Проклятие мегаполисов
Dec. 12th, 2019 11:01 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Нередко, наблюдая за теми или иными явлениями, мало кто задумывается, что у них может быть и оборотная сторона. Особенно часто такое происходит в тех случаях, когда речь идёт о чём-то ярком и парадном, имеющем богатый и процветающий фасад. Аналогичным образом, глядя на бурный рост европейских мегаполисов, практически никто не задаётся вопросом — а за счёт чего он происходит? Ведь если где-то прибавляется — то где-то убывает. Европа уже давно не имеет колоний. Вывод очевиден — значит ресурсы для подобного роста берутся внутри неё самой." Павел Кухмиров.
Если взглянуть на процессы, происходящие на старом континенте чуть глубже парадной обложки самих этих мегаполисов, то становится заметным многое. Открывается картина, в которой эти мегаполисы высятся посреди целых областей, очевидным образом приходящих в упадок и погружающихся в депрессию, граничащую с нищетой. Что наиболее наглядно открылось в Британии после того, как её население «неожиданно» проголосовало за Brexit.
Что же происходит на пространстве старой Европы на самом деле? По какой причине, в то время как высокотехнологичные и космополитические центры процветают в финансовом и культурном отношении, бывшие промышленные города и целые области продолжают приходить в упадок? И почему процветание европейских мегаполисов многие европейцы считают проклятием?
Город, которому всё равно
Ночные бары не выходят из моды, и особенно это справедливо для Милана, многим подобным заведениям которого по несколько десятков лет. Воплощая в себе очень миланское сочетание стиля и со вкусом подобранного дизайна, они являются излюбленными местами отдыха местной творческой элиты и представителей обеспеченного класса.
Посетители таких баров уверены, что даже если во всей остальной Италии развернётся настоящий политический кошмар, то их городу будет всё равно.
Один из таких людей, Пьерлуиджи Диалуке, говорит: «Очень возможно, что страна движется к моменту, когда крайне правые вместе с Маттео Сальвини окончательно возьмут власть. Возможно, они сделают это в союзе с ещё одной правой партией — «Братья Италии». И тогда речь пойдёт о политике в стиле Виктора Орбана. Но Милан останется таким, как есть. Здесь слишком много денег, чтобы было иначе. И тогда мы будем еще больше отличаться от остальной Италии. Но меня это вполне устраивает. На самом деле, так даже лучше».
Диалуке является тридцатилетним финансовым консультантом одной из бесчисленных многонациональных организаций, которые сделали Милан центром обслуживания международного капитала. Он вырос в Риме, но приехал на север несколько лет назад, чтобы читать экономику в знаменитом университете Боккони. Некоторое время он работал в транснациональном банке «Барклайс», а затем несколько раз ненадолго уезжал за границу. Теперь он намерен остаться в самом богатом, самом космополитичном городе Италии.
«Это место сильно изменилось за последние годы. Стало гораздо более интернационально» - говорит он. «Здесь было сделано очень много инвестиций, что сделало город настоящим центром международной культуры. Того, чего вы не найдете в остальной части Италии. Миланцы больше не существуют. Они остались в прошлом. Теперь Милан населяют профессионалы, которые приехали сюда потому, что здесь есть возможности, которых нет у них дома. Они лучшие в Италии. Это своего рода естественный отбор, который продолжается, создавая сообщество, являющееся гораздо более европейским, открытым и терпимым в своем мышлении. Милан — это больше не Италия».
Рост на фоне падения
И его уверенность подтверждается опросом, проведенным в прошлом году, который показал, что 85% жителей не хотели бы жить где-либо еще, в то время как 81% считают, что их город должен рассматриваться как экономическая модель для подражания. Но в то время как Париж, Амстердам, Мюнхен и Берлин могли бы разумно стремиться конкурировать с Миланом, остальная Италия, после 20 лет экономического застоя, может только мечтать о подобном успехе. Когда город бурно рос — страна падала.
