Риск (не быть) обособленного человека
Dec. 9th, 2019 10:48 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Тигр вырвался из оков и захватил главные центры человеческой цивилизации. Мятежники взяли город, свергли Императора и не просто установили новую династию, а провозгласили культ Тигра, заставив поклоняться этой фигуре народы Земли. Это и есть Модерн, il mondo modern. Следовательно, сами онтологические параметры необратимо изменились. Современный мир – это мир наоборот, «перевернутый мир» (verkehrte Welt). И в таком мире консерватизм резко меняет свое значение. Охранительство утрачивает смысл, так как охранять больше нечего. Более того, если применять принцип консерватизма к защите существующего порядка – Модерна, значит встать на сторону тигра, не отдавая себе в этом отчет. Все вещи современного мира перетолковываются: бытие (как материальная реальность), человек (как социо-биологический индивидуум), космос (как потоки вещественных частиц), государство (как искусственная конструкция – Левиафан Гоббса, призванная упорядочивать жизнь эгоистических торговцев) и т.д. Это не тигр, говорят парализованные ужасом люди последних времен – это развитие, прогресс, совершенство техники, демократия, комфорт, рынок, свобода." Александр Дугин.
"Развивая тему эсхатологической феноменологии, можно обратить внимание на то, что историческое толкование фундаментальной метафизики, содержащейся в «Оседлать тигра», при всей ее очевидности и удивительной убедительности применительно к эпохе европейского Нового времени и в еще большей степени к эпохе глобализации, является лишь одним из возможных. Теоретически принцип «Оседлать тигра» или «найдите богиню Кали» сохраняет все свое значение и для таких моделей, в которых время и теория циклов, то есть важнейшая для традиционалистов установка на деградацию цивилизации, отсутствует. Фактически история не играла почти никакой роли в учении Пифагора, Платона и Аристотеля, а модель онтологии строилась на принципе чистой синхронности. В времени не содержится ничего такого, чего не было бы в вечности. Материя сама по себе ничтожна. Зло есть лишь градуальное умаление добра. И следовательно, любая субстанциализация Тигра есть пустая иллюзия, которой не следует придавать большого значения.
В таком же ключе строится и учение индийских Упанишад, не делающих принципиального различия между темными и светлыми веками, ведь что отличается от самого высшего Начала – уже есть лишь онтологическая игра (līlā), что точно соответствует определению времени (=вечности) Гераклитом – αἰὼν παῖς ἐστι παίζων πεσσεύων· παιδὸς ἡ βασιληίη. Здесь не важно, идет ли речь об «эоне» (αἰὼν) как о чем-то неизменном (вечности) или о чем-то постоянно изменяющемся (времени). Все это игра – «играющий ребенок» (παῖς παίζων), и в этом основа царственного бытия – время и вечность совпадают, между ними – отношения игры, а не войны.
В этом случае «Оседлать тигра» отнюдь не исчезает, не теряет смысла, но меняет тональность. В таком случае битва обособленного человека с Тигром есть элемент эсхатологической игры.
Поэтому мы можем допустить и недуальную интерпретацию «Оседлать тигра», и сам фундаментальный тезис Эволы, отрываясь от фактора времени, истории, структуры цикла, сохранит все свое значение, но уже в атемпоральном контексте и с иными оттенками. Мы можем вывести из этого парадоксальную недуальную эсхатологию, где принцип серьезности войны сменяется театральным принципом игры. Так «Оседлать тигра» может стать основанием для особой недуальной эсхатологии, своего рода эсхатологического театра.
Однако к недуальной эсхатологии не следует относиться слишком легко. Фактор времени оказал огромное – часто решающее – воздействие на цивилизацию Модерна, и выйти за пределы линейности – любой – прогрессистской, деградационной или даже циклической (поскольку цикл также предполагает некоторую поступательность, хотя и повторяющуюся) – практически невозможно. И более того переход от серьезной эсхатологии (фундаментальность Армагеддона, апокалиптической битвы, Endkampf) к «театру Конца Света», легко может стать лишь стратегией Тигра, пытающегося смягчить остроту метафизической оппозиции. Здесь следует не столько демонтировать серьезность, сколько точнее определить парадигму и осознать структуры нарратива, основанные на конфигурациях времени.
