Андрей Игнатьев. Интересные заметки
Sep. 27th, 2019 05:31 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxАндрей Игнатьев. Если кого Господь хочет погубить, тех Он не просто лишает разума, но замещает его начитанностью и хорошей памятью на цитаты, такой человек может объяснить всё, что ни понадобится, однако не понимает ничего, даже того, что ничего не понимает.
Хорошо структурированный дискурс, которого требуют литредакторы и корректоры, предполагает хорошо структурированную социальную и психологическую реальность, а где вы такую нынче отыщете? - только free improvisation, только поток сознания, иного не дано.
Границу, отделяющую элиты от всяких прочих, обозначает прежде всего определённая визуальная культура, человека, не принадлежащего к элитам, но претендующего на статус, "опускают" прежде всего критикой его/её внешнего вида: одежды, аксессуаров или других признаков, наглядно, так сказать, экспонирующих предъявляемую идентичность.
От "низших классов", например, дурно пахнет, у них плохо вычищена обувь, вызывающая жестикуляция, неправильная стрижка или неприятный голос и смех, вот почему, вероятно, представители элиты непременно должны разбираться в искусстве и его трендах, их, говорят, всякому такому даже специально учат.
Я бы предположил, что в наши дни профессиональный, коммерческий или какой угодно другой успех сопряжён прежде всего с притязаниями на лидерство и, соответственно, требует хорошо отрефлектированного сценического опыта: reward system устроена так, что реагирует на заметных и выдающихся, тех, кто делает сборы прямо on the spot, а не компетентных и умелых, это, конечно, следствие того, что системообразующим механизмом общества становятся или уже реально стали медиа.
Обучение искусству, и лучше даже аудио-видео-кинестетическому перформансу, а не музыке или, скажем, рисованию, необходимо не столько даже тем, кто собирается стать артистом, сколько тем, у кого есть латентный или, тем более, явный запрос на социальное амплуа лидера, потому что лидер это прежде всего зрелище, уже потом что-то другое. Таким перформансом, кстати, был когда-то выезд на бал, особенно первый, инициация в статус.
Секс не труд и не удовольствие, а этологический императив: так надо.
Вот эти понятно, операторы и агенты Матрицы, источник непосредственной и явной угрозы, но и дохода тоже, если повезёт, "крыша", вот эти семейные, рОстят детишек и про жизнь всё заранее знают, проку от них никакого, но тоже могут быть опасны, им лучше не мешать, а вот эти, похоже, наши, странники, обитатели Границы, при встрече перемигнулись и пошли дальше.
Олен Болегский. Влиться куда-то , оно менее энергозатратно, чем самому чего-то создавать с нуля, испытывая при этом давления от существующих сообществ, а с другой стороны, наличие у человека мощного потенциала для созидания, предполагает, что ему будет очень некомфортно в чужом сообществе, кроме как в виде дидера. Так что, хоть круть верть, хоть верть круть, либо возглавить, либо создать под себя, либо головы лишиться, жить все равно не дадут. В СССР, личности с мощным потенциалом, не могущие реализоваться, уходили в системное пьянство, и получали индульгенцию от общества, которое их не трогало, позволя существовать как-то на своем дне.
Размышляя о предполагаемой новой книжке, вспомнил интервью, которое мой давний соавтор и приятель В.Марочкин взял у меня в 2010 году по случаю полусотлетней годовщины плавания четырёх советских солдат на барже через Тихий океан, я тогда попытался объяснить, что это очень российская история, в некотором смысле метафора нашей отечественной повседневности, то есть, это был вовсе не эксцесс и не подвиг, а самая что ни на есть местная социальная рутина: такое или что-то похожее может случиться всегда и с кем угодно, стоит только выйти из дома.
Нарциссизм, конечно, девиация, но для представителей элиты функциональная, для этой социальной категории убеждённость в собственном превосходстве должна быть хабитусом, именно поэтому элиты со временем впадают в солипсизм.
Рискну предположить, что связи с реальностью у них никогда не было. Для этого существуют приказчики, управляющие, и прочий менеджмент. Так что и терять нечего, кроме чужих цепей.
...И своего статуса: вспомним, например, историю взаимоотношений между последним из Меровингов и его мажордомом, приказчиком и управляющим, то есть.
Перелистывая фейсбук, прихожу к выводу, что реальные творческие способности редко, если вообще, коррелируют со способностью зарабатывать деньги: одно прежде всего требует таланта или навыка манипуляций другими, другое как раз их исключает.
Короче, блаженны посредственности, ибо их есть и то, и другое, пусть даже понемножку.
С вопросу о деньгах и талантах: проблема в том, что человек одарённый себе не принадлежит и творит не потому, что этого хочет, а потому, что не может этого не делать, это аддикция sui generis, соответственно, отношения в контексте выстраиваются так: артефакт зависит от актора, публика, у которой есть деньги, от артефакта, соответственно, актор зависит от публики, которая заплатит только если захочет и столько, сколько захочет, если захочет - даром возьмёт, отсюда уже истории, подобные той, которую Бальзак рассказывает в повести "Неведомый шедевр", а Гоголь в повести "Портрет", есть и немало реальных биографий, сложившихся либо по тому, либо по другому сценарию.
В отличие от этого человек обыкновенный, которому надо содержать семью и прочее такое, социализуется и действует в совсем другом контексте: актор зависит от денег, деньги зависят от покупателей товара или услуги, которые, соответственно, должны зависеть от актора, иначе бизнес не состоится, вследствие этого ключевым условием доступа к реальным деньгам становится дар или навык манипуляции другими людьми, прежде всего, естественно, теми, у кого есть деньги.
Понятно, что для реально одарённого человека необходимость зарабатывать деньги - источник очень серьёзного внутреннего конфликта, разрешением которого обычно становится посредственность, отягощённая неврозом: и денег немного, и достижения так себе, и жизнь не мила.
Тут бы очень кстати графика, представление зависимостей векторами, но делать это на фейсбуке я не умею, думаю, однако, читатели могут сами.
Продолжая о деньгах и талантах: именно поэтому, кстати, одним из институциональных императивов науки, согласно Р.К.Мертону, является бескорыстие: одно дело, когда расширение области известного и понятного самоцель, как оно всегда в случае аддикций, совсем другое, если это способ зарабатывать деньги, т.е. производство товаров и услуг.
Такой вот аддикт может, конечно, случайно совпасть с каким-нибудь актуальным трендом (вот как Лиза Майтнер, которая открыла цепную реакцию), но это редкая удача.
Бахтин, например (или Волошинов) считал, что "бессознательными" мы считаем образцы поведения, ценности и понятия, вытесненные на периферию культуры и востребованные только в ситуациях транзита или кризиса, аналогичным образом понятие трансфера только констатация факта: отношения с незнакомым партнёром по интеракции (каковым, в частности, является психотерапевт или консультант) стоится по образцу отношений с родителями или замещающими их индивидами, т.е. с теми, кто наиболее существенным образом повлиял на формирование нашей идентичности и хабитуса.
Вернувшись в ЖЖ, очередной раз убедился, что в социальных сетях требование доказательств - риторическая уловка и демагогия: читатель либо принимает условия диалога, явно или неявно обозначенные в исходной заметке, либо это не читатель, а тролль.
Олен Болегский. Общество как раз не поощряло и не пощряет рассудочную деятельность, в обществе важны шаблоны, а рассудочная деятельность предпологает выход за них, и чтобы как-то притормозить ее или скрыть, люди обладающие способностями отличными от средних, как раз и прибегали к систематическому употреблению алкоголя, чтобы их оставили в покое и не сживали со свету, кроме тех, немногочисленных, которым посчастливилось найти свою нишу дающую возможность самореализации. Думаю, примерно то же и с употреблением наркотиков.
Похоже, что у наркомании и репрессий один и тот же социогенез: контексты острой тревоги.
Потребление волшебных снадобий никогда не бывает самодовлеющим и не осуществляется в автономном режиме, если только у совсем уже безнадёжных аддиктов, en gros это всегда вспомогательная практика, дополняющая какую-то совсем другую, допинг, обеспечивающий выполнение какой-то безличной социальной функции, предположил бы, что это практика, ассоциированная с членством в разного рода субкультурах.
Собственно, из тех, кого я читал и отзывы о ком слышал, реальный и устойчивый "переход", пожалуй, умели организовать только несколько самых великих, и это обычно была долгая история очень личных отношений, прочие занимались либо рационализацией жалоб, либо, на крайний случай, гипнотической и медикаментозной блокировкой влечений, что-то похожее на классическую ритуальную драму предлагают, наверное, только субкультуры, и это тоже далеко не пресловутые девять суток на дереве.