Милан теперь движется по своей собственной орбите, пожиная богатые плоды экономики, основанной на финансах, технологиях, дизайне и инновациях. Это стало модным и прибыльным. В 2020 году в городе пройдет Культурный форум мировых городов. В 2026 году — зимние Олимпийские игры. Беспрецедентный уровень иностранных инвестиций стимулирует новые точки роста по всему городу. В ближайшие 15 лет будет реализовано более 40 крупных строительных проектов на сумму $21 млрд. Мэр города, Джузеппе Сала сообщил о 50% роста туризма, что стало результатом агрессивного продвижения культурных ценностей города: от картин Леонардо да Винчи до «достопримечательностей процветающего ЛГБТ-квартала».
Только две миланские футбольные команды, Internazionale и AC Milan, не смогли идти в ногу с темпами роста и развития города, хотя «Интер», теперь находящийся в китайской собственности, занимает почетное второе место в национальном чемпионате.
И чем больше денег поступает, тем больше амбициозных и талантливых молодых итальянцев приезжает, и тем больше иностранных инвесторов делают ставку на будущее. По всему городу появились памятники этого процветания, такие как «крутящаяся башня» Захи Хадид, которая выходит на парк и закрытые сообщества роскошных кондоминиумов, спроектированных Хадид, Даниэлем Либескиндом и японским архитектором Аратой Исодзаки. Добро пожаловать в Милан, поистине глобальный город. Но, как и везде в Европе, эта столичная история успеха продаётся по высокой цене.
«Витрины счастливой глобализации»
В мае прошлого года Центр европейских реформ (базирующаяся в Брюсселе аналитическая группа) опубликовал документ под названием «Большая европейская сортировка? Расходящиеся судьбы регионов Европы». Указанная «сортировка» по сути сводится к процессу разделения мегаполисов и всех остальных территорий, который неуклонно трансформирует демографию государств-членов ЕС и стимулирует региональную и социальную поляризацию, всё больше определяя политику в Европе и за ее пределами.
Постиндустриальный город, говорят авторы исследования, это история успеха, основанная на кластеризации высококлассных услуг в крупных мегаполисах. «В 1980-е и 90-е годы промышленные районы, такие как Рур в Германии и Южный Уэльс в Великобритании, страдали от относительного, а в некоторых случаях и абсолютного спада промышленного производства. Крупнейшие города, часто даже столицы, такие как Париж или Лондон, смогли заменить сокращающееся промышленное производство дорогостоящими услугами», - пишут авторы текста.
К ХХI веку эти заново созданные мегаполисы нуждались в новом типе населения, которое было «моложе, образованнее и богаче, чем европейцы, живущие в менее успешных городах и поселках. Менее успешные места теряют людей, особенно в странах со стареющей демографией», говорится в докладе.
Следствием этого, как отмечается в докладе, является разрушительный разрыв между стареющими городами и сельскими районами и крупными мегаполисами. «Политические последствия региональной сортировки предсказуемы: разочарование экономическим спадом в более бедных регионах, чувство потери сообщества, когда молодые люди уезжают, и недовольство столичными «элитами», управляющими страной исключительно для своей собственной выгоды». Эти темы также занимали таких мыслителей, как Кристоф Гильюи и Гийом Фабюрель во Франции. Оба они — географы-урбанисты, отражающие новую реальность, состоящую в том, что политика места становится столь же важной, как класс, раса и пол в формировании мировоззрения.
Гийюи, автор книги «La France périphérique», яростно критикует то, что он называет «цитаделями ХХI века», ставшими «витриной счастливой глобализации». Города-суперзвезды, утверждает он, являются заповедником городской элиты, чьи повседневные потребности удовлетворяются низкооплачиваемым прекариатом, живущим на периферии городского разрастания. «Традиционный рабочий класс больше не живёт там, где создаются хорошие рабочие места и богатство», - говорит Гиллуи.
Выросший в Милане, профессор Роберто Каманьи наблюдал за его бумом в последние годы со смесью восхищения и страха. Каманьи - профессор городской экономики Миланского политехнического университета. «Я думал, что будет достигнут пик развития, но оно продолжает идти», - говорит профессор. Он подсчитал, что между 2000 и 2016 годами Милан увеличил свою долю валового внутреннего продукта Италии до поразительных 17,7%. Для понимания: следующим по величине был Рим - 4,4%. А все остальные города в этом рейтинге рухнули вместе с экономикой всей остальной страны.
