ХХ век, модерн прекращает действовать экстенсивно, то есть оспаривать и отметать всё, что он находит в традиционном обществе, и начинает задумываться о своих собственных предпосылках. И тогда начинается критическая традиция. И Кант — это тоже элемент критической традиции. Он так мыслил, мыслил, а потом задумался: «А что же я, собственно, делаю?» И удивился. Но не только Кант удивился тому, что он делает, но многие, в частности, Маркс, удивились, как продукт мужского сознания воплощается в экономико-хозяйственной сфере. И сказали: «А вдруг в этом рациональном процессе содержится какой-то недочет, вдруг здесь что-то упущено или можно иначе?» На самом деле, модерн середины XIX века начинает критически осмыслять свою собственную парадигму и приходит всё к более странным выводам. И затем, к концу ХХ века, модерн придет к своей полной несостоятельности и убежденности в том, что все его предпосылки во всех моментах, включая гендерную экономику, являются непродуманными, некритическими пережитками традиционного общества. Иными словами, модерн начинает задумываться — а модерн ли он? Не является ли он секулярной версией тех же креационистских или традиционных обществ, которые он был призван заменить собой, но в ином виде. Мишель Фуко в «постмодерне» в «Истории сексуальности» как раз описывает эти этапы формирования отношения к полу уже в современном европейском обществе, приводя в пример самые нелепые и отвратительные предрассудки женской дискриминации в протестантских обществах или в креационистских католических. Соответственно, в этот период, к концу XIX века проблема пола, то есть отношение рассудка к желанию, всё более привлекает внимание. Рассудок пытается отменить пол. Он пытается не просто от него отмахнуться, загнать, разогнать, признать ничтожным, одеть, запретить. Рассудок пытается сам влезть в этот пол и своим собственным прикосновением растворить его, сублимировать, чтобы его больше не было. Этот антиэротический элемент был заложен изначально уже в креационизме. В традиционной креационистской, авраамической морали была ненависть к полу, но в XIX веке, уже в рамках парадигмы модерна, возникает еще более радикальная идея — абсолютной отмены пола. Попытка глубоко осмыслить эротическую реальность, или мир желаний, чтобы в ней действительно не осталось ничего непрозрачного для света мужского сознания, был предпринята Фрейдом. Фрейд не стремился возвратить манифестационистский эротизм в центр реальности. Кстати, это очень хорошо показал, с одной стороны, Юнг, с другой стороны, Лакан, а позже Делёз и Гваттари в замечательной книге «Антиэдип». Фрейд, по сути дела, пытался абсолютизировать мужское рассудочное понимание сексуальности так, чтобы в ней не осталось вообще никакой самостоятельной тайны, ни сокрытости, даже самого негативного толка. Неслучайно сегодня, в нормах политкорректности, постделёзовской, постмодернистической, Фрейд звучит так же, как Адольф Гитлер, то есть Фрейд как теоретик мужского сексизма, который со своей рационалистической точки зрения взялся толковать эротические явления и, соответственно, навязывает другим, альтернативным видам свою железную рассудочную волю. Этот аспект очень интересен. Например, Крафт-Эбинг в «Сексуальной психопатии» пишет о различных патологических отклонениях, с которыми он знакомится в дурдомах Европы, с удовольствием разъезжая по ней. Призывая лечить эти отклонения, он говорит, что эта женщина, например, помешалась от своего влечения, или этот мужчина сошел с ума от переизбытка чувств. Одним словом, рассмотрение эротики как болезни доходит до своей предельной грани. Также и психоанализ ставит своей главной задачей — лечить людей, лечить пол. Вначале еще могут быть сомнения: кого лечить? А на основании фрейдистской модели становится понятно, что надо лечить абсолютно всех. Все являются классическими объектами для психоанализа. Здоровых не бывает, вообще понятие «здоровый» изгоняется, и главная задача научной программы фрейдизма и тех людей, которые занимались философией пола, — это покончить с полом или по крайней мере поместить его в процесс перманентной терапии, которая не начинается и не заканчивается. Когда Фрейд говорит о Эросе и Танатосе, используя греческие термины, ни малейшего отношения ни тот, ни другой термин к греческим оригиналам, которые представляли собой в манифестационистской парадигме премодерна совершенно иные реальности, не имеют. Это сугубо пустые термины, взятые лишь для того, чтобы досадить академической, схоластической культуре, психологии того времени. Это научная метафора, не более того. Очень опасно отождествлять то, что Фрейд понимает под эросом с тем, что понимали древние греки. Одно к другому никакого отношения не имеет.