Наглядной иллюстрацией всего этого является лечение алкоголизма - простейшей и наиболее изученной из аддикций, которые, в свою очередь, простейший и наиболее изученный предмет жалоб, с которыми обращаются к психотерапевту.
Говорят, мне самому неоднократно удавалось столкнуть человека с какой-то "мёртвой точки", на которой она/она застряли, решая собственную проблему, но это, конечно, ещё не реальный транзит.
Переход - эффективная и необратимая трансформация идентичности, когда прежние проблемы становятся смешны.
Иногда в минуту трезвости думаю, что я прожил именно такую жизнь, какую прожил и ещё сколько-то проживу, прежде всего для того, чтобы написать свои книги, предмет которых таков, что без личного опыта нельзя, именно поэтому, наверное, мне всегда приходится возвращаться, попробовавши другой жизни чуть-чуть, только чтобы понять, как оно вообще.
Человек обыкновенный, или обыватель, это человек, хорошо натурализованный, т.е. сжившийся с местом, где живёт, и другими "местными", связанный с ними отношениями родства, свойства или, на крайний случай, соседства, т.е. добившийся или просто дождавшийся признания в качестве "местного", в этом его/её отличие от displaced person, или "мигранта", у которого ничего этого нет, это чужой.
Иногда, впрочем, такими вот чужими становятся дети, родившиеся у "местных", это ничего не меняет.
Вопрос не символических порядков, а personal affinity, корпоративной идентичности "мы", если сформировалась, то дифференциация свой/чужой выполняется на уровне примитивного межличностного аффекта.
Bark Bark. Совсем недавно тоже сформулировал для себя, что понятия и ощущения рода (родства и крови) - это ключевое различие обывателя и чужака. Причем, тут должна сработать система условий (карма) включая нужное время и нужное место и реализовывающаяся в глубокой травме. Дальше - все уже раскручивается в план судьбы. Это все довольно страшно и интересно, но боюсь непостижимо со стороны. Это либо прожить, либо никак.
Чужим надо родиться, вне любого вкуса крови и родства, причем, везде и всегда. Родиться в условиях, которые поперек всему остальному.
Известные всем проблемы, связанные с определением таких понятий, как "нация". "землячество" или "местные", обусловлены прежде всего их амбивалентностью: номинально эти понятия обозначают какие-то сообщества, реально же границу, отделяющую натурализованных обитателей территории от всякого рода strangers, т.е. новичком, мигрантов и просто чужих.
Натурализация чужих, т.е. переход из одной категории в другую, осуществляется как социальное признание индивида в терминах сначала соседства, затем свойства и, наконец, родства, обычно этот процесс занимает два-три поколения, но случается, что чужие образуют замкнутые диаспоры, тогда процесс растягивается надолго и всегда может быть сорван.
Символы нации, землячества или локации предъявляются исключительно на их границе как удостоверение права на её пересечение, демонстрировать, что ты русский, хорват или москвич, нет никакой необходимости, пока тебя принимают за своего.
Пересечение этой границы обычно хорошо заметно: соседи, например, по лестничной клетке, подъезду или дачному участку вдруг начинают здороваться при встрече или даже заговаривать в расчёте на более короткое знакомство.
Иммиграция в перспективе натурализации, т.е. постепенной трансформации мигрантов в "местных", а затем и ассимиляции, скорее всего, утопия или даже фантазм, если только в Америке, в Европе, сколько могу судить, ральным проектом является только иммиграция в перспективе колонизации, т.е с образованием диаспор и их интеграцией в принимающее общество на правах меньшинств.
Сегодня и на практике э(им)миграция, наверное - самая популярная и влиятельная социальная утопия, примерно как социализм на исходе позапрошлого века, это, пожалуй, объясняет аффекты и ожидания, которые превращают дискуссии о феномене в небольшую священную войну.
Э(им)миграция - это классическая трансгрессия, попытка сменить идентичность и судьбу.
Строго говоря, нарушением границы является не переход на другую сторону (если, конечно, он удался), а пребывание на нейтральной полосе, которая всегда ярко освещена и составляет предмет надзора, это, конечно, особая сцена, которую либо образует пространство между двумя ограждениями, либо конституирует особый правовой статус индивида.
То есть, первичной сценой, по-видимому, является пресловутое "место под фонарём", хорошо освещённое и вследствие этого транспарентное пространство, которое отделяет lifeworld и его эмпирические референты от "тьмы внешней", откуда приходят гости, враги, дикие звери или вообще чужие.
С превращением дивинации в ритуал и политическую рутину теократий такой же точно сценой становится алтарь, т.е. место в пространстве и времени, пограничное "иному миру", откуда, собственно, и приходят вестники в масках или специальном облачении, сообщающие волю божества.
Именно так возникает инфраструктура судебного разбирательства как института, которую позднее заимствует театр, т.е. альтернативная версия суда, позволяющая совладать с кризисами законности, авторитета и власти.
Молодые, которые нарочито громко смеются в кафе, тем самым позиционируют себя как индивидов, которые нуждаются в поддержке и партнёрах, смех в данном случает как бы такая просьба о помощи, обращённая ко всем, кто его слышит, между тем, опытные завсегдатаи кафе всегда ведут себя сдержанно: зачем же специально обращать на себя внимание, если ты и так на сцене, и так участник спектакля?
Другое дело, что дефицитарным контекстом может оказаться (и в таких случаях часто действительно является) сама эта группа, т.е. громкий смех адресован внутрь, а не наружу. При громком разговоре по телефону глубинный мотив тот же самый: зависимость от партнёра по интеракции.
Схема интеракции тут такая: публика реагирует на звук, звук производит герой/героиня, значит, этот человек субъективно переживает ситуацию как зависимость от других.
Энергетика повышается, когда мы хотим кому-то понравиться, к кому нас влечёт, версия той же самой ситуации. Тут гораздо интереснее переживание кафе как театра sui generis.
Мой сын лет в 14-15 удивлялся, почему девочки, когда общаются с мальчиками все время смеются.
Не всегда, только когда есть trieb, который они пытаются вытеснить или даже попросту скрыть.
Впервые столкнулась с таким громким феноменом в Лондоне. Лондонские бары - это худшее место на планете ) - для меня. Однако и в Москве стали попадаться «лондонские бары».
Великий и ужасный Хайнц Кохут когда-то заметил, что успешная первичная социализация индивида предполагает его/её интеракцию с тремя фигурами: кто-то, кто служит нормативным образцом поведения, обычно это отец или замещающий его мужчина, кто-то, кто отвечает на вопросы, возникающие в трудной ситуации, обычно это мать, и кто-то, кто подтверждает нормальность индивида в целом, его/её соответствие господствующим нормативным ожиданиям, обычно это кто-то из стариков, чаще бабка
Многое из того, что сегодня происходит в семье, связано с тем, что мать не может разорваться и одинаково успешно исполнить все три функции, понятно, что более всего в результате страдает функция нормативного образца.
Bark Bark. Бабка - это самое главное, т.к. она в силу олдтаймерности держит всю ситуацию в рамках более или менее нормативной реальности. современные роли отца и матери настолько размыты, что все летит в тар тарары, если бабка умирает..
Следует заметить, что институты Границы образуют хорошо различимые пары, связанные отношением дополнительности и как бы "отзеркаливающие" друг друга, вот как симптом и фантазм у Лакана: зеркальным отображением концлагеря, очевидно, является курорт в режиме all inclusive, зазеркальем сцены её закулисье, в том числе застенок, зазеркальем пивной или кофейни кабинет, прежде всего кабинет следователя или врача, у площади, на которую выходят во время революции, тоже есть зазеркалье, это клаузура, затвор, в который можно уйти, а затем выйти, но уже на сцену.
На поверхности зеркала каждый раз переход от места, где что-нибудь демонстрируют и куда выходят, к месту, где прячут и куда уходят, сама же Граница всегда in-between.
Неожиданно для себя чисто из практики вдруг понял, что такое "эмоциональный интеллект": сочетание высокого уровня эмпатии, позволяющего воспринять аффет, которым охвачен партнёр по интеракции (наверное, именно это обычно называют со-чувствием), и высокого уровня рефлексии, позволяющего идентифицировать этот аффект и даже догадаться о его причинах, эмпатии у меня сколько угодно, а вот с рефлексией аффекта сплошь и рядом проблемы.
Термин "социальный лифт", конечно, метафора, которая обозначает скорее дырку в социальной структуре, нежели какой-то специализированный институт, место, где эта структура повреждена или не сложилась, вследствие чего не предполагает деления акторов на "своих" и "чужих", а соответственно - исключает structural inequality, accumulative advantage и другие подобные феномены, это, конечно, временный порядок, который прекращается, как только помянутую дырку закрывают отношения родства, свойства и соседства, аффекты солидарности и прочее такое.