«В этой гонке выигрывают крупные города, такие как Милан, а не национальные государства. Именно эти мегаполисы выиграли от большой волны интеграции, которая пришла с Европейским единым рынком», - говорит профессор Каманьи. По его словам, город предоставляет финансистов, юристов, дизайнеров, художников, культуру, все необходимое, чтобы быть современным международным центром. Он имеет монополию на высококачественные услуги, которые требуют самых высоких цен, и остальная Италия должна платить эти цены. В моде он находится на вершине длинной глобальной цепи, которая имеет низкооплачиваемых работников швейной промышленности во Вьетнаме в своей нижней части. Проблема в том, что это чудо в Милане действительно затрагивает только миллион или около того людей в самом его сердце. Город стряхнул с себя индустриальную глубинку, которая сделала его великим в ХХ веке. В конце концов, это создает проблему достоинства для других регионов.
Пустыня вокруг
Речь идёт, к примеру, о таких местах, как Мельцо. Небольшой ломбардский городок находится примерно в 15 километрах к северо-западу от Милана и не более чем в 20 минутах езды на поезде. Покидая станцию, путешественники сталкиваются с участком пустыря и огромным, разрушающимся памятником выдающемуся прошлому, когда молочная промышленность Мельцо пользовалась национальной славой. Он видит меланхоличного вида здание — то, что осталось от знаменитых старых офисов «Galbani», штаб-квартиры фирмы, производящей оригинальный сыр «Bel Paese» с начала 20-го века. Заброшенное в середине 80-х годов, оно, по словам местных жителей, стало угрозой для здоровья населения. Промышленные развалины подчеркивают чувство утраты призвания в этом городе, где также исчезла металлообрабатывающая промышленность. Летом металлурги из Мельцо были среди тысяч демонстрантов в Милане, протестовавших против возможной потери 2000 рабочих мест по обработке стали в Ломбардии. Деиндустриализация превратила Мельцо в депрессивный спальный городок.
Антонио Боттани работает лаборантом в фирме, производящей химические продукты в 20 километрах от родного города. Сейчас он, как и многие другие, на грани увольнения. Он родился и вырос в Мельцо. По его словам, из города словно выпили жизнь. Такие крупные фирмы, как «Гальбани», ранее в нём процветали, и сам город тоже процветал. Но всё это исчезло, и большая часть сельской местности вокруг теперь используется для агротуризма, а не для сельского хозяйства. На земле больше нет рабочих мест в том числе и по этой причине — миланским финансистам туризм выгоднее. А город всё больше приходит в упадок. Сыну Антонио Боттани 18 лет, и он учится в колледже в соседнем городе Горгонзола. Отец надеется, что это даст его сыну возможность найти работу в Милане. Потому, что нигде больше работы нет. Милан забрал себе всё. Вокруг него теперь просто пустыня. Он говорит, что в прежние времена его город голосовал за левых. Теперь Мельцо стал ультраправым городом. Люди в нём хотят перемен. И они в бешенстве.
Сердитые города
На прошедших в мае европейских выборах Милан голосовал за левых глобалистов из Демократической партии. Остальная часть Ломбардии проголосовала за правую и консервативную «Лигу Севера» Маттео Сальвини.
По мнению представителей либерального правительства Милана, такой разброс голосов имеет чисто коммуникационные причины. На их взгляд, речь идет не об уровне зарплат, а о том, сколько у человека «познаний о благотворном влиянии инноваций и открытости общества на экономический рост». По их мнению, чем больше вы видите, что университеты, исследовательские институты и открытость для остального мира дают вам возможности, которых у вас не было бы без всего этого, тем больше вы склонны «голосовать правильно» и выражать либеральные ценности. И точно так же, чем меньше вы видите этого, тем больше вероятность, что вы «попадетесь на мифы о мигрантах, которые воруют ваши рабочие места» и проголосуете за «Лигу Севера».
