Ольга Андреева. Интеллигенция и народ
Oct. 28th, 2019 06:30 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Взгляд русского горожанина на деревню автоматически окрашен в эсхатологические тона. Деревня и в целом тот самый народ, который принято называть «простым» — воплощенное зло, джунгли невежества, образец нравственного падения, торжество низменных инстинктов, парад человеческих пороков. И все это густо сдобрено полным нежеланием что-то менять. Если почитать отечественный Facebook, то картина русского мира будет выглядеть как строго биполярная структура. На одном полюсе находится русская образованная общественность, олицетворяющая собой носителей нравственной вертикали, сакрального знания и абсолютного добра, а на другом – тот самый проклятый и забитый народ, служащий почвой для любых манипуляций власти и вообще тянущий страну в пропасть тоталитаризма."
"Судя по страстному желанию интеллигенции отряхнуть прах народа со своих ног, диалог между двумя составляющими русского социума если и возможен, то только матом.
Надо сказать, что этот самый диалог между интеллигенцией и народом в России всегда строился странно. Во-первых, он всегда был. Это значит, что русское общество всегда было разорвано на тех, кто думает, и тех, кто работает. Это отлично репрезентировалось нашим затянувшимся феодализмом с его крепостным правом и историческим провалом на месте общеевропейской эпохи просвещения. Поэтому изначальная интенция русской культуры состояла в том, чтобы говорить не с народом, а о народе.
С легкой руки декабристов русский народ представлялся маловнятной аморфной массой, которая клубится где-то там во тьме невежества и которую силой просвещенного разума надо привести к свету истины и счастья. Радея о народном благе, декабристы категорически не хотели впутывать собственно народную массу в их политические проекты. Все должна была сделать армия с образованным офицерством во главе. По плану Пестеля, народ в течение 10-летнего переходного периода должен был медленно адаптироваться к самостоятельности, свободе и отсутствию барского патроната. За это время предполагалось покрыть страну сетью школ, тем самым открыв народу доступ к образованию.
Вполне вероятно, что этот грандиозный план переделки российского социума мог бы сработать и тогда мы бы жили в другой стране. Он, однако, не сработал, декабристов отправили с глаз долой в Сибирь, и русский народ так и не узнал, какого счастья лишился.
После декабристов на подмостках русской государственной антропологической сцены, на которой традиционно образованные одиночки общались с темными массами, появились новые акторы – народники. Последние, в отличие от декабристов, считали, что судьба народа в его собственных руках, а их историческая миссия – раскачать лодку и добиться взрыва народного негодования.
Как только такой взрыв произойдет, народ сам все устроит и решит, как ему лучше.
При этом надо заметить, что почти весь XIX век все попытки общения с народом выглядели не столько диалогом, сколько монологом. Образованный класс придумывал что-то в своей голове, а народ как всегда безмолвствовал. Однако были и хорошие новости. Если декабристы народ не знали и в общем-то им не интересовались, то народническое сознание романтически рисовало перед собой народную массу как сокровищницу мировой мудрости и несгибаемую нравственную вертикаль.
По версии народников, это образованный человек мог заблуждаться в дебрях многочисленных истин, выработанных человечеством, а народ – никогда. Ибо где народ, там и истоки.
Не без помощи большевиков лодку народного гнева удалось-таки раскачать. Мало никому не показалось, моментальные фотографии народных масс, сделавших революцию, больше напоминали кадры хроники сумасшедшего дома, столь откровенно варварскими они были. Но как только революционные вихри улеглись, оказалось, что народ, которому наконец дали сказать свое историческое слово, не так уж дик. Весело откликнувшись на кампанию по ликвидации неграмотности, крестьяне и в самом деле оказались сокровищницей мирового духа. Десятки тысяч новых ломоносовых потянулись в институты.
Более того, деревенские реалии оказались таковы, что село и в самом деле хранило некие базовые основы христианской нравственности и жестко сохраняло вертикаль здравого смысла. Деревня, как показали опыты писателей-деревенщиков, имела в своем распоряжении некий инструмент по различению добра и зла, который редко когда давал сбои. Право народа говорить обнаружило, что русская ментальность обладает исключительными этическими свойствами. Что этот самый народ остро ощущает разницу между справедливостью и ее отсутствием и вовсе не склонен менять эти представления на деньги.