Свобода, т.е. возможность делать, что хочется, всегда личная проблема и всегда ограничена какими-то специфическими контекстами, у этой проблемы, если и когда она возникает, только три решения: конформизм, т.е. преднамеренная и целенаправленная социализация, усвоение и соблюдение общепринятых "правил игры", которое осуществимо только в стационарных перформативных контекстах, про это в 70-е был знаменитый фильм, борьба с "режимом" за установление какого-то желаемого или хотя бы приемлемого социального порядка, в 19 веке эпитомой такой стратегии служила фигура Наполеона, в 20 Че Гевары, и всяческого рода уловки, в совокупности именуемые "делинквентный дрейф" или "теневые практики", в зависимости от контекста.
Особенно конкретно и остро проблема свободы возникает в зонах транзита и при кризисах идентичности, прежде всего возрастных: в юности, т.е. на переходе от детства к зрелости, на midlife кризис и в климаксе, т.е. на переходе от зрелости к старости.
Переход всегда попытка решить проблему, именно в этот период она и существует, до или после другие границы свободы, они либо устраивают, либо нет.
Если же и когда границы свободы не устраивают, такую ситуацию либо попросту терпят, либо вступает в действие "стокгольмский синдром", и тогда её переживают как нормальную, либо, наконец, ставят проблему и пытаются её решить.
Стоит мне написать что-нибудь нетривиальное и осмысленное, как тут же появляются желающие сообщить, что это банальность и глупость.
Феномен "ЗБВ", ничего особенного.
То есть, понятно, что перед нами один из боссов академической мафии, а вовсе не учёный, и что слово "мафия" здесь следует понимать буквально, как имя структуры, действующей в обход корпоративной этики, регламента или даже закона, идентифицировать такую фигуру просто: достаточно сделать на его/её странице в комментариях какое-нибудь вполне корректное, но полемическое замечание и потом наблюдать, не теряя, если получится, самообладания и юмора, за разборкой, которую устроят "шныри", их патрон до участия в перебранке обычно не снисходит, если только приходит к выводу, что наглеца пора отправить в бан.
Первое время меня, помню, шокировал контраст между номинальными ожиданиями, связанными с такой фигурой, и манерами его/её приближённых, думал, это недоразумение или эксцесс, сейчас уже понятно, что это местная норма.
Читал когда-то, не помню уже, у кого, что ресентимент - единственный аффект, который вынуждает к движению вперёд.
А не наоборот, припоминая главный лозунг попс-психологии девяностых "не пилите опилки!"?
Поп-психология дело такое, лишь бы пациент сидел смирно и не вякал.
Нужда ещё движет.
Не так сильно и даже не всегда.
Сегодня, задним числом, оглядываясь назад и вспоминая разного сорта мелочи "переломного момента", становится понятно, что покойный Миша Сиверцев, при всём его знакомстве с раскладами и персонами конца 80-х, был весьма наивным человеком, оттого напрасно на что-то рассчитывал, представляя меня Г.Г. и другим "смотрящим", продюсируя мой переход в ИСК, участие в семинаре А.А.Галкина или, под занавес, трудоустройство в РГГУ, вообще зря суетился, потому что нам, тогда сорокапятилетним, заведомо и априори не было места в brave new world свободной России, просто мы поняли это не сразу: личный состав туземного академического сообщества должен был смениться полностью и целиком, место "советских" кадров должны были занять молодые, воспитанные в специальных питомниках типа "Шанинки", и это, конечно, был вопрос не квалификации, а принадлежности к сообществу, т.е. идентичности, шанс на место в ковчеге и возможность пережить катастрофу, сохраняя академический статус, был только у тех немногих, кто хорошо вписан в элиты родственными связями, остальным предстояло искать места в жизни где-нибудь overseas, т.е. становиться евреями, американцами, немцами, как фишка ляжет, пристроиться экспертом в каком-нибудь частном аналитическом центре, а это тоже требовало весьма специфических личных "повязок", или вовсе отправиться в долгое эротическое странствие пешком, вообще говоря, последние лет тридцать я именно так и провёл.
Собственно, Н.Ш., большой, кстати, друг Г.Г., был прав, считая мой ангажемент в ЦИР РГГУ личным одолжением, уточнил бы только, что одолжением не мне самому, а его же старинному другу Н.М., но это, разумеется, ничего в сказанном не меняет.
Считая себя трезвомыслящими атеистами, эти люди, однако, более всего на свете боятся нарушить табу или ненароком осквернить тотем, потому что желающих надзирать и наказывать в их обществе множество, практически каждый, они и сами такие.
Моя личная исследовательская agenda сложилась на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого уже века, давно, и с тех пор существенно не менялась, извиняет то, что отечественная политическая agenda сложилась тогда же, с тех пор тоже не менялась и даже едва ли изменится сколько-нибудь скоро.
Толстой, конечно, был неправ, это здоровые люди все разные и по-разному счастливы, а вот болеют все одинаково, подтвердит любой врач, так же точно и семьи или другие сообщества, на том стоит семейное консультирование и социология как наука.
История искусства, пожалуй - единственное, что имеет право называться "историей", как этот термин понимают сами историки: его парадигмы меняются каждый раз, когда неповторимость артефакта становится недостижимым идеалом, это главный фактор переменэ
История джаза, например, это история конкуренции между белыми "архаистами" и чёрными новаторами: его парадигма менялась каждый раз, когда белые усваивали перформативные новшества чёрныхэ
Изобретение фотографии так сильно повлияло на изобразительное искусство именно потому, что дезавуировало определённые правила конкуренции, сделало их лишёнными смысла.
Прочитавши у В.П.Руднева про остранение и его эффекты, подумал, что у Толстого это вовсе не литературный приём, он действительно видел столичную социальную реальность как нелепость, одновременно удерживая в сознании и оставляя узнаваемым её конвенциональный образ, художественный эффект создаёт возникающий таким образом parallax view, а вовсе не остранение как самодовлеющий приём.
На театре этот же эффект схизмогенеза, конституирующего альтернативную реальность сцены и спектакля как репрезентаций "иного мира", достигается перевоплощением актёра в своего персонажа при одновременном сохранении его узнаваемости.
В литературе сопоставимого уровня эффект достигается, пожалуй, только в романе Я.Гашека "Похождения бравого солдата Швейка", ну, может, ещё в поэме Вен.Ерофеева "Москва-Петушки", для этого самому автору надо быть иным и странным.
Самый, однако, чистый случай остранения как приёма и как эффекта - парадоксы и анекдоты, не случайно изобилие качественных анекдотов само по себе признак системного кризиса.
Вдогонку одному разговору: всем известна марксистско-ленинская "диалектика стакана", между тем, в отношениях между людьми, особенно длительных, полных стаканов не бывает, всегда приходится договариваться и принимать, а потом соблюдать конвенцию, согласно которой стакан всегда полон.
Сколько понимаю, нарративная техника, которую Шкловский назвал "остранение", а Брехт "verfremdung", т.е. презентация хорошо знакомого и привычного как чужого и странного, представляет собой диспозитив маргинализации действующего социального порядка посредством установления эпистемической дистанции между этим порядком и публикой, которой адресовано повествование или зрелище.
Интересно, что пред- и пост-революционная рефлексия об искусстве занята в основном его предварительными условиями, как будто этот институт надо учреждать заново: техникой остранения, вот как у беллетристов, или аттракциона у теоретиков кино, отношениями точки и линии на плоскости (или границей между грунтом и красочным слоем), как у теоретиков изобразительности, наконец, законами формирования звукоряда в музыке.
Нарративная психотерапия, кстати, тоже начинается с остранения, это необходимое предварительное условие для расщепления повседневного опыта на "иной мир" и актуальную социальную реальность, т.е. формирования мотивации к разрушению сложившегося образа жизни.
Дева-душительница Сфинкс, имевшая тело льва, крылья орла, хвост змеи и голову женщины, скорее всего, испытывала перманентный кризис идентичности (как впрочем, все химеры, на этом их ловят), оттого была права, заявляя «Мрак, что меня поглотил, внутри тебя, Эдип!», потому что Эдип тоже человек, который не знает, кто он такой.
Как справедливо когда-то заметил Леви-Стросс, люди редко понимают, что именно они делают и что из этого в конечном счёте выйдет.
Собственно, важно не известить читателей, как на самом деле, этого всё равно никто не знает, а прийти вместе с читателем к пониманию того, как устроена ситуация.
Сбить с привычной колеи мышления, т.е. пробудить мысль от спячки.