Тем не менее, многие из них всё же достаточно реалистичны, чтобы признать, что даже лучшие «коммуникационные связи» и «самые полные познания» не смогут преодолеть зияющую экономическую и культурную пропасть между процветающими мегаполисами Европы и «сердитыми городами», приходящими в упадок из-за того, что эти мегаполисы растут, по сути, выкачивая из них ресурсы, забирая их будущее, обескровливая их настоящее.
По мнению тех, кто пьёт кофе в миланских кафе, будущее будет всё меньше и меньше касаться национальных государств и всё больше и больше — великих городов. Мегаполисов, собирающих в своих руках все богатства. При этом проблема «опустынивания» всего пространства вокруг этих городов для них так же очевидна. Один из руководителей Милана говорит, что цель будущих политиков этих великих городов должна заключаться в том, чтобы богатство не просто оставалось в городах, а «двигалось по улице с двусторонним движением», возвращаясь туда, откуда было выкачано. По его словам, это огромный приоритет для «левых глобалистов»: решение проблемы того, как управлять будущим ростом больших городов так, чтобы они не уничтожали всё вокруг. Чтобы этот рост не превращался в проклятие.
Однако пока что это всё является не более, чем благими пожеланиями. В реальности же всё выглядит так, как выглядит. И нет предпосылок для перелома ситуации. Из чего можно сделать вывод, что те вызванные аналогичными процессами последствия, которые переживает сейчас Британия, в очень скором времени могут проявиться и в других регионах Евросоюза.
Естественный ход вещей, когда город находится в регионе, а регион в стране, всё более нарушается. Большие города всё больше начинают напоминать нечто, подобное злокачественной опухоли. И в рамках нынешней социально экономической формации такие тенденции вряд ли изменятся. Во что в итоге это может вылиться, сейчас не скажет никто.
Андрей Фурсов - Корпорация-государство
Глобальному рынку капиталов адекватны, с одной стороны, наднациональные (структуры типа Евросоюза или НАФТА), которые намного крупнее государства, и они выигрывают за счёт масштаба и размера, с другой — региональные блоки, которые меньше государства, и они выигрывают за счёт динамики. Известный японский бизнесмен и исследователь К.Омаэ («мистер Стратегия») назвал такие блоки регион-экономиками — по аналогии с броделевско-валлерстайновской мир-экономикой, которой они, по его мнению, идут на смену.
Что такое регион-экономика? Он определяется сугубо экономическими, а не политическими и уж тем более не социальными факторами и императивами. Регион-экономика — это единица спроса и потребления с численностью населения не более 20 млн. (иначе трудно будет обеспечить единство граждан как потребителей высокого уровня — эдаких «богатых Буратино») и не менее 5 млн. (чтобы обеспечить привлекательный рынок для потребительских товаров, с одной стороны, и экономию за счёт услуг, с другой). Размер и масштаб здесь таковы, чтобы регион-экономика наилучшим образом выполнил роль естественной деловой единицы глобальной экономики. Он развёрнут в сторону именно последней, а не своего нации-государства и связан в глобальной экономике опять же с аналогичными единицами, а не своим государством или иными государствами.
Последние, по крайней мере, огромная их часть, верно указывает Омаэ, — артефакт прошлого, всего лишь картографическая реальность (или иллюзия). Классические регион-экономики — это Северная Италия, район Баден-Вюртемберг на верхнем Рейне, Силиконовая долина, «треугольник роста» Сингапур — Джохор — о-ва Риау, Токийский район, район Кансай (Осака — Кобе — Киото), Сан-Паулу в Бразилии и др. Главная причина эффективности регион-экономик — умение решать региональные проблемы с привлечением ресурсов глобальной экономики и, разумеется, то, что их социальные и политические характеристики жёстко подогнаны под экономические требования финансовой системы глобализации — никакой социальной или политической «лирики», homo economicus на марше. Хочу подчеркнуть: выделение регион-экономик из «тела» наций-государств стало возможно только благодаря глобализации. Она поменяла местами «ударный» и «безударный» уровни мировой системы — на первый план вышли глобальный и региональный уровни, а национально-государственный отошёл на второй план. В свою очередь эта перемена мест обусловлена изменением соотношения материальных и нематериальных факторов в современном производстве и соответствует ему.