Здесь мы уже постепенно переходим к парадигме постмодерна. Исследования пола в последние десятилетия привели к тому, что вслед за Фрейдом пришла очень интересная плеяда психоаналитиков, в частности, тот же Лакан (Юнг — это отдельная тема), которые предложили осуществить в отношении Фрейда приблизительно то же, что Маркс сделал относительно классической политэкономии Адама Смита. Структура Адама Смита описывала функционирование капиталистического хозяйства довольно подробно. Маркс принял это описание и подверг его критическому осмыслению. То есть он его не отверг, а принял, и приняв, предложил преодолеть, зайти с другой стороны. Не со стороны капитализма и капиталистов, а со стороны эксплуатируемого класса. Точно также предложил поступать Лакан, а вслед за ним, еще более утвердительно, Делёз и Гваттари в «Антиэдипе». Они сказали: Фрейд рассудочно, мужским образом описал нам довольно полную картину функционирования донной сексуальности, но теперь мы, поблагодарив за это Фрейда, пошлем его туда же, куда послал Маркс Адама Смита, и осуществим переворот. Мы поставим эту телесность, сексуальность над рассудком, и скажем, что рассудок есть не что иное, как излучение этой низшей ризоматической сексуальности, «машины желаний», «микрополитики желаний», которая здесь оказалась случайно, была извращена мужским образом, загустела в мозгах, собственно, создав ткань серого вещества. Для Делёза, а еще до него для Лакана, тело или телесность, понятая как смутная, постнигилистическая реальность, как раз и является главным источником происхождения мысли, и мысль становится неким искаженным, дефигурированным явлением, а мужская рассудочность в данном случае рассматривается как случайная форма женского каприза. Совокупность искаженных и болезненных истеричных состояний женского эротичного расстройства порождает мужское сознание. Здесь такая дезонтологизация, десимволизация пола доходит до своего последнего этапа.
Возникает концепция сексуальности в парадигме постмодерна, которая представляет собой нечто противоположное традиционному понятию «пол» или «секс». Об этом очень подробно пишет Фуко. Сексуальность — это такое состояние, которое еще не расчленяется ни на притяжение, ни на отталкивание, ни на влечение, ни на желание. Это некое малое возбуждение телесной материи, ориентированное в неопределенном направлении. Отсюда идея — придать сексуальности характер революционного проекта и освободить ее от того, что ее сдерживает, в том числе и от секса, и от пола. Раскрепощение сексуальности в программе постмодерна означает рассмотрение человеческих ролей в эротической практике как случайное, необязательное, как опять же продукт всего зловредного фрейдистского мужского рассудка. Идея того, что сексуальность должна выйти за рамки и мужского, и женского, и человеческого и нечеловеческого, пропитать собой виртуальную реальность и никогда и нигде не иметь никакого разрешения. То есть это идея девальвации не только деторождения, но и оргаистического ощущения, поскольку сексуальность в таком понимании не имеет начала и конца и любая кульминация предполагает состояние фрустрации и печали, и считается даже, что оргазм — это тоже продукт неких концептуальных, конспирологических стратегий закрепощающего рассудка, который не будучи в состоянии освободить сексуальность в ее собственной свободной игре, концентрирует ее то через систему запретов, то позволяет ей оргиастически развиться. Правильной сексуальностью с точки зрения Делёза и Гваттари является пансексуальность и полное отсутствие полов, секса, отсутствие всяких запретов и т.д. Бодрийар критически говорит, что пролиферация в интернете эротических или порнографических картинок свидетельствует о том, что секс окончательно уходит из человеческой жизни, и люди начинают вспоминать о нем, только ностальгируя о том, чего уже больше нет. По крайней мере, в жизни — точно. И вместо этого остается симулякр половых отношений, и этот симулякр воплощен в концепции сексуальности в оппозиции сексу.