Реальный прогресс социологии (как, наверное, и любой другой дисциплины) вовсе не факты, которые удалось установить, и не теории, которые что-то объясняют, а методология, т.е. оптика и язык, позволяющие что-то увидеть, назвать и сделать предметом рефлексии.
Существуют две породы архитекторов: одни конструируют ландшафт, другие интерьер, первые продают сложившиеся отношения власти, т.е. социальную иерархию, вторые желаемый образ жизни. т.е. личную свободу.
Вообще говоря, сменить фамилию или, тем более, взять псевдоним нетрудно, но ведь к имени ещё нужен "провенанс", как говорят антиквары, а для этого надо с новым именем начинать жизнь сначала, иначе это всё не имеет смысла.
Посмотрел "The Irishman", фильм про то, как быстро проходит жизнь: только успеешь разобраться и понять, что к чему, как уже всё, пора на выход, оглушительный фильм.
Фильм, конечно, не про то, почему убили Кеннеди, куда исчез Хоффа или вообще, как это всё делалось в Чикаго, это всё только знаки ушедшего времени, фильм про то, повторяю вслед за героем, как быстро и насколько бесповоротно проходит жизнь, в том числе жизнь актёра и кинорежиссёра, хорошо ещё, если в самом конце просто выключат свет.
Сколько понимаю, в истории Фрэнка Ширана действительно важны только обрамляющие события - расстрел военнопленных, с которого она начинается, и сцена в хосписе, на которой она заканчивается, остальное "наполнитель", материал, позволяющий герою заполнить своими действиями время жизни, а зрителю событиями - время просмотра, этот материал, в принципе, мог бы быть и иным.
Это мемуары, которые, в принципе, могли бы оставить многие, если бы в Америке 60-х стали мафиози, дожили до глубокой старости и были бы готовы к исповеди, Мартин Скорцезе, конечно, великий кинорежиссёр, а Роберт де Ниро великий актёр.
Т.е. фактически, он расстрелял сам себя и этот расстрел длился всю его жизнь. длящийся момент самоубийства..
Где-то да, грехопадение и расплата.
Вариации на тему банальности зла, которое вовсе не в личности, а в императивах и социальной рутине времени: nothing personal, just a business.
Действительно серьёзная, однако, проблема, ассоциированная с архитектурой частного жилища, состоит в том, что отечественный заказчик (о других судить не берусь) неодолимо нарциссичен: обращаясь к архитектору или дизайнеру, он/она не столько покупают услугу, позволяющую решить какую-то свою проблему, сколько нанимают прислугу, обязанную во всём и безоговорочно подчиняться, исполняя любые капризы, проблему же можно решать кое-как или даже не решать вовсе, это вирус, на корню уничтожающий отечественный интеллектуальный бизнес.
Госзаказ и прочее обычно конкурс тех, кто лоббирует своего личного архитектора или дизайнера (примерно как зачисление в элитную школу конкурс родителей).
Термин "экономика дара", в сущности, метафора или даже эвфемизм, обозначающие сложный, многомерный и многоуровневый, перформативный контекст, в котором индивид обладает правом на исполнение его/её желаний чисто по факту их возникновения и публикации (вот почему правильнее было бы, конечно, "политэкономия дара"), таким правом, очевидно, обладают младенцы, больные, старики, представители целого ряда других социальных категорий, принадлежность к которым определяет традиция или закон, а также обладатели какого-нибудь магического гаджета или дивайса.
Такие контексты, однако, вовсе не маргинальный эксцесс, наоборот, каждый из нас появляется на свет, проживает первые полтора-два десятилетия своей жизни и достигает первичной социализации как раз в таких контекстах, там же мы неминуемо оказываемся и на исходе жизни, а также в ситуациях кризиса, более того, есть основания полагать, что именно "политэкономия дара", а вовсе не меритократия, рынок и прочие ништяки, является древнейшим форматом и даже фундаментом всякого возможного социального порядка вообще.
Понятно, что такой социальный порядок, заведомо предполагая немощного индивида (младенца, старика, больного, изгнанника или человека, лишённого свободы), изначально и неустранимо амбивалентен, ситуации, которые он конституирует, вполне могут переживаться и как прототип "царства Божия на земле", и как преддверие "первичной катастрофы", когда как получится и кому как повезёт, реально, во всяком случае, это всегда эндемик травм, посттравматических комплексов и психотических фантазмов, которые, собственно, и формируют нашу неповторимую личность.
Преступность, благотворительность, пенсии, стипендии, чаевые, подаяния нищим, роялти и прочие формы ренты, включая налоги и пресловутую "долю", различия между зарплатой и гонораром - явления, приобретающие рациональность именно в контекстах "политэкономии дара", в контекстах меритократии это всё нонсенс, более того - конкретная цена "вопроса", товара или услуги всегда компромисс между императивами рынка и практиками дара.
Обмен дарами, судя по всему - ритуальный жест, подтверждающий или даже артикулирующий реальность договора, вне такого контекста дар, скорее всего - камуфлированная или опосредствованная форма дани.
"Жертва всесожжения как бы возносилась в огне кверху в «благоухание, приятное Господу" (Лев.1:1).
Договор о патронаже: волю первую Твою я исполню как свою, но и от Тебя жду милостивого ответного дара.
Сигналы дымом - как у индейцев.
Приношение дара обеспечивает воспроизводство реального социального порядка, подразумевая, что даруемое, вообще говоря, могло бы быть отобрано, тем самым демонстрируется признание фактического неравенства сторон, т.е. его превращение в предмет договора, ответный дар подтверждает, что это, действительно, договор, а не чья-то односторонняя претензия или иллюзия.
Примерно так построены отношения сторон договора в истории Авраама, та же прагматика дара составляет подразумеваемые обстоятельства в рассказе О.Генри "Дары волхвов": семья это всегда договор под гарантии трансцендентного субъекта.
Социальное государство в скандинавских странах.
Жертвоприношение, конечно, по умолчанию дар, потому что торговый обмен с трансцендентным субъектом (божеством или государством) невозможен, каждый из них может всё, что нужно, забрать даром, если, следовательно, божество или государство что-то дают взамен, то чисто из милости, а не потому, что должны.
Более того, жертвоприношение, пожалуй, единственный типологически чистый образец дара, подарки другим людям всегда инвестиции в исполнение собственных желаний.
Экономика промыслов, о которой любят поговорить С.Кордонский и адепты его учения, на самом деле архаичная до-рыночная и до-государственная "экономика дара", семейный или даже персональный формат хозяйствования, к которому в кризисе регрессируют любые другие, residue, как сказал бы В.Парето, этологии человека как биологического вида.
Есть теория, что человек весь сценарий жизни проживает примерно от 10-12 до 15-16 лет.
Это очень важный период, первичная социализация и формирование идентичности завершается именно тогда, потом индивид только овеществляет мотивацию, сложившуюся к этому рубежу.
Вдогонку реальному "разбору полётов": хуже всего в конфликте, когда его стороны одержимы каким-то аффектом, ресентиментом, например, т.е. обидой и желанием справедливости, сексуальным влечением, не получившим разрядки, наконец, тревогой, которую вызывает ожидаемая "потеря лица" или какие-то более конкретные угрозы, да мало ли всякого такого реального, что выплёскивается за границы "деловых", как говорится, отношений и соображений практического разума.
пресловутые "войны памяти", как правило, именно таковы: кто кого переорёт, вынудит оправдываться, выставит идиотом, напугает, "подставит" или поставит в тупик, как и обычный скандал, это скорее "перформанс", рассчитанный на какую-то сцену, аплодисменты, сопереживание зрителей и накопление "социального капитала", нежели "разборка", судебный процесс или арбитраж.
Компромисс между участниками такого конфликта - сущая алхимия или квадратура круга, conjunctio oppositorum, исполнение желаний или даже капризов одной стороны при одновременном исполнении желаний другой, не случайно же модерация "войн памяти" является давней и популярной темой анекдотов.
Если люди считают, что их разногласия - это спор по земельному вопросу (кто кого в землю закопает), то самое оскорбительное для них - это не посылание на три буквы, а предложение компромисса.
Правильной, конечно, является точка зрения, которую обычно излагают в учебниках по переговорам: сначала посылай оппонента в ДЭП, а потом, если вернётся, уже соглашайся разговаривать, но слаб человек.
Старость мучительна прежде всего тем, что открываются и начинают болеть старые раны, как телесные, так и душевные, догадываюсь теперь, отчего Примо Леви покончил с собой через полвека после освобождения из концлагеря, достаточно было книги мемуаров.
Книгой мемуаров я назвал "Канувшие и спасённые", для простоты, чтобы не углубляться в отношения между текстом и личным опытом (этот и другие посты всё-таки мои дневниковые заметки, а не статьи в каком-то статусном журнале).