Время – это концепт, и как таковой он имеет происхождение, стадии развертывания, истоки и границы. Время как история – это своего рода изобретение, и в метафизику оно попадает не сразу и не везде. Так оно отсутствует в платонизме, аристотелизме, Веданте и отчасти в инь-ян философии, свойственной китайской традиции (по крайней мере той, которая была не затронута буддизмом или затронута им неглубоко).
Наши исследования цивилизации в проекте «Ноомахия» привели нас к выводу о том, что время как метафизическая категория неразрывно связана со структурой иранской традиции. Именно там время приобретает онтологическое и теологическое обоснование, которое в свою очередь, основывается на глубинном дуализме. В отличие от недуального подхода платонизма или Веданты в иранской традиции и именно в ней – зло, ложь и ничто, то есть темный полюс онтологии, по-настоящему есть и имеет свою четкую ипостась – Ангро-Манью, бога Тьмы. Именно это и предопределяет действительность истории: бог Света Ахура-Мазда бьется с богом Тьмы Ангро-Манью, и перипетии (то есть переломы, смена баланса силы и ролей победителей и проигравших в ней) и предопределяют структуру времени, более того, делают время впервые важным и наделенным бытием и семантикой. Время здесь уже больше не образ вечности, но нечто иное – поле, где развертывается битва вечности и ее антипода, своего рода анти-вечности. Таким образом, время как историческое время, привычное для западной (и семитской) культуры, есть иранское изобретение. Время стало фундаментальным для Средиземноморья, а также для Азии с эпохи Ахеминидов. Поэтому везде, где мы его встречаем, мы имеем дело с иранизмом. Это справедливо как для пост-вавилонского иудаизма, христианства, ислама так и для самой индийской циклологии, складывающейся под влиянием иранизма на севере Индии. И от этих религиозных глубин – прежде всего через христианство, где иранизм является наиболее отчетливо представленным – мы – через Иоахима де Фьору и Вико доходим до Гегеля, Маркса – и даже Ницше и Хайдеггера. Seynsgeschichte Хайдегера и даже его «Sein und Zeit» – это (гениальный в своей самобытности и глубине) отзвук иранизма.
Это показывает важный аспект онтологии Тигра. Тигр, если видеть его как полюс войны, приобретает все свое значение в том случае, если мы интерпретируем его как Ангро-Манью, как серьезную антитезу Свету, имеющую свое основание в последних глубинах метафизики. В недуальной метафизики Тигр был бы лишь иллюзией, и именно к этому – при всей жесткости оценок – склоняется Генон, видящий беспорядок как необходимый элемент, включенный в порядок, и соответственно, интерпретирующий конец мира как конец иллюзии (вполне в духе Веданты и Упанишад). По Генону, серьезность есть часть игры, а Endkampf – зрелищная кульминация эсхатологического театра. По Эволе, все обстоит более серьезным образом: «Оседлать тигра» -- это не игра, но война.
Здесь можно привести идеи Платона, высказанные в «Законах»:
Теперь думают, что серьезные заботы (σπουδὰς) должны существовать ради игр (ἕνεκα τῶν παιδιῶν). Так, считают, что серьезные (σπουδαῖα ) вопросы, связанные с войной, надо хорошенько упорядочить ради мира (ἕνεκα εἰρήνης). Но ведь то, что бывает на войне, это по своей природе вовсе не игра (παιδιὰ) и не воспитательное средство (παιδεία), достойное нашего упоминания, и сейчас оно не таково, и впредь не будет таким.