Жан Бодрийар, который описывает постмодерн с точки зрения критики или гиперкритики, как он сам говорит о своем методе, рассматривает освобождение сексуальности как исчезновение сексуальности, секса, пола из жизни и окончательное прощание с дуализмом, который предшествовал истории пола, истории гендерной метафизики на всех ранних этапах. Ни в одной из цивилизаций никто не ставил под сомнение то, что производство человека требует двух — мужчины и женщины. То есть дуальность, которая соединяется, порождает нечто третье. И эта дуальность мира является его законом, который признавали и метафизики, и рационалисты, и позитивисты, кто угодно. Но, согласно Бодрийару, современный виртуальный мир постистории — это было бы слишком конкретно, слишком фундаментально. Соответственно, необходимо приступить к иной форме производства, к производству недуальному. И тогда Бодрийар, сформулировав эту предпосылку чисто теоретически, начинает искать в нашей реальности модель недуального производства, и он ее находит через институт или метолодогию клонирования, через создание такого же дубля, дубликата без всяких половых клеток. Человека — или другое существо, овцу Долли, например, — генетически восстанавливают без участия папы и мамы, он — сам по себе, и таким образом исчезает половая история субъекта, исчезает весь фрейдистский комплекс, который рассматривает человеческую психику как продукт конкретного исторического опыта младенца (сначала в пренатальном состоянии, затем с самого появления его на свет), как формирующую структуру личности и структуру основных реакций. У клона такой родительской системы нет. Клон порождает себя сколь угодно много, это подобно серийному производству. Когда-то серийного производства не было, люди шили себе каждый у своего портного и всегда были оригинальны. Даже самый простой крестьянин был «от кутюр», потому что его кафтан или рубаху кто-то конкретно, специально для него сшил. Вспомним, какую роль играл костюм в метафизике, и соответственно, переход от моды на одежду и серийной моды к серийному воспроизводству человеческих существ — это абсолютно естественный переход, не требующий никакого усилия. Соответственно, идея — улучшать людей. Недавно у Владыки Кирилла было заседание Церковного совета, когда православные интеллектуалы, искусственные архаики густопсового премодерна обсуждали европейские хартии о гендерных исследованиях. Говорилось о необходимости использовать достижения современной техники для улучшения качеств человеческих особей. Они просили разрешения на клонирование, на воспроизводство человека с улучшенным элементом. Таким образом, к людям начинают подходить как к костюмам. Но поскольку это не так скандально, как может показаться, поскольку люди и костюмы — это синонимические ряды. И в традиции костюм иногда значит больше, чем человек. За шубу продавали целые города. Сколько крепостных можно было купить за шубу или даже русскую шапку! Идея равнозначности отношения к костюму и человеку предполагает улучшенное производство клонов, то есть человека воспроизводят не таким, каков он есть, а стараются очистить его от недостатков. Бодрийар замечает, что так воспроизводит себя раковая опухоль, это избыточные, не необходимые человеку ткани, которые пожирают всё вокруг, они начинают воспроизводить себя неполовым путем, то есть раковые метастазы — это не деление, а повторение одной и той же клетки и в рамках других биологических процессов организма это представляет собой аномалию. Точно такую же аномалию с точки зрения классического человеческого сообщества представляет собой производство клонированных индивидуумов. В связи с этим можно сказать, что проблемы спида, которые все обсуждают, тоже являются серьезным аргументом игрового характера против дуального производства людей. В принципе, если распространение спида достигнет определенной черты, то большая часть человечества согласится: давайте лучше в пробирках, там всем будет спокойнее и надежнее. Естественно, дальше включается идея сделать более красивого человека, более стройного, высокого, выше прыгающего или дальше смотрящего, если что-то изменить в генофонде, возможностям мутантов нет предела.