Сколько могу судить по собственному опыту, такие книги обычно предполагают весьма интенсивную актуализацию былых травм, даже если номинально речь не о них.
Хорошо структурированный дискурс, которого требуют литредакторы и корректоры, предполагает хорошо структурированную социальную и психологическую реальность, а где вы такую нынче отыщете? - только free improvisation, только поток сознания, иного не дано.
Границу, отделяющую элиты от всяких прочих, обозначает прежде всего определённая визуальная культура, человека, не принадлежащего к элитам, но претендующего на статус, "опускают" прежде всего критикой его/её внешнего вида: одежды, аксессуаров или других признаков, наглядно, так сказать, экспонирующих предъявляемую идентичность.
От "низших классов", например, дурно пахнет, у них плохо вычищена обувь, вызывающая жестикуляция, неправильная стрижка или неприятный голос и смех, вот почему, вероятно, представители элиты непременно должны разбираться в искусстве и его трендах, их, говорят, всякому такому даже специально учат.
Я бы предположил, что в наши дни профессиональный, коммерческий или какой угодно другой успех сопряжён прежде всего с притязаниями на лидерство и, соответственно, требует хорошо отрефлектированного сценического опыта: reward system устроена так, что реагирует на заметных и выдающихся, тех, кто делает сборы прямо on the spot, а не компетентных и умелых, это, конечно, следствие того, что системообразующим механизмом общества становятся или уже реально стали медиа.
Обучение искусству, и лучше даже аудио-видео-кинестетическому перформансу, а не музыке или, скажем, рисованию, необходимо не столько даже тем, кто собирается стать артистом, сколько тем, у кого есть латентный или, тем более, явный запрос на социальное амплуа лидера, потому что лидер это прежде всего зрелище, уже потом что-то другое. Таким перформансом, кстати, был когда-то выезд на бал, особенно первый, инициация в статус.
Секс не труд и не удовольствие, а этологический императив: так надо.
Вот эти понятно, операторы и агенты Матрицы, источник непосредственной и явной угрозы, но и дохода тоже, если повезёт, "крыша", вот эти семейные, рОстят детишек и про жизнь всё заранее знают, проку от них никакого, но тоже могут быть опасны, им лучше не мешать, а вот эти, похоже, наши, странники, обитатели Границы, при встрече перемигнулись и пошли дальше.
Олен Болегский. Влиться куда-то , оно менее энергозатратно, чем самому чего-то создавать с нуля, испытывая при этом давления от существующих сообществ, а с другой стороны, наличие у человека мощного потенциала для созидания, предполагает, что ему будет очень некомфортно в чужом сообществе, кроме как в виде дидера. Так что, хоть круть верть, хоть верть круть, либо возглавить, либо создать под себя, либо головы лишиться, жить все равно не дадут. В СССР, личности с мощным потенциалом, не могущие реализоваться, уходили в системное пьянство, и получали индульгенцию от общества, которое их не трогало, позволя существовать как-то на своем дне.
Размышляя о предполагаемой новой книжке, вспомнил интервью, которое мой давний соавтор и приятель В.Марочкин взял у меня в 2010 году по случаю полусотлетней годовщины плавания четырёх советских солдат на барже через Тихий океан, я тогда попытался объяснить, что это очень российская история, в некотором смысле метафора нашей отечественной повседневности, то есть, это был вовсе не эксцесс и не подвиг, а самая что ни на есть местная социальная рутина: такое или что-то похожее может случиться всегда и с кем угодно, стоит только выйти из дома.
Нарциссизм, конечно, девиация, но для представителей элиты функциональная, для этой социальной категории убеждённость в собственном превосходстве должна быть хабитусом, именно поэтому элиты со временем впадают в солипсизм.
Рискну предположить, что связи с реальностью у них никогда не было. Для этого существуют приказчики, управляющие, и прочий менеджмент. Так что и терять нечего, кроме чужих цепей.
...И своего статуса: вспомним, например, историю взаимоотношений между последним из Меровингов и его мажордомом, приказчиком и управляющим, то есть.
Перелистывая фейсбук, прихожу к выводу, что реальные творческие способности редко, если вообще, коррелируют со способностью зарабатывать деньги: одно прежде всего требует таланта или навыка манипуляций другими, другое как раз их исключает.
Короче, блаженны посредственности, ибо их есть и то, и другое, пусть даже понемножку.
С вопросу о деньгах и талантах: проблема в том, что человек одарённый себе не принадлежит и творит не потому, что этого хочет, а потому, что не может этого не делать, это аддикция sui generis, соответственно, отношения в контексте выстраиваются так: артефакт зависит от актора, публика, у которой есть деньги, от артефакта, соответственно, актор зависит от публики, которая заплатит только если захочет и столько, сколько захочет, если захочет - даром возьмёт, отсюда уже истории, подобные той, которую Бальзак рассказывает в повести "Неведомый шедевр", а Гоголь в повести "Портрет", есть и немало реальных биографий, сложившихся либо по тому, либо по другому сценарию.
В отличие от этого человек обыкновенный, которому надо содержать семью и прочее такое, социализуется и действует в совсем другом контексте: актор зависит от денег, деньги зависят от покупателей товара или услуги, которые, соответственно, должны зависеть от актора, иначе бизнес не состоится, вследствие этого ключевым условием доступа к реальным деньгам становится дар или навык манипуляции другими людьми, прежде всего, естественно, теми, у кого есть деньги.
Понятно, что для реально одарённого человека необходимость зарабатывать деньги - источник очень серьёзного внутреннего конфликта, разрешением которого обычно становится посредственность, отягощённая неврозом: и денег немного, и достижения так себе, и жизнь не мила.
Тут бы очень кстати графика, представление зависимостей векторами, но делать это на фейсбуке я не умею, думаю, однако, читатели могут сами.
Продолжая о деньгах и талантах: именно поэтому, кстати, одним из институциональных императивов науки, согласно Р.К.Мертону, является бескорыстие: одно дело, когда расширение области известного и понятного самоцель, как оно всегда в случае аддикций, совсем другое, если это способ зарабатывать деньги, т.е. производство товаров и услуг.
Такой вот аддикт может, конечно, случайно совпасть с каким-нибудь актуальным трендом (вот как Лиза Майтнер, которая открыла цепную реакцию), но это редкая удача.
Бахтин, например (или Волошинов) считал, что "бессознательными" мы считаем образцы поведения, ценности и понятия, вытесненные на периферию культуры и востребованные только в ситуациях транзита или кризиса, аналогичным образом понятие трансфера только констатация факта: отношения с незнакомым партнёром по интеракции (каковым, в частности, является психотерапевт или консультант) стоится по образцу отношений с родителями или замещающими их индивидами, т.е. с теми, кто наиболее существенным образом повлиял на формирование нашей идентичности и хабитуса.
Вернувшись в ЖЖ, очередной раз убедился, что в социальных сетях требование доказательств - риторическая уловка и демагогия: читатель либо принимает условия диалога, явно или неявно обозначенные в исходной заметке, либо это не читатель, а тролль.
Олен Болегский. Общество как раз не поощряло и не пощряет рассудочную деятельность, в обществе важны шаблоны, а рассудочная деятельность предпологает выход за них, и чтобы как-то притормозить ее или скрыть, люди обладающие способностями отличными от средних, как раз и прибегали к систематическому употреблению алкоголя, чтобы их оставили в покое и не сживали со свету, кроме тех, немногочисленных, которым посчастливилось найти свою нишу дающую возможность самореализации. Думаю, примерно то же и с употреблением наркотиков.
Похоже, что у наркомании и репрессий один и тот же социогенез: контексты острой тревоги.
Потребление волшебных снадобий никогда не бывает самодовлеющим и не осуществляется в автономном режиме, если только у совсем уже безнадёжных аддиктов, en gros это всегда вспомогательная практика, дополняющая какую-то совсем другую, допинг, обеспечивающий выполнение какой-то безличной социальной функции, предположил бы, что это практика, ассоциированная с членством в разного рода субкультурах.
Собственно, из тех, кого я читал и отзывы о ком слышал, реальный и устойчивый "переход", пожалуй, умели организовать только несколько самых великих, и это обычно была долгая история очень личных отношений, прочие занимались либо рационализацией жалоб, либо, на крайний случай, гипнотической и медикаментозной блокировкой влечений, что-то похожее на классическую ритуальную драму предлагают, наверное, только субкультуры, и это тоже далеко не пресловутые девять суток на дереве.
Наглядной иллюстрацией всего этого является лечение алкоголизма - простейшей и наиболее изученной из аддикций, которые, в свою очередь, простейший и наиболее изученный предмет жалоб, с которыми обращаются к психотерапевту.