Однако в начале 90-х народу предложили сделать именно это. Усыпанный розами путь в моральный ад соблазнил многих, но не всех. Произошла мгновенная перестройка ценностного ряда, выразившаяся прежде всего в том, что народу снова запретили говорить. Хуже того, мы вернулись в ту ментальную эпоху, когда народ оказался за кулисами исторической сцены.
Все последние 30 лет диалог интеллигенции и народа упорно превращается в уже известный русской истории монолог, когда интеллигенция говорит, а народ по-прежнему помалкивает.
На сцену истории снова стали выходить образованные сословия, но теперь свою задачу они видели не в том, чтобы осчастливить народ социальной справедливостью, а в том, чтобы просто удалить народ из зала. За широкой народной спиной об этом самом народе стало принято говорить только гадости. В новой пьесе о русском народе последний играет исключительно отрицательную роль морального урода, который только и норовит обидеть хрупкого и ранимого интеллигента.
В этой системе координат история, разразившаяся в селе Новотулка, как нельзя лучше иллюстрирует новый социальный миф о диком народе и сакральной жертвенности образованного сословия."
А. С. Пушкин: «Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел.
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел».
Н. Я. Данилевский: «Без… народной основы так называемая интеллигенция не что иное, как более или менее многочисленное собрание довольно пустых личностей, получивших извне почерпнутое образование, не переваривших и не усвоивших его, а только перемалывающих в голове, перебалтывающих языком ходячие мысли, находящиеся в ходу в данное время под пошлою этикеткою современных».
Ф. М. Достоевский (запись к «Дневнику писателя»): «Одна из характернейших черт русского либерализма — это страшнейшее презрение к народу и взамен того страшное аристократничание перед народом (и кого же? Каких-нибудь семинаристов). Русскому народу ни за что в мире не простят желания быть самим собою. (Весь прогресс через школы предполагается в том, чтоб отучить народ быть самим собою.) Все черты народа осмеяны и преданы позору. Скажут, темное царство осмеяно. Но в том-то и дело, что вместе с темным царством осмеяно и всё светлое. Вот светлое-то и противно: вера, кротость, подчинение воле Божией. Самостоятельный склад наш, самостоятельный склад понятий о власти.
Демократы наши любят народ идеальный, отвлеченный, в отношении к которому тем скорее готовы исполнить свой долг, что он никогда не существовал и существовать не будет».
Ф. М. Достоевский («Дневник писателя», 1880): «Не говорите же мне, что я не знаю народа! Я его знаю: от него я принял вновь в мою душу Христа, Которого узнал в родительском доме еще ребенком, и Которого утратил было, когда преобразился в свою очередь в "европейского либерала"».
Ф. М. Достоевский (в романе «Идиот», Евгений Павлович Радомский): «...либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все. .
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова "любовь к отечеству" стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили как вредное и ничтожное».
Ф. М. Достоевский (подготовительные материалы к «Подростку», 1874): «Толстой говорит:
Если, преподавая детям историю, удовлетворять патриотическому чувству, то выйдет 1612 и 1812 годы, а более ничего. Глубоко неверно и ужасно грубо: всякий факт нашей жизни , если осмыслить его в русском духе, будет драгоценен детям, не потому вовсе, что мы там-то и там-то отбились, приколотили, прибили, убили, а потому, что мы всегда и везде, в 1000 лет, в доблестях наших и падении нашем, в славе нашей и в унижении нашем, были и остались русскими, своеобразными, сами по себе. Русский дух драгоценным будет. Не мысль славянофильская о том, что Россия предназначена к великой роли в будущем относительно западной цивилизации, противна западникам, а идея, одна мечта о том, что Россия тоже может подняться, быть чем-нибудь хорошим, благообразным; Россию они ненавидят — вот что прежде всего».
Ф. М. Достоевский (записная тетрадь,1881): «Кавелину. «Нет славянофилов и западников как партий».
Это неправда. Именно в последнее время образовались в партии — славянофильство, правда, едва-едва, но западничество — это партия во всеоружии, готовая к бою против народа, и именно политическая. Она стала над народом как опекующая интеллигенция, она отрицает народ, она, как вы, отрицает всякую характерную самостоятельную черту его, снисходительно утверждая, что эти черты у всех младенческих народов. Она стоит над вопросами народными: над земством, так как его хочет и признает народ; она мешает ему, желая управлять им по-чиновнически, она гнушается идеей органической духовной солидарности народа с Царем…».