Идея клонированного производства воплощается в молодежных стилях, в частности, в стиле asexual, который не позволяет отличать девушку от юноши, и постепенно такая универсализация гендера является всё более и более распространенной. Французский философ-социолог Поль Бурдье на основании марксизма выводит случайность полов, то есть с его точки зрения человек становится мужчиной или женщиной вследствие эксплуатации или плохого воспитания. Соответственно, если изменить эти социальные модели, то, поскольку человек существо социальное, можно воспитать из женщины правильного мужчину и тогда получается, что анатомия — это тоже предрассудки, и если правильно воспитывать, то всё воспитается.
Идея телесности при переходе от позднего модерна к постмодерну теряется, утрачивает свое фундаментальное значение. Тело становится плоским, экранным и ризоматическим. Иными словами, тело человека становится не каким-то специальным, законченным объектом, который стоит в центре эротической реализации, эротического опыта, а на самом деле, тело постулируется как некий раскатанный пласт, состоящий из произвольного чередования эрогенных зон с неэрогенными зонами, то есть это некий экран, на который проецируются стимулирующие лучи. Человеческое тело в своем пределе совпадает с экранной поверхностью, на которой мы смотрим новости, и поскольку человеческие эротические восприятия — это не что иное, как чувства, некое переживание, то, в принципе, эту стимуляцию, и субъектное и объектное наслаждение, можно перенести полностью на экран, где изображение того, что там происходит, будет наслаждаться самим собой при отсутствии того, кто смотрит, и того, кто показывает. Эта автономизация экрана видна в тематике гламура. Мода на гламур — это мода на объекты, которые являются гиперреальными, которые более реалистичны, чем в реальности. Это кожа, которая не имеет никаких дефектов, это волосы, которые растут абсолютным образом. В некоторых духах сейчас рекламируют женщину с глазами инопланетянки. У нее огромный глаз на всё лицо, люди смотрят и гадают, то ли это фотошоп, то ли это уже генетическая модификация, то ли это гламурный рисунок, а то ли это просто глаза такие. Вот эта идея размывания канона тела, изменение формата тела с органами, превращение тела в «тело без органов», тела, имеющего глубину внутренностей в тело, не имеющее глубину внутренностей, только состоящее из эпидермического покрова, в которое проецируется фильм, реклама — всё это является последним словом постэротики.
Несколько слов о феминизме. Феминизм сейчас, в кризисе модерна, в эпоху постмодерна становится всё более распространенным и всё более интересным явлением. Всё больше гендерных исследований ориентируется на осмысление женской психологии, гносеологии и даже онтологии. Традиционно существовало два вида феминизма: феминизм равенства и феминизм различия. В XIX веке, до того как началась эпоха фрейдизма, в рамках деонтологизации пола, которая полным ходом шла в философском дискурсе модерна, возникла такая идея: если мужское и женское начало не фундаментальны, если между ними нет неснимаемого онтологического противоречия, давайте освободим женское начало от существования в социальной темнице, в которой она тысячелетиями находилось. И тогда возник феминизм равенства среди других эгалитарных теорий. Смысл феминизма равенства заключается в том, что женщина обладает таким же рассудком, как и мужчина, и она не показывает этого только потому, что ей этого никто не позволяет, то есть ей не позволяет этого социальная среда, предрассудки патриархального мужского общества, и стоит разрешить женщине заниматься теми же самыми мужскими занятиями, как она его догонит. Может быть, не сразу начнет думать, но постепенно, по чуть-чуть, и вскоре где-то сможет с ним состязаться. Это так называемый феминизм равенства, который прямой дорогой ведет к полной асексуализации, полной потере какого-либо представления о поле, поскольку в этом пространстве мужской рассудочности женщина действительно может быть вполне конкурентноспособной, потому что ничего особенного и сложного в интеллектуальных, рассудочных операциях нет. Просто женская природа гораздо глубже и интереснее, чем это постоянное, поверхностное различение, соединение отдельных атомарных мыслей, чем занято мужское сознание, она просто устроена иначе, но если постараться, то и женщину можно превратить в такого же монстра, как рассудочный мужчина. И этот феминизм равенства постепенно приводит к тому, что сравниваются полы по линии полной нечленораздельности. Даже мужчина, если двигаться в этом направлении, будет видеть рядом с собой умных женщин, он будет идиотизироваться, глупеть, и в итоге этот феминизм равенства может довести до некоторого однородного, асексуального пространства, где и мужчины, и женщины будут одинаково владеть набором неких рациональных элементов, социальных стратегий, могут заниматься бизнесом, делать рекламу, пить пиво у метро, прогуливаться с собачкой, смотреть рекламу, гладить брюки и т.д.