Говорят, мне самому неоднократно удавалось столкнуть человека с какой-то "мёртвой точки", на которой она/она застряли, решая собственную проблему, но это, конечно, ещё не реальный транзит.
Переход - эффективная и необратимая трансформация идентичности, когда прежние проблемы становятся смешны.
Иногда в минуту трезвости думаю, что я прожил именно такую жизнь, какую прожил и ещё сколько-то проживу, прежде всего для того, чтобы написать свои книги, предмет которых таков, что без личного опыта нельзя, именно поэтому, наверное, мне всегда приходится возвращаться, попробовавши другой жизни чуть-чуть, только чтобы понять, как оно вообще.
Человек обыкновенный, или обыватель, это человек, хорошо натурализованный, т.е. сжившийся с местом, где живёт, и другими "местными", связанный с ними отношениями родства, свойства или, на крайний случай, соседства, т.е. добившийся или просто дождавшийся признания в качестве "местного", в этом его/её отличие от displaced person, или "мигранта", у которого ничего этого нет, это чужой.
Иногда, впрочем, такими вот чужими становятся дети, родившиеся у "местных", это ничего не меняет.
Вопрос не символических порядков, а personal affinity, корпоративной идентичности "мы", если сформировалась, то дифференциация свой/чужой выполняется на уровне примитивного межличностного аффекта.
Bark Bark. Совсем недавно тоже сформулировал для себя, что понятия и ощущения рода (родства и крови) - это ключевое различие обывателя и чужака. Причем, тут должна сработать система условий (карма) включая нужное время и нужное место и реализовывающаяся в глубокой травме. Дальше - все уже раскручивается в план судьбы. Это все довольно страшно и интересно, но боюсь непостижимо со стороны. Это либо прожить, либо никак.
Чужим надо родиться, вне любого вкуса крови и родства, причем, везде и всегда. Родиться в условиях, которые поперек всему остальному.
Известные всем проблемы, связанные с определением таких понятий, как "нация". "землячество" или "местные", обусловлены прежде всего их амбивалентностью: номинально эти понятия обозначают какие-то сообщества, реально же границу, отделяющую натурализованных обитателей территории от всякого рода strangers, т.е. новичком, мигрантов и просто чужих.
Натурализация чужих, т.е. переход из одной категории в другую, осуществляется как социальное признание индивида в терминах сначала соседства, затем свойства и, наконец, родства, обычно этот процесс занимает два-три поколения, но случается, что чужие образуют замкнутые диаспоры, тогда процесс растягивается надолго и всегда может быть сорван.
Символы нации, землячества или локации предъявляются исключительно на их границе как удостоверение права на её пересечение, демонстрировать, что ты русский, хорват или москвич, нет никакой необходимости, пока тебя принимают за своего.
Пересечение этой границы обычно хорошо заметно: соседи, например, по лестничной клетке, подъезду или дачному участку вдруг начинают здороваться при встрече или даже заговаривать в расчёте на более короткое знакомство.
Иммиграция в перспективе натурализации, т.е. постепенной трансформации мигрантов в "местных", а затем и ассимиляции, скорее всего, утопия или даже фантазм, если только в Америке, в Европе, сколько могу судить, ральным проектом является только иммиграция в перспективе колонизации, т.е с образованием диаспор и их интеграцией в принимающее общество на правах меньшинств.
Сегодня и на практике э(им)миграция, наверное - самая популярная и влиятельная социальная утопия, примерно как социализм на исходе позапрошлого века, это, пожалуй, объясняет аффекты и ожидания, которые превращают дискуссии о феномене в небольшую священную войну.
Э(им)миграция - это классическая трансгрессия, попытка сменить идентичность и судьбу.
Строго говоря, нарушением границы является не переход на другую сторону (если, конечно, он удался), а пребывание на нейтральной полосе, которая всегда ярко освещена и составляет предмет надзора, это, конечно, особая сцена, которую либо образует пространство между двумя ограждениями, либо конституирует особый правовой статус индивида.
То есть, первичной сценой, по-видимому, является пресловутое "место под фонарём", хорошо освещённое и вследствие этого транспарентное пространство, которое отделяет lifeworld и его эмпирические референты от "тьмы внешней", откуда приходят гости, враги, дикие звери или вообще чужие.
С превращением дивинации в ритуал и политическую рутину теократий такой же точно сценой становится алтарь, т.е. место в пространстве и времени, пограничное "иному миру", откуда, собственно, и приходят вестники в масках или специальном облачении, сообщающие волю божества.
Именно так возникает инфраструктура судебного разбирательства как института, которую позднее заимствует театр, т.е. альтернативная версия суда, позволяющая совладать с кризисами законности, авторитета и власти.
Молодые, которые нарочито громко смеются в кафе, тем самым позиционируют себя как индивидов, которые нуждаются в поддержке и партнёрах, смех в данном случает как бы такая просьба о помощи, обращённая ко всем, кто его слышит, между тем, опытные завсегдатаи кафе всегда ведут себя сдержанно: зачем же специально обращать на себя внимание, если ты и так на сцене, и так участник спектакля?
Другое дело, что дефицитарным контекстом может оказаться (и в таких случаях часто действительно является) сама эта группа, т.е. громкий смех адресован внутрь, а не наружу. При громком разговоре по телефону глубинный мотив тот же самый: зависимость от партнёра по интеракции.
Схема интеракции тут такая: публика реагирует на звук, звук производит герой/героиня, значит, этот человек субъективно переживает ситуацию как зависимость от других.
Энергетика повышается, когда мы хотим кому-то понравиться, к кому нас влечёт, версия той же самой ситуации. Тут гораздо интереснее переживание кафе как театра sui generis.
Мой сын лет в 14-15 удивлялся, почему девочки, когда общаются с мальчиками все время смеются.
Не всегда, только когда есть trieb, который они пытаются вытеснить или даже попросту скрыть.
Впервые столкнулась с таким громким феноменом в Лондоне. Лондонские бары - это худшее место на планете ) - для меня. Однако и в Москве стали попадаться «лондонские бары».
Великий и ужасный Хайнц Кохут когда-то заметил, что успешная первичная социализация индивида предполагает его/её интеракцию с тремя фигурами: кто-то, кто служит нормативным образцом поведения, обычно это отец или замещающий его мужчина, кто-то, кто отвечает на вопросы, возникающие в трудной ситуации, обычно это мать, и кто-то, кто подтверждает нормальность индивида в целом, его/её соответствие господствующим нормативным ожиданиям, обычно это кто-то из стариков, чаще бабка
Многое из того, что сегодня происходит в семье, связано с тем, что мать не может разорваться и одинаково успешно исполнить все три функции, понятно, что более всего в результате страдает функция нормативного образца.
Bark Bark. Бабка - это самое главное, т.к. она в силу олдтаймерности держит всю ситуацию в рамках более или менее нормативной реальности. современные роли отца и матери настолько размыты, что все летит в тар тарары, если бабка умирает..
Следует заметить, что институты Границы образуют хорошо различимые пары, связанные отношением дополнительности и как бы "отзеркаливающие" друг друга, вот как симптом и фантазм у Лакана: зеркальным отображением концлагеря, очевидно, является курорт в режиме all inclusive, зазеркальем сцены её закулисье, в том числе застенок, зазеркальем пивной или кофейни кабинет, прежде всего кабинет следователя или врача, у площади, на которую выходят во время революции, тоже есть зазеркалье, это клаузура, затвор, в который можно уйти, а затем выйти, но уже на сцену.
На поверхности зеркала каждый раз переход от места, где что-нибудь демонстрируют и куда выходят, к месту, где прячут и куда уходят, сама же Граница всегда in-between.
Неожиданно для себя чисто из практики вдруг понял, что такое "эмоциональный интеллект": сочетание высокого уровня эмпатии, позволяющего воспринять аффет, которым охвачен партнёр по интеракции (наверное, именно это обычно называют со-чувствием), и высокого уровня рефлексии, позволяющего идентифицировать этот аффект и даже догадаться о его причинах, эмпатии у меня сколько угодно, а вот с рефлексией аффекта сплошь и рядом проблемы.
Термин "социальный лифт", конечно, метафора, которая обозначает скорее дырку в социальной структуре, нежели какой-то специализированный институт, место, где эта структура повреждена или не сложилась, вследствие чего не предполагает деления акторов на "своих" и "чужих", а соответственно - исключает structural inequality, accumulative advantage и другие подобные феномены, это, конечно, временный порядок, который прекращается, как только помянутую дырку закрывают отношения родства, свойства и соседства, аффекты солидарности и прочее такое.