Глобализация — это такой процесс производства и обмена, в котором, благодаря господству информационных (т.е. «нематериальных») факторов над вещественными («материальными») капитал, превращающийся в электронный сигнал, оказывается свободен практически от всех ограничений локального и государственного уровня — пространственных, материальных, социальных. Это, согласно З.Бауману, победа времени над пространством и, естественно, тех, кто контролирует время (капитал) над теми, кто контролирует пространство (государство). Глобализация — это прежде всего глобализация капиталов, естественно в финансовой форме; это создание глобального рынка финансовых капиталов, свободного от контроля со стороны государства. Как заметил тот же З.Бауман , «всё, что движется со скоростью, приближающейся к скорости электронного сигнала, практически свободно от ограничений, связанных с территорией, откуда он послан, в которую он послан или через которую он проходит».
С формированием глобальных денежных рынков возможности государства контролировать финансово-экономические потоки резко ослабли. Уже на заре глобализации, к середине 1990-х годов объём чисто спекулятивных межвалютных финансовых трансакций достиг 1 трлн. 300 млрд. в день. Это в 5 раз больше, чем объём мировых торговых обменов и всего лишь чуть меньше, чем суммарные резервы всех национальных банков мира на тот момент (1 трлн. 500 млрд.). Ни одно государство мира, за исключением США (причём, во-первых, благодаря военно-политическим мускулам; во-вторых, ввиду того, что они — место прописки крупнейших ТНК, так сказать, Глобамерика) не продержится и нескольких дней против глобального спекулятивного давления. Уже в 1994 г. (всего через 11 лет после того, как появился термин «глобализация» и через 7 лет, после того, как появилась первая монография по глобализации) мексиканский финансовый кризис со «стеклянной ясностью» показал всю слабость государства перед лицом глобального рынка («семёрке», Всемирному банку и МВФ удалось наскрести для Мексики всего лишь 50 млрд. долларов).
Нация-государство перестаёт быть формой, адекватной глобализирующемуся миру, формой интеграции индустриальных комплексов в мировую систему как международную (интернациональную). Здесь две стороны дела. Во-первых, само индустриальное производство начинает утрачивать доминирующее положение, отступает на второй план (и переводится на Юг) под натиском наукоёмкого производства и информационно-финансового сектора. Во-вторых, мировая система перестаёт быть международной системой государств — помимо государства на мировой арене появились новые мощные игроки, его конкуренты, а возможно и могильщики. Это структуры типа Евросоюза, транснациональные корпорации, криминальные синдикаты и т.п. Отступление государства отражается и на анализе мировой экономики. Например, как подчёркивает уже упоминавшийся К.Омаэ, дискуссии о дефиците или активе в торговле США с Японией становятся всё более бессмысленными, т.к. потоки товаров, измеряемые официальной торговой статистикой, представляют лишь незначительную и постоянно уменьшающуюся долю экономических связей между двумя странами. Они не фиксируют доходов, получаемых от услуг, лицензий, интеллектуальной собственности, от товаров, произведённых фирмами США в третьих странах продаваемых в Японию и т.д. Чипы, произведённые американской фирмой в Малайзии и проданные в Японии, не попадают в американскую экспортную статистику. Можно привести и другие примеры подобного рода.