Идея феминизма равенства — это идея, которая сопровождает постмодерн, это одно из наиболее ярких направлений постмодернизма. И неслучайно Делёз и Гваттари любили такой феминизм равенства и рассматривали его как одно из направлений постмодернизма. В различных словарях и энциклопедиях феминизм рассматривается как один из элементов постмодернистической философии.
Но есть и другой феминизм. Феминизм различий, который утверждает, что вся парадигма гендерного дуализма является произвольной, что женское начало имеет свою собственную онтологию, женское сознание является не глупостью, но другим умом, не его отсутствием, а другим умом. Женский язык является не молчанием и мычанием, а особым специфическим языком, требующим своего тезауруса, своей собственной структуры, в чем женщине отказывали в течение тысячелетий. И вот эта претензия на построение женской онтологии, женской гносеологии, женской метафизики, женской науки, женской культуры, женского коллектива, — эта тенденция уходит в консервативные традиционалистские слои и резонирует с тем направлением в философии, которое отрицает всю парадигму модерна. В таком феминизме различий, который настаивает на разработке самостоятельной женской онтологии, лежит очень интересная, привлекательная, глубокая и многомерная затея — обосновать самобытное, самостоятельное бытие женщины, самостоятельное сознание женщины, вывести это сознание из специфического женского корня, что, конечно, очень легко сделать через обращение к манифестационистской традиции, к истокам сакральных мифов, где у женщины теоретически имелось центральное, важное и замечательное место, где ее качества интерпретировались в ее же системе кординат, но эта система кординат, естественно, как и вся полнота традиционной метафизики премодерна, была утрачена, была оставлена за бортом, была преодолена фундаментальным разрывом креационизма, потом уже остальными этапами, о которых страшно даже подумать, которые мы изучаем, и в которые мы живем, но этот феминизм различий — это одно из направлений в той философии, которую можно назвать консервативной революцией. Тот же Герман Вирт, который исследовал древнейший европейский матриархат, как раз был сторонником феминистского движения. Тот факт, что среди сторонников феминизма различий есть мужчины, не должен никого смущать, это довольно естественно, поскольку мужчина устает от своего собственного состояния и непрочь вернуться к участию в той полноценной онтологической, гносеологической структуре и картине мира, которую он покинул.
Вопрос: Вы сказали, что мышление женщины интереснее, чем мышление мужчины. В каком смысле, что вы имели в виду?
Ответ: Может быть, я высказался несколько полемически. Я просто хотел сказать, что оно — другое. Если мужчина сосредоточил в себе излучение сердечного света и оторвав от истоков идеи, создал систему опустошенных формальных дескриптивных концепций, иными словами, мужское сознание разделяет одно от другого, то женское сознание или его эквивалент, пока еще не до конца развившийся, наоборот, холистически соединяет между собой явления. С этим связано отношение к процессу производства детей, поскольку для мужчины это — создание чего-то вне его, а женщина его носит в себе как субъекта. Мужчины видят субъекта всегда во вне, женщина же носит внутри себя человеческого субъекта, соответственно, ее представление о собственной телесности, о собственном отношении с этой субъектностью слито. Женщина должна обладать уникальным опытом раздвоения человеческого существа, соответственно, она может понимать другого, так же, как себя, она может понимать мир так же, как себя, она может воспринимать целостность мира, поскольку она уже имеет этот фундаментальный опыт “ты”, сначала внутри, потом вовне. Соответственно, это всегда, это неизменимо и неотменимо — опыт. Вот в этом смысле она глубже. Но я хочу сказать, что под мужским сознанием я имею в виду современное мужское сознание, поскольку полноценный мужчина традиционалистского типа, тоже реализующий онтологию своего пола, через другие пути и процедуры приходит к этому восприятию единства мира, субъекта как внутреннего явления, через открытие в себе этой фундаментальной метафизики любви. То есть мужчина не безнадежен. Я читал журнал «Elements», который издает мой друг, французский философ Ален де Бенуа, где он писал о проблеме феминизма. Он сам — консерватор, новый правый, традиционалист. В этом журнале я прочитал о феминистке Эрике Рэй}, описавшей феноменологию женского восприятия. Эта феноменология женского восприятия, женского отношения к миру, пусть инстинктивно, или естественным образом, с удивительной точностью воспроизводит традиционалистское представление о реальности. То есть это сакральное сознание. Женское отношение к миру сакрально. Женщина воспринимает священность мира, она видит, что мир наполнен неким смыслом и что между предметами и существами нет неснимаемых границ. Нормальные мужчины видят, но большинство мужчин как раз ориентированы на разделение.