Серьезность – это война, игра – это ее противоположность. Но чтобы война была серьезной, она должна в конечном итоге содержать в себе предельный риск. Война должна иметь открытый исход, где модно выиграть, но можно и проиграть. Применительно к эсхатологии и истории в целом (так как история есть не что иное как развернутая – ретроспективно эсхатология) серьезность требует онтологизации Тигра. Тигр – это Ангро-Манью, который лишь в иранском контексте приобретает весь свой смысл и всю свою остроту. В иудаизме, христианстве, исламе, индуизме, буддизме и т.д. время и история, взятые из иранистского контекста, включались в недуальную метафизику и теологию. Время оставалось значимым, но уже не таким абсолютно значимым, как в иранской традиции. Бог Тьмы низводился до падшего (тварного) Ангела (в монотеизме) или иллюзии (в индуизме), переставая быть богом в изначальном смысле. Так война – Армагеддон, битва богини Кали с демоном Кали, Endkampf и т.д. – приобретали все же относительный характер, а исход ее был предопределен. Ведь против Бога выступало нечто онтологически низшее. В чем-то по этому пути пошел и зороастризм и иранские мотивы в других религиях (в исламском суфизме и особенно шиизме и т.д.). В теории эсхатологической войны Тигр уже был побежден, а дьявол сброшен в огненное озеро.
Чтобы понять насколько серьезным может быть Тигр, необходимо обратиться к истоковому иранизму, где таятся его метафизические корни. Если воспринимать риск «Оседлать тигра» с предельной серьезностью, мы должны согласиться с признанием возможности поражения Света в последней битве. Если мы исключим эту возможность, битва превратится в театральную постановку. И снова мы окажемся в контексте «эсхатологического театра» -- конца иллюзии (Генон). Но само допущение такой возможности было бы в каком-тот смысле метафизическим предательством Неба, согласием с его относительностью, допущением смерти Бога. Единственным выходом из этого противоречия была бы постановка под вопрос не всемогущество Бога (Неба), но сам онтологический факт обособленного человека. В Боге нельзя сомневаться, но можно сомневаться в обособленном человеке. На кону эсхатологической битвы стоит не божественное бытие, но бытие обособленного человека. Если на тигре кто-то скачет в полной решимости победить или погибнуть, как нечто отличное от самого Тигра, то это уже победа. Но вопрос в том, есть ли обособленный человек? И если признать всю метафизическую глубину Тигра, как Ангро-Манью, то этот вопрос становится абсолютно смертельным. Быть перед лицом Ангро-Манью в эпоху, когда все крепостные стены рухнули, это высший метафизический риск. И этот риск – а не риск бытия или небытия Неба – содержится в приглашении «Оседлать тигра»."
"Развивая тему эсхатологической феноменологии, можно обратить внимание на то, что историческое толкование фундаментальной метафизики, содержащейся в «Оседлать тигра», при всей ее очевидности и удивительной убедительности применительно к эпохе европейского Нового времени и в еще большей степени к эпохе глобализации, является лишь одним из возможных. Теоретически принцип «Оседлать тигра» или «найдите богиню Кали» сохраняет все свое значение и для таких моделей, в которых время и теория циклов, то есть важнейшая для традиционалистов установка на деградацию цивилизации, отсутствует. Фактически история не играла почти никакой роли в учении Пифагора, Платона и Аристотеля, а модель онтологии строилась на принципе чистой синхронности. В времени не содержится ничего такого, чего не было бы в вечности. Материя сама по себе ничтожна. Зло есть лишь градуальное умаление добра. И следовательно, любая субстанциализация Тигра есть пустая иллюзия, которой не следует придавать большого значения.
В таком же ключе строится и учение индийских Упанишад, не делающих принципиального различия между темными и светлыми веками, ведь что отличается от самого высшего Начала – уже есть лишь онтологическая игра (līlā), что точно соответствует определению времени (=вечности) Гераклитом – αἰὼν παῖς ἐστι παίζων πεσσεύων· παιδὸς ἡ βασιληίη. Здесь не важно, идет ли речь об «эоне» (αἰὼν) как о чем-то неизменном (вечности) или о чем-то постоянно изменяющемся (времени). Все это игра – «играющий ребенок» (παῖς παίζων), и в этом основа царственного бытия – время и вечность совпадают, между ними – отношения игры, а не войны.