Андрей Фурсов - Дубай добывает золото из воздуха
Дубай – это одна из точек мирового роста, которая связана в значительной степени не только со всем арабским миром, с точками роста в арабском мире, а главным образом с западом. Арабские шейхи – это часть западного истеблишмента. Такая же зона может появиться в Юго-Восточной Азии, то есть появится целый ряд таких технополисов, который будет специализироваться на обслуживании богатых и очень богатых людей и тем самым решать задачу своей безопасности по отношению к остальному населению этой страны, например, того же Тайланда. Если ты в какй-то зоне гарантируешь высокий уровень обслуживания богатым и сверхбогатым, значит эта зона будет защищена надежно от всех остальных, то есть таким образом верхушка решает свою задачу с помощью другой верхушки. Другое дело, как говорили древние, «dat nihil fortuna mancipio» - судьба ничего не дает навечно, судьба Римской империи как раз об этом свидетельствует. Если перебросить нашу ситуацию (помня, что все исторические аналогии поверхностные) на Римскую империю, то Римская империя тоже была в самом конце. Тоже была попытка создания таких технополисов, замков. Римляне перешли от городов к таким укрепленным виллам после кризиса третьего века. Строили такие же укрепленные зоны, которые всё равно потом были сметенны варварами. Кстати, если мы посмотрим на тот же Дубай, там выстроены такие огромные здания, например, здание-парус, причем все здания строятся по одному и тому же принципу: треть здания внизу - это гостиницы, треть – офисы и треть – это квартиры очень богатых людей. Там приземляется вертолет. Он тебя отвозит в другой такой же небоскреб, то есть ты можешь вообще не мешаться с толпой простолюдинов, ты не вступаешь в контакт. Я думаю, что строительство башен таких в современном мире и таких технополисов, будь то Америка, Силиконовая Долина или еще что-то, это один из показателей ухода этого мира. Мир этот не может уже охватить всю планету, всю страну. Есть точки роста, как в монастыре, в поздней Римской империи, где концентрируются знания, где концентрируется элита. Но, как говорил Станислав Ежи Лец: «В смутные времена, не уходи в себя, там тебя легче всего найти». Думаю, что замки, башни, технополисы – они могут на долгое время решить проблемы, но не навсегда, потому что, когда настанет новый день и час «Ч» и начнется переселение народов, именно эти зоны будут первой мишенью новых варваров.
Андрей Фурсов - Серые зоны
Другой случай "обретения" постгосударственной, коллективной идентичности - "серые зоны". Этот термин предложил французский журналист Ж.-К.Рюфэн для обозначения зон, которые находятся, по сути, вне реального контроля легальной власти и о ситуации в которых мало что известно. "Серых зон" много и становится все больше по мере глобализации, отступления и ослабления национального государства. Такие зоны есть в Африке, Южной Америке, в Азии и даже в некоторых промышленно развитых странах (США, Италия, Испания, Франция и др.).
"Серозональность" ядра капиталистической системы от таковой полупериферии и периферии отличается тем, что носит не столько геотерриториальный, физическо-пространственный характер (хотя и это есть - например, Южный Бронкс в Нью-Йорке), сколько социопространственный. "Серой зоной" (а надо помнить, что сам термин пришел из аэронавтики, где он обозначает участки местности, недоступные контролю радаров) здесь оказываются некоторые "этажи" или части некоторых "этажей" социального небоскреба; например, с 1- го по 16-й "этаж" - все нормально, а вот 17-й и часть 18-го - серые зоны; а с 19- го - все опять нормально. Пожалуй, именно "социопространственные" "серые зоны" бывший премьер-министр Франции Э.Баладюр называл "зонами неправа", то есть социальными участками, принципиально нерегулируемыми правом, а значит, и государством. Удачная метафора.
Геопространственные "серые зоны", как правило, контролируются либо криминальными сообществами (например, зона Медельина в Колумбии, целые районы Боливии и Перу, "золотой треугольник" в Юго-Восточной Азии на стыке границ Таиланда, Бирмы и Лаоса), либо "приватизировавшими" государственную власть племенами и кланами (зона в Африке, расположенная вдоль "минеральной дуги" от северных границ ЮАР почти до экватора, Афганистан, отчасти Таджикистан), повстанческими движениями (Перу). Наркобизнес, торговля оружием, терроризм - вот тройственный лик "серых зон". Например, 7 процентов активного населения Перу и до 25 процентов активного населения Боливии занято в производстве и транспортировке наркотиков.