Вопрос: Как вы расцениваете перспективы современного постмодернистического общества? ….суть ее в том, что взять человеческое сознание и переместить его на любой другой материальный носитель.… компьютеризация сознания и можно ли наделить сознание такими функциями, что оно будет.… и при этом не утратит своей человеческой индивидуальности. Может быть движущая сила, которая.… интерпретации движущая сила мира между полами.… в сторону движущей силы между индивидами человеческими и чем-то нечеловеческим? Как вы оцениваете такого рода перспективы?
Ответ: Третья лекция была посвящена постантропологии, там я как раз говорил, что такое постчеловек. И вот такая идея соединения человеческого субъекта с нечеловеческим субъектом — это один из элементов постмодернистического подхода постмодернистической философии и постмодернистической практики. Когда мы начинаем определять, что такое человеческая субъектность, и когда мы сводим ее к гносеологическому фактору, то есть к фактору познания, памяти, восприятия, даже каких-то ощущений, то при определенном развитии технологии, которая сейчас подходит к уровню возможного, мы можем создать некий технологический симулякр человека, то есть записать человека на хард-диск, например. Пока хард-диски маленькие. Но уже сейчас есть некие технологии, которые предлагают расширить память человека: за ухо внедряется хард-диск, куда, когда память заканчивается, записываются данные. Точно такова же идея продления человеческих возможностей, а потом и просто создания человеческого симулякра в виде процессоров или некой платы и взаимоперемещения сознания в другую среду с созданием симуляции телесных отношений. На самом деле, это вполне реалистичная вещь, если, рассматривая человеческую субъектность, пройти по тем путям, которые мы на этих лекциях прослеживали, от онтологизации к дезонтологизации, от онтологической гносеологии к постонтологической, неонтологической гносеологии, от реальности к виртуальности, от модерна к постмодерну. Мы видим, что, на самом деле, к этому дело и идет, поскольку фундаментальных оснований отделить нас от человека, записанного на пленку или хард-диск, работающий при помощи процессора, каких-то стимулирующих ощущений нет.
В ризоматическом пространстве Делёза эти вещи фундаментально не исключаются, наоборот, к этому всё и идет. Если подумать о любви к машинам, плотском желании, то здесь существует два момента: с креационистской точки зрения человек создается как машина. Это первое. Поскольку, если он горшечником создан, он и есть механизм, он живой, веселый, самостоятельный, но механизм. Отсюда вытекает фундаментальная механистичность человека, которая может привести его к идее создать свой эквивалент. И вот в истории Средневековья была замечательная история, как создал Альберт Великий говорящую женщину, кибернетического двойника, который прекрасно отвечал на все вопросы и когда Фома Аквинский не смог ее переспорить, он разбил ей палкой голову. Декарт рассмотрел животных как механизмы, а вслед за тем рассмотрел человека как машину. Всё было открыто. То есть идея того, что человек не сильно отличается от машины, фундаментально укоренена в нашей истории и рано или поздно самоделкины построят что-то подобное и запишут сознание человека на хард-диск. Я подумал об эротизме машин. Есть замечательный русский писатель, футурист и просто гениальный человек Платонов, который видел коммунистическую революцию как начало одушевления машин. Машины у него живые, они действительно эротичные машины, они что-то копают, куда-то едут. То есть описания «Котлована» и «Чевенгура» полны интересного, своеобразного влечения человека к нечеловеческому, к машинному.