В этом случае «Оседлать тигра» отнюдь не исчезает, не теряет смысла, но меняет тональность. В таком случае битва обособленного человека с Тигром есть элемент эсхатологической игры.
Поэтому мы можем допустить и недуальную интерпретацию «Оседлать тигра», и сам фундаментальный тезис Эволы, отрываясь от фактора времени, истории, структуры цикла, сохранит все свое значение, но уже в атемпоральном контексте и с иными оттенками. Мы можем вывести из этого парадоксальную недуальную эсхатологию, где принцип серьезности войны сменяется театральным принципом игры. Так «Оседлать тигра» может стать основанием для особой недуальной эсхатологии, своего рода эсхатологического театра.
Однако к недуальной эсхатологии не следует относиться слишком легко. Фактор времени оказал огромное – часто решающее – воздействие на цивилизацию Модерна, и выйти за пределы линейности – любой – прогрессистской, деградационной или даже циклической (поскольку цикл также предполагает некоторую поступательность, хотя и повторяющуюся) – практически невозможно. И более того переход от серьезной эсхатологии (фундаментальность Армагеддона, апокалиптической битвы, Endkampf) к «театру Конца Света», легко может стать лишь стратегией Тигра, пытающегося смягчить остроту метафизической оппозиции. Здесь следует не столько демонтировать серьезность, сколько точнее определить парадигму и осознать структуры нарратива, основанные на конфигурациях времени.
Время – это концепт, и как таковой он имеет происхождение, стадии развертывания, истоки и границы. Время как история – это своего рода изобретение, и в метафизику оно попадает не сразу и не везде. Так оно отсутствует в платонизме, аристотелизме, Веданте и отчасти в инь-ян философии, свойственной китайской традиции (по крайней мере той, которая была не затронута буддизмом или затронута им неглубоко).
Наши исследования цивилизации в проекте «Ноомахия» привели нас к выводу о том, что время как метафизическая категория неразрывно связана со структурой иранской традиции. Именно там время приобретает онтологическое и теологическое обоснование, которое в свою очередь, основывается на глубинном дуализме. В отличие от недуального подхода платонизма или Веданты в иранской традиции и именно в ней – зло, ложь и ничто, то есть темный полюс онтологии, по-настоящему есть и имеет свою четкую ипостась – Ангро-Манью, бога Тьмы. Именно это и предопределяет действительность истории: бог Света Ахура-Мазда бьется с богом Тьмы Ангро-Манью, и перипетии (то есть переломы, смена баланса силы и ролей победителей и проигравших в ней) и предопределяют структуру времени, более того, делают время впервые важным и наделенным бытием и семантикой. Время здесь уже больше не образ вечности, но нечто иное – поле, где развертывается битва вечности и ее антипода, своего рода анти-вечности. Таким образом, время как историческое время, привычное для западной (и семитской) культуры, есть иранское изобретение. Время стало фундаментальным для Средиземноморья, а также для Азии с эпохи Ахеминидов. Поэтому везде, где мы его встречаем, мы имеем дело с иранизмом. Это справедливо как для пост-вавилонского иудаизма, христианства, ислама так и для самой индийской циклологии, складывающейся под влиянием иранизма на севере Индии. И от этих религиозных глубин – прежде всего через христианство, где иранизм является наиболее отчетливо представленным – мы – через Иоахима де Фьору и Вико доходим до Гегеля, Маркса – и даже Ницше и Хайдеггера. Seynsgeschichte Хайдегера и даже его «Sein und Zeit» – это (гениальный в своей самобытности и глубине) отзвук иранизма.