Свобода, т.е. возможность делать, что хочется, всегда личная проблема и всегда ограничена какими-то специфическими контекстами, у этой проблемы, если и когда она возникает, только три решения: конформизм, т.е. преднамеренная и целенаправленная социализация, усвоение и соблюдение общепринятых "правил игры", которое осуществимо только в стационарных перформативных контекстах, про это в 70-е был знаменитый фильм, борьба с "режимом" за установление какого-то желаемого или хотя бы приемлемого социального порядка, в 19 веке эпитомой такой стратегии служила фигура Наполеона, в 20 Че Гевары, и всяческого рода уловки, в совокупности именуемые "делинквентный дрейф" или "теневые практики", в зависимости от контекста.
Особенно конкретно и остро проблема свободы возникает в зонах транзита и при кризисах идентичности, прежде всего возрастных: в юности, т.е. на переходе от детства к зрелости, на midlife кризис и в климаксе, т.е. на переходе от зрелости к старости.
Переход всегда попытка решить проблему, именно в этот период она и существует, до или после другие границы свободы, они либо устраивают, либо нет.
Если же и когда границы свободы не устраивают, такую ситуацию либо попросту терпят, либо вступает в действие "стокгольмский синдром", и тогда её переживают как нормальную, либо, наконец, ставят проблему и пытаются её решить.
Стоит мне написать что-нибудь нетривиальное и осмысленное, как тут же появляются желающие сообщить, что это банальность и глупость.
Феномен "ЗБВ", ничего особенного.
То есть, понятно, что перед нами один из боссов академической мафии, а вовсе не учёный, и что слово "мафия" здесь следует понимать буквально, как имя структуры, действующей в обход корпоративной этики, регламента или даже закона, идентифицировать такую фигуру просто: достаточно сделать на его/её странице в комментариях какое-нибудь вполне корректное, но полемическое замечание и потом наблюдать, не теряя, если получится, самообладания и юмора, за разборкой, которую устроят "шныри", их патрон до участия в перебранке обычно не снисходит, если только приходит к выводу, что наглеца пора отправить в бан.
Первое время меня, помню, шокировал контраст между номинальными ожиданиями, связанными с такой фигурой, и манерами его/её приближённых, думал, это недоразумение или эксцесс, сейчас уже понятно, что это местная норма.
Читал когда-то, не помню уже, у кого, что ресентимент - единственный аффект, который вынуждает к движению вперёд.
А не наоборот, припоминая главный лозунг попс-психологии девяностых "не пилите опилки!"?
Поп-психология дело такое, лишь бы пациент сидел смирно и не вякал.
Нужда ещё движет.
Не так сильно и даже не всегда.
Сегодня, задним числом, оглядываясь назад и вспоминая разного сорта мелочи "переломного момента", становится понятно, что покойный Миша Сиверцев, при всём его знакомстве с раскладами и персонами конца 80-х, был весьма наивным человеком, оттого напрасно на что-то рассчитывал, представляя меня Г.Г. и другим "смотрящим", продюсируя мой переход в ИСК, участие в семинаре А.А.Галкина или, под занавес, трудоустройство в РГГУ, вообще зря суетился, потому что нам, тогда сорокапятилетним, заведомо и априори не было места в brave new world свободной России, просто мы поняли это не сразу: личный состав туземного академического сообщества должен был смениться полностью и целиком, место "советских" кадров должны были занять молодые, воспитанные в специальных питомниках типа "Шанинки", и это, конечно, был вопрос не квалификации, а принадлежности к сообществу, т.е. идентичности, шанс на место в ковчеге и возможность пережить катастрофу, сохраняя академический статус, был только у тех немногих, кто хорошо вписан в элиты родственными связями, остальным предстояло искать места в жизни где-нибудь overseas, т.е. становиться евреями, американцами, немцами, как фишка ляжет, пристроиться экспертом в каком-нибудь частном аналитическом центре, а это тоже требовало весьма специфических личных "повязок", или вовсе отправиться в долгое эротическое странствие пешком, вообще говоря, последние лет тридцать я именно так и провёл.
Собственно, Н.Ш., большой, кстати, друг Г.Г., был прав, считая мой ангажемент в ЦИР РГГУ личным одолжением, уточнил бы только, что одолжением не мне самому, а его же старинному другу Н.М., но это, разумеется, ничего в сказанном не меняет.
Считая себя трезвомыслящими атеистами, эти люди, однако, более всего на свете боятся нарушить табу или ненароком осквернить тотем, потому что желающих надзирать и наказывать в их обществе множество, практически каждый, они и сами такие.
Моя личная исследовательская agenda сложилась на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого уже века, давно, и с тех пор существенно не менялась, извиняет то, что отечественная политическая agenda сложилась тогда же, с тех пор тоже не менялась и даже едва ли изменится сколько-нибудь скоро.
Толстой, конечно, был неправ, это здоровые люди все разные и по-разному счастливы, а вот болеют все одинаково, подтвердит любой врач, так же точно и семьи или другие сообщества, на том стоит семейное консультирование и социология как наука.
История искусства, пожалуй - единственное, что имеет право называться "историей", как этот термин понимают сами историки: его парадигмы меняются каждый раз, когда неповторимость артефакта становится недостижимым идеалом, это главный фактор переменэ
История джаза, например, это история конкуренции между белыми "архаистами" и чёрными новаторами: его парадигма менялась каждый раз, когда белые усваивали перформативные новшества чёрныхэ
Изобретение фотографии так сильно повлияло на изобразительное искусство именно потому, что дезавуировало определённые правила конкуренции, сделало их лишёнными смысла.
Прочитавши у В.П.Руднева про остранение и его эффекты, подумал, что у Толстого это вовсе не литературный приём, он действительно видел столичную социальную реальность как нелепость, одновременно удерживая в сознании и оставляя узнаваемым её конвенциональный образ, художественный эффект создаёт возникающий таким образом parallax view, а вовсе не остранение как самодовлеющий приём.
На театре этот же эффект схизмогенеза, конституирующего альтернативную реальность сцены и спектакля как репрезентаций "иного мира", достигается перевоплощением актёра в своего персонажа при одновременном сохранении его узнаваемости.
В литературе сопоставимого уровня эффект достигается, пожалуй, только в романе Я.Гашека "Похождения бравого солдата Швейка", ну, может, ещё в поэме Вен.Ерофеева "Москва-Петушки", для этого самому автору надо быть иным и странным.
Самый, однако, чистый случай остранения как приёма и как эффекта - парадоксы и анекдоты, не случайно изобилие качественных анекдотов само по себе признак системного кризиса.
Вдогонку одному разговору: всем известна марксистско-ленинская "диалектика стакана", между тем, в отношениях между людьми, особенно длительных, полных стаканов не бывает, всегда приходится договариваться и принимать, а потом соблюдать конвенцию, согласно которой стакан всегда полон.
Сколько понимаю, нарративная техника, которую Шкловский назвал "остранение", а Брехт "verfremdung", т.е. презентация хорошо знакомого и привычного как чужого и странного, представляет собой диспозитив маргинализации действующего социального порядка посредством установления эпистемической дистанции между этим порядком и публикой, которой адресовано повествование или зрелище.
Интересно, что пред- и пост-революционная рефлексия об искусстве занята в основном его предварительными условиями, как будто этот институт надо учреждать заново: техникой остранения, вот как у беллетристов, или аттракциона у теоретиков кино, отношениями точки и линии на плоскости (или границей между грунтом и красочным слоем), как у теоретиков изобразительности, наконец, законами формирования звукоряда в музыке.
Нарративная психотерапия, кстати, тоже начинается с остранения, это необходимое предварительное условие для расщепления повседневного опыта на "иной мир" и актуальную социальную реальность, т.е. формирования мотивации к разрушению сложившегося образа жизни.
Дева-душительница Сфинкс, имевшая тело льва, крылья орла, хвост змеи и голову женщины, скорее всего, испытывала перманентный кризис идентичности (как впрочем, все химеры, на этом их ловят), оттого была права, заявляя «Мрак, что меня поглотил, внутри тебя, Эдип!», потому что Эдип тоже человек, который не знает, кто он такой.
Как справедливо когда-то заметил Леви-Стросс, люди редко понимают, что именно они делают и что из этого в конечном счёте выйдет.
Собственно, важно не известить читателей, как на самом деле, этого всё равно никто не знает, а прийти вместе с читателем к пониманию того, как устроена ситуация.
Сбить с привычной колеи мышления, т.е. пробудить мысль от спячки.
Реальный прогресс социологии (как, наверное, и любой другой дисциплины) вовсе не факты, которые удалось установить, и не теории, которые что-то объясняют, а методология, т.е. оптика и язык, позволяющие что-то увидеть, назвать и сделать предметом рефлексии.