"Серые зоны" ныне - такая же реальность, как "государство", вот только натренированные Модерном государствоцентричные глаз и ум (даже "статистика" происходит от слова "государство" - staat, state) отказываются их замечать, видя в них и понимая их как временное отклонение, криминализацию, полагая их не социальной, а полицейской проблемой, делом "закона и порядка". Это ошибка: новому миру нужны новые карты, новая социальная география, которая должна занять место геополитики. Агентами (субъектами) того передела мира (или пересдачи Карт Истории, как сказал бы Ф.Бродель), который происходит на наших глазах и, продлившись еще 15 - 20 лет, определит значительную часть XXI в., выступают далеко не только государства. Ах, как прост и по-своему уютен З.Бжезинский - эдакий андерсеновский Оле Лукойе, если бы не недобрые, антирусские глаза - с его "Великой шахматной доской". В переделе ведь участвуют далеко не только государства. Здесь и международные организации, и транснациональные корпорации, и "силовые" ведомства, и просто ведомства (например, сырьевые), вышедшие из-под контроля государства и "взбесившиеся", словно раковые клетки; здесь племена и кланы, "серые зоны", криминальные сообщества различных типов (мафия, ндрангета, каморра и т.д., и т.п.), этнические диаспоры, принципиально новые группы буржуазии ("гипербуржуазия", "космократия" по терминологии Д.Дюкло) и даже постбуржуазии. Для такой ситуации "шахматы", пожалуй, неточная и старомодная ассоциация и аналогия, требуется нечто более архаифутуристичное. Например, "го" "Большое мировое го". Это будет точнее. И в духе времени - японское, восточноазиатское, неевропейское - гулять по Постмодерну, так гулять! Ну а тем, кто все же больше склоняется к ассоциациям с евроамериканским опытом, можно предложить "Dungeons and Dragons". Эта ролевая игра фантастически точно отражает суть нынешнего мира.
Интересы агентов постсовременного (и в этом смысле постмодернистского) передела и перелома взаимопереплетены, сплетаются и расплетаются, превращая "друзей" во "врагов", и наоборот, в зависимости от краткосрочных и среднесрочных интересов. Все это запутывает картину, делает ее трудной для адекватного ей социального и политического анализа. "Новый мировой беспорядок", "хаос", "мир у точки бифуркации" - эти пригожинские или навеянные его теориями термины хорошо фиксируют суть глобализации, ведь "серые зоны" - это один из ее закономерных результатов.
За период с 2017 по 2019 годы Нижегородская область вышла на первое место в стране по убыли населения. За три последних года регион уменьшился на 47,8 тысяч человек. Смертность превысила рождаемость уже почти вдвое - в 1,8 раза. За первые девять месяцев текущего года родилось 20570 младенцев, а умерло 37780 человек (коронавирус здесь роли не играет, это видно если посмотреть статистику за прошлый год).
На втором месте по убыли населения Ростовская область — 46,5 тысяч человек, на третьем — Воронежская, которая потеряла 37,9 жителей. В пятерке Кемеровская и Тульская области, там минус 35,8 и 35,1 тысяч соответственно.
Про вымершие деревни и села говорить уже нет смысла. Но у нас более 700 городов (по данным Института демографии РАН), малых, средних, да и мегаполисов, теряют жителей. Люди умирают, уходят, бросают даже жилье, которое просто некому продать или оставить.
Воркута с 1991 года потеряла более половины жителей, Магадан — больше 40%, Мурманск — 38,3%, Петропавловск-Камчатский — 33,7%.
Еще пять лет назад Институт социального анализа и прогнозирования РАНХиГС провел исследование о миграции молодёжи из малых городов России. Остаться в своем городе хотели... 4% старшеклассников. 75% собирались уехать, еще 21% - думали. С 2004 года доля тех, кто хочет остаться в своём городе, упала в 3,5 раза.
Пустошь у нас получается. Огромные заброшенные унылые просторы и 8-10 крупных городских агломераций. В которых наемные работники обеспечивают безбедное существование элиты.
Но это её, элиты, большой секрет. Поэтому звучат всякие инвестиции, импульсы для прорывного развития, направление «одновременного и ускоренного достижения национальных целей», квантовые скачки... А люди жить не хотят.