Ф. М. Достоевский (А. Н. Майкову, Женева, 1868): «И вообще, все понятия нравственные и цели русских — выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте.
"Судя по страстному желанию интеллигенции отряхнуть прах народа со своих ног, диалог между двумя составляющими русского социума если и возможен, то только матом.
Надо сказать, что этот самый диалог между интеллигенцией и народом в России всегда строился странно. Во-первых, он всегда был. Это значит, что русское общество всегда было разорвано на тех, кто думает, и тех, кто работает. Это отлично репрезентировалось нашим затянувшимся феодализмом с его крепостным правом и историческим провалом на месте общеевропейской эпохи просвещения. Поэтому изначальная интенция русской культуры состояла в том, чтобы говорить не с народом, а о народе.
С легкой руки декабристов русский народ представлялся маловнятной аморфной массой, которая клубится где-то там во тьме невежества и которую силой просвещенного разума надо привести к свету истины и счастья. Радея о народном благе, декабристы категорически не хотели впутывать собственно народную массу в их политические проекты. Все должна была сделать армия с образованным офицерством во главе. По плану Пестеля, народ в течение 10-летнего переходного периода должен был медленно адаптироваться к самостоятельности, свободе и отсутствию барского патроната. За это время предполагалось покрыть страну сетью школ, тем самым открыв народу доступ к образованию.
Вполне вероятно, что этот грандиозный план переделки российского социума мог бы сработать и тогда мы бы жили в другой стране. Он, однако, не сработал, декабристов отправили с глаз долой в Сибирь, и русский народ так и не узнал, какого счастья лишился.
После декабристов на подмостках русской государственной антропологической сцены, на которой традиционно образованные одиночки общались с темными массами, появились новые акторы – народники. Последние, в отличие от декабристов, считали, что судьба народа в его собственных руках, а их историческая миссия – раскачать лодку и добиться взрыва народного негодования.
Как только такой взрыв произойдет, народ сам все устроит и решит, как ему лучше.
При этом надо заметить, что почти весь XIX век все попытки общения с народом выглядели не столько диалогом, сколько монологом. Образованный класс придумывал что-то в своей голове, а народ как всегда безмолвствовал. Однако были и хорошие новости. Если декабристы народ не знали и в общем-то им не интересовались, то народническое сознание романтически рисовало перед собой народную массу как сокровищницу мировой мудрости и несгибаемую нравственную вертикаль.
По версии народников, это образованный человек мог заблуждаться в дебрях многочисленных истин, выработанных человечеством, а народ – никогда. Ибо где народ, там и истоки.
Не без помощи большевиков лодку народного гнева удалось-таки раскачать. Мало никому не показалось, моментальные фотографии народных масс, сделавших революцию, больше напоминали кадры хроники сумасшедшего дома, столь откровенно варварскими они были. Но как только революционные вихри улеглись, оказалось, что народ, которому наконец дали сказать свое историческое слово, не так уж дик. Весело откликнувшись на кампанию по ликвидации неграмотности, крестьяне и в самом деле оказались сокровищницей мирового духа. Десятки тысяч новых ломоносовых потянулись в институты.
Более того, деревенские реалии оказались таковы, что село и в самом деле хранило некие базовые основы христианской нравственности и жестко сохраняло вертикаль здравого смысла. Деревня, как показали опыты писателей-деревенщиков, имела в своем распоряжении некий инструмент по различению добра и зла, который редко когда давал сбои. Право народа говорить обнаружило, что русская ментальность обладает исключительными этическими свойствами. Что этот самый народ остро ощущает разницу между справедливостью и ее отсутствием и вовсе не склонен менять эти представления на деньги.
Однако в начале 90-х народу предложили сделать именно это. Усыпанный розами путь в моральный ад соблазнил многих, но не всех. Произошла мгновенная перестройка ценностного ряда, выразившаяся прежде всего в том, что народу снова запретили говорить. Хуже того, мы вернулись в ту ментальную эпоху, когда народ оказался за кулисами исторической сцены.
Все последние 30 лет диалог интеллигенции и народа упорно превращается в уже известный русской истории монолог, когда интеллигенция говорит, а народ по-прежнему помалкивает.