Это показывает важный аспект онтологии Тигра. Тигр, если видеть его как полюс войны, приобретает все свое значение в том случае, если мы интерпретируем его как Ангро-Манью, как серьезную антитезу Свету, имеющую свое основание в последних глубинах метафизики. В недуальной метафизики Тигр был бы лишь иллюзией, и именно к этому – при всей жесткости оценок – склоняется Генон, видящий беспорядок как необходимый элемент, включенный в порядок, и соответственно, интерпретирующий конец мира как конец иллюзии (вполне в духе Веданты и Упанишад). По Генону, серьезность есть часть игры, а Endkampf – зрелищная кульминация эсхатологического театра. По Эволе, все обстоит более серьезным образом: «Оседлать тигра» -- это не игра, но война.
Здесь можно привести идеи Платона, высказанные в «Законах»:
Теперь думают, что серьезные заботы (σπουδὰς) должны существовать ради игр (ἕνεκα τῶν παιδιῶν). Так, считают, что серьезные (σπουδαῖα ) вопросы, связанные с войной, надо хорошенько упорядочить ради мира (ἕνεκα εἰρήνης). Но ведь то, что бывает на войне, это по своей природе вовсе не игра (παιδιὰ) и не воспитательное средство (παιδεία), достойное нашего упоминания, и сейчас оно не таково, и впредь не будет таким.
Серьезность – это война, игра – это ее противоположность. Но чтобы война была серьезной, она должна в конечном итоге содержать в себе предельный риск. Война должна иметь открытый исход, где модно выиграть, но можно и проиграть. Применительно к эсхатологии и истории в целом (так как история есть не что иное как развернутая – ретроспективно эсхатология) серьезность требует онтологизации Тигра. Тигр – это Ангро-Манью, который лишь в иранском контексте приобретает весь свой смысл и всю свою остроту. В иудаизме, христианстве, исламе, индуизме, буддизме и т.д. время и история, взятые из иранистского контекста, включались в недуальную метафизику и теологию. Время оставалось значимым, но уже не таким абсолютно значимым, как в иранской традиции. Бог Тьмы низводился до падшего (тварного) Ангела (в монотеизме) или иллюзии (в индуизме), переставая быть богом в изначальном смысле. Так война – Армагеддон, битва богини Кали с демоном Кали, Endkampf и т.д. – приобретали все же относительный характер, а исход ее был предопределен. Ведь против Бога выступало нечто онтологически низшее. В чем-то по этому пути пошел и зороастризм и иранские мотивы в других религиях (в исламском суфизме и особенно шиизме и т.д.). В теории эсхатологической войны Тигр уже был побежден, а дьявол сброшен в огненное озеро.
Чтобы понять насколько серьезным может быть Тигр, необходимо обратиться к истоковому иранизму, где таятся его метафизические корни. Если воспринимать риск «Оседлать тигра» с предельной серьезностью, мы должны согласиться с признанием возможности поражения Света в последней битве. Если мы исключим эту возможность, битва превратится в театральную постановку. И снова мы окажемся в контексте «эсхатологического театра» -- конца иллюзии (Генон). Но само допущение такой возможности было бы в каком-тот смысле метафизическим предательством Неба, согласием с его относительностью, допущением смерти Бога. Единственным выходом из этого противоречия была бы постановка под вопрос не всемогущество Бога (Неба), но сам онтологический факт обособленного человека. В Боге нельзя сомневаться, но можно сомневаться в обособленном человеке. На кону эсхатологической битвы стоит не божественное бытие, но бытие обособленного человека. Если на тигре кто-то скачет в полной решимости победить или погибнуть, как нечто отличное от самого Тигра, то это уже победа. Но вопрос в том, есть ли обособленный человек? И если признать всю метафизическую глубину Тигра, как Ангро-Манью, то этот вопрос становится абсолютно смертельным. Быть перед лицом Ангро-Манью в эпоху, когда все крепостные стены рухнули, это высший метафизический риск. И этот риск – а не риск бытия или небытия Неба – содержится в приглашении «Оседлать тигра»."