Существуют две породы архитекторов: одни конструируют ландшафт, другие интерьер, первые продают сложившиеся отношения власти, т.е. социальную иерархию, вторые желаемый образ жизни. т.е. личную свободу.
Вообще говоря, сменить фамилию или, тем более, взять псевдоним нетрудно, но ведь к имени ещё нужен "провенанс", как говорят антиквары, а для этого надо с новым именем начинать жизнь сначала, иначе это всё не имеет смысла.
Посмотрел "The Irishman", фильм про то, как быстро проходит жизнь: только успеешь разобраться и понять, что к чему, как уже всё, пора на выход, оглушительный фильм.
Фильм, конечно, не про то, почему убили Кеннеди, куда исчез Хоффа или вообще, как это всё делалось в Чикаго, это всё только знаки ушедшего времени, фильм про то, повторяю вслед за героем, как быстро и насколько бесповоротно проходит жизнь, в том числе жизнь актёра и кинорежиссёра, хорошо ещё, если в самом конце просто выключат свет.
Сколько понимаю, в истории Фрэнка Ширана действительно важны только обрамляющие события - расстрел военнопленных, с которого она начинается, и сцена в хосписе, на которой она заканчивается, остальное "наполнитель", материал, позволяющий герою заполнить своими действиями время жизни, а зрителю событиями - время просмотра, этот материал, в принципе, мог бы быть и иным.
Это мемуары, которые, в принципе, могли бы оставить многие, если бы в Америке 60-х стали мафиози, дожили до глубокой старости и были бы готовы к исповеди, Мартин Скорцезе, конечно, великий кинорежиссёр, а Роберт де Ниро великий актёр.
Т.е. фактически, он расстрелял сам себя и этот расстрел длился всю его жизнь. длящийся момент самоубийства..
Где-то да, грехопадение и расплата.
Вариации на тему банальности зла, которое вовсе не в личности, а в императивах и социальной рутине времени: nothing personal, just a business.
Действительно серьёзная, однако, проблема, ассоциированная с архитектурой частного жилища, состоит в том, что отечественный заказчик (о других судить не берусь) неодолимо нарциссичен: обращаясь к архитектору или дизайнеру, он/она не столько покупают услугу, позволяющую решить какую-то свою проблему, сколько нанимают прислугу, обязанную во всём и безоговорочно подчиняться, исполняя любые капризы, проблему же можно решать кое-как или даже не решать вовсе, это вирус, на корню уничтожающий отечественный интеллектуальный бизнес.
Госзаказ и прочее обычно конкурс тех, кто лоббирует своего личного архитектора или дизайнера (примерно как зачисление в элитную школу конкурс родителей).
Термин "экономика дара", в сущности, метафора или даже эвфемизм, обозначающие сложный, многомерный и многоуровневый, перформативный контекст, в котором индивид обладает правом на исполнение его/её желаний чисто по факту их возникновения и публикации (вот почему правильнее было бы, конечно, "политэкономия дара"), таким правом, очевидно, обладают младенцы, больные, старики, представители целого ряда других социальных категорий, принадлежность к которым определяет традиция или закон, а также обладатели какого-нибудь магического гаджета или дивайса.
Такие контексты, однако, вовсе не маргинальный эксцесс, наоборот, каждый из нас появляется на свет, проживает первые полтора-два десятилетия своей жизни и достигает первичной социализации как раз в таких контекстах, там же мы неминуемо оказываемся и на исходе жизни, а также в ситуациях кризиса, более того, есть основания полагать, что именно "политэкономия дара", а вовсе не меритократия, рынок и прочие ништяки, является древнейшим форматом и даже фундаментом всякого возможного социального порядка вообще.
Понятно, что такой социальный порядок, заведомо предполагая немощного индивида (младенца, старика, больного, изгнанника или человека, лишённого свободы), изначально и неустранимо амбивалентен, ситуации, которые он конституирует, вполне могут переживаться и как прототип "царства Божия на земле", и как преддверие "первичной катастрофы", когда как получится и кому как повезёт, реально, во всяком случае, это всегда эндемик травм, посттравматических комплексов и психотических фантазмов, которые, собственно, и формируют нашу неповторимую личность.
Преступность, благотворительность, пенсии, стипендии, чаевые, подаяния нищим, роялти и прочие формы ренты, включая налоги и пресловутую "долю", различия между зарплатой и гонораром - явления, приобретающие рациональность именно в контекстах "политэкономии дара", в контекстах меритократии это всё нонсенс, более того - конкретная цена "вопроса", товара или услуги всегда компромисс между императивами рынка и практиками дара.
Обмен дарами, судя по всему - ритуальный жест, подтверждающий или даже артикулирующий реальность договора, вне такого контекста дар, скорее всего - камуфлированная или опосредствованная форма дани.
"Жертва всесожжения как бы возносилась в огне кверху в «благоухание, приятное Господу" (Лев.1:1).
Договор о патронаже: волю первую Твою я исполню как свою, но и от Тебя жду милостивого ответного дара.
Сигналы дымом - как у индейцев.
Приношение дара обеспечивает воспроизводство реального социального порядка, подразумевая, что даруемое, вообще говоря, могло бы быть отобрано, тем самым демонстрируется признание фактического неравенства сторон, т.е. его превращение в предмет договора, ответный дар подтверждает, что это, действительно, договор, а не чья-то односторонняя претензия или иллюзия.
Примерно так построены отношения сторон договора в истории Авраама, та же прагматика дара составляет подразумеваемые обстоятельства в рассказе О.Генри "Дары волхвов": семья это всегда договор под гарантии трансцендентного субъекта.
Социальное государство в скандинавских странах.
Жертвоприношение, конечно, по умолчанию дар, потому что торговый обмен с трансцендентным субъектом (божеством или государством) невозможен, каждый из них может всё, что нужно, забрать даром, если, следовательно, божество или государство что-то дают взамен, то чисто из милости, а не потому, что должны.
Более того, жертвоприношение, пожалуй, единственный типологически чистый образец дара, подарки другим людям всегда инвестиции в исполнение собственных желаний.
Экономика промыслов, о которой любят поговорить С.Кордонский и адепты его учения, на самом деле архаичная до-рыночная и до-государственная "экономика дара", семейный или даже персональный формат хозяйствования, к которому в кризисе регрессируют любые другие, residue, как сказал бы В.Парето, этологии человека как биологического вида.
Есть теория, что человек весь сценарий жизни проживает примерно от 10-12 до 15-16 лет.
Это очень важный период, первичная социализация и формирование идентичности завершается именно тогда, потом индивид только овеществляет мотивацию, сложившуюся к этому рубежу.
Вдогонку реальному "разбору полётов": хуже всего в конфликте, когда его стороны одержимы каким-то аффектом, ресентиментом, например, т.е. обидой и желанием справедливости, сексуальным влечением, не получившим разрядки, наконец, тревогой, которую вызывает ожидаемая "потеря лица" или какие-то более конкретные угрозы, да мало ли всякого такого реального, что выплёскивается за границы "деловых", как говорится, отношений и соображений практического разума.
пресловутые "войны памяти", как правило, именно таковы: кто кого переорёт, вынудит оправдываться, выставит идиотом, напугает, "подставит" или поставит в тупик, как и обычный скандал, это скорее "перформанс", рассчитанный на какую-то сцену, аплодисменты, сопереживание зрителей и накопление "социального капитала", нежели "разборка", судебный процесс или арбитраж.
Компромисс между участниками такого конфликта - сущая алхимия или квадратура круга, conjunctio oppositorum, исполнение желаний или даже капризов одной стороны при одновременном исполнении желаний другой, не случайно же модерация "войн памяти" является давней и популярной темой анекдотов.
Если люди считают, что их разногласия - это спор по земельному вопросу (кто кого в землю закопает), то самое оскорбительное для них - это не посылание на три буквы, а предложение компромисса.
Правильной, конечно, является точка зрения, которую обычно излагают в учебниках по переговорам: сначала посылай оппонента в ДЭП, а потом, если вернётся, уже соглашайся разговаривать, но слаб человек.
Старость мучительна прежде всего тем, что открываются и начинают болеть старые раны, как телесные, так и душевные, догадываюсь теперь, отчего Примо Леви покончил с собой через полвека после освобождения из концлагеря, достаточно было книги мемуаров.
Книгой мемуаров я назвал "Канувшие и спасённые", для простоты, чтобы не углубляться в отношения между текстом и личным опытом (этот и другие посты всё-таки мои дневниковые заметки, а не статьи в каком-то статусном журнале).
Сколько могу судить по собственному опыту, такие книги обычно предполагают весьма интенсивную актуализацию былых травм, даже если номинально речь не о них.