На сцену истории снова стали выходить образованные сословия, но теперь свою задачу они видели не в том, чтобы осчастливить народ социальной справедливостью, а в том, чтобы просто удалить народ из зала. За широкой народной спиной об этом самом народе стало принято говорить только гадости. В новой пьесе о русском народе последний играет исключительно отрицательную роль морального урода, который только и норовит обидеть хрупкого и ранимого интеллигента.
В этой системе координат история, разразившаяся в селе Новотулка, как нельзя лучше иллюстрирует новый социальный миф о диком народе и сакральной жертвенности образованного сословия."
А. С. Пушкин: «Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел.
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел».
Н. Я. Данилевский: «Без… народной основы так называемая интеллигенция не что иное, как более или менее многочисленное собрание довольно пустых личностей, получивших извне почерпнутое образование, не переваривших и не усвоивших его, а только перемалывающих в голове, перебалтывающих языком ходячие мысли, находящиеся в ходу в данное время под пошлою этикеткою современных».
Ф. М. Достоевский (запись к «Дневнику писателя»): «Одна из характернейших черт русского либерализма — это страшнейшее презрение к народу и взамен того страшное аристократничание перед народом (и кого же? Каких-нибудь семинаристов). Русскому народу ни за что в мире не простят желания быть самим собою. (Весь прогресс через школы предполагается в том, чтоб отучить народ быть самим собою.) Все черты народа осмеяны и преданы позору. Скажут, темное царство осмеяно. Но в том-то и дело, что вместе с темным царством осмеяно и всё светлое. Вот светлое-то и противно: вера, кротость, подчинение воле Божией. Самостоятельный склад наш, самостоятельный склад понятий о власти.
Демократы наши любят народ идеальный, отвлеченный, в отношении к которому тем скорее готовы исполнить свой долг, что он никогда не существовал и существовать не будет».
Ф. М. Достоевский («Дневник писателя», 1880): «Не говорите же мне, что я не знаю народа! Я его знаю: от него я принял вновь в мою душу Христа, Которого узнал в родительском доме еще ребенком, и Которого утратил было, когда преобразился в свою очередь в "европейского либерала"».
Ф. М. Достоевский (в романе «Идиот», Евгений Павлович Радомский): «...либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все. .
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова "любовь к отечеству" стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили как вредное и ничтожное».
Ф. М. Достоевский (подготовительные материалы к «Подростку», 1874): «Толстой говорит:
Если, преподавая детям историю, удовлетворять патриотическому чувству, то выйдет 1612 и 1812 годы, а более ничего. Глубоко неверно и ужасно грубо: всякий факт нашей жизни , если осмыслить его в русском духе, будет драгоценен детям, не потому вовсе, что мы там-то и там-то отбились, приколотили, прибили, убили, а потому, что мы всегда и везде, в 1000 лет, в доблестях наших и падении нашем, в славе нашей и в унижении нашем, были и остались русскими, своеобразными, сами по себе. Русский дух драгоценным будет. Не мысль славянофильская о том, что Россия предназначена к великой роли в будущем относительно западной цивилизации, противна западникам, а идея, одна мечта о том, что Россия тоже может подняться, быть чем-нибудь хорошим, благообразным; Россию они ненавидят — вот что прежде всего».
Ф. М. Достоевский (записная тетрадь,1881): «Кавелину. «Нет славянофилов и западников как партий».
Это неправда. Именно в последнее время образовались в партии — славянофильство, правда, едва-едва, но западничество — это партия во всеоружии, готовая к бою против народа, и именно политическая. Она стала над народом как опекующая интеллигенция, она отрицает народ, она, как вы, отрицает всякую характерную самостоятельную черту его, снисходительно утверждая, что эти черты у всех младенческих народов. Она стоит над вопросами народными: над земством, так как его хочет и признает народ; она мешает ему, желая управлять им по-чиновнически, она гнушается идеей органической духовной солидарности народа с Царем…».
Ф. М. Достоевский (А. Н. Майкову, Женева, 1868): «И вообще, все понятия нравственные и цели русских — выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2019-10-28 08:42 am (UTC)no subject
Date: 2019-10-28 11:38 am (UTC)no subject
Date: 2019-10-29 07:18 am (UTC)no subject
Date: 2019-10-29 12:18 pm (UTC)no subject
Date: 2019-10-29 03:46 pm (UTC)no subject
Date: 2019-10-28 01:06 pm (UTC)Народ Пейсбуки почитывает. Поэтому предпочитает с идиотами и сволочами не разговаривать.