Если взглянуть на процессы, происходящие на старом континенте чуть глубже парадной обложки самих этих мегаполисов, то становится заметным многое. Открывается картина, в которой эти мегаполисы высятся посреди целых областей, очевидным образом приходящих в упадок и погружающихся в депрессию, граничащую с нищетой. Что наиболее наглядно открылось в Британии после того, как её население «неожиданно» проголосовало за Brexit.
Что же происходит на пространстве старой Европы на самом деле? По какой причине, в то время как высокотехнологичные и космополитические центры процветают в финансовом и культурном отношении, бывшие промышленные города и целые области продолжают приходить в упадок? И почему процветание европейских мегаполисов многие европейцы считают проклятием?
Город, которому всё равно
Ночные бары не выходят из моды, и особенно это справедливо для Милана, многим подобным заведениям которого по несколько десятков лет. Воплощая в себе очень миланское сочетание стиля и со вкусом подобранного дизайна, они являются излюбленными местами отдыха местной творческой элиты и представителей обеспеченного класса.
Посетители таких баров уверены, что даже если во всей остальной Италии развернётся настоящий политический кошмар, то их городу будет всё равно.
Один из таких людей, Пьерлуиджи Диалуке, говорит: «Очень возможно, что страна движется к моменту, когда крайне правые вместе с Маттео Сальвини окончательно возьмут власть. Возможно, они сделают это в союзе с ещё одной правой партией — «Братья Италии». И тогда речь пойдёт о политике в стиле Виктора Орбана. Но Милан останется таким, как есть. Здесь слишком много денег, чтобы было иначе. И тогда мы будем еще больше отличаться от остальной Италии. Но меня это вполне устраивает. На самом деле, так даже лучше».
Диалуке является тридцатилетним финансовым консультантом одной из бесчисленных многонациональных организаций, которые сделали Милан центром обслуживания международного капитала. Он вырос в Риме, но приехал на север несколько лет назад, чтобы читать экономику в знаменитом университете Боккони. Некоторое время он работал в транснациональном банке «Барклайс», а затем несколько раз ненадолго уезжал за границу. Теперь он намерен остаться в самом богатом, самом космополитичном городе Италии.
«Это место сильно изменилось за последние годы. Стало гораздо более интернационально» - говорит он. «Здесь было сделано очень много инвестиций, что сделало город настоящим центром международной культуры. Того, чего вы не найдете в остальной части Италии. Миланцы больше не существуют. Они остались в прошлом. Теперь Милан населяют профессионалы, которые приехали сюда потому, что здесь есть возможности, которых нет у них дома. Они лучшие в Италии. Это своего рода естественный отбор, который продолжается, создавая сообщество, являющееся гораздо более европейским, открытым и терпимым в своем мышлении. Милан — это больше не Италия».
Рост на фоне падения
И его уверенность подтверждается опросом, проведенным в прошлом году, который показал, что 85% жителей не хотели бы жить где-либо еще, в то время как 81% считают, что их город должен рассматриваться как экономическая модель для подражания. Но в то время как Париж, Амстердам, Мюнхен и Берлин могли бы разумно стремиться конкурировать с Миланом, остальная Италия, после 20 лет экономического застоя, может только мечтать о подобном успехе. Когда город бурно рос — страна падала.
Милан теперь движется по своей собственной орбите, пожиная богатые плоды экономики, основанной на финансах, технологиях, дизайне и инновациях. Это стало модным и прибыльным. В 2020 году в городе пройдет Культурный форум мировых городов. В 2026 году — зимние Олимпийские игры. Беспрецедентный уровень иностранных инвестиций стимулирует новые точки роста по всему городу. В ближайшие 15 лет будет реализовано более 40 крупных строительных проектов на сумму $21 млрд. Мэр города, Джузеппе Сала сообщил о 50% роста туризма, что стало результатом агрессивного продвижения культурных ценностей города: от картин Леонардо да Винчи до «достопримечательностей процветающего ЛГБТ-квартала».
Только две миланские футбольные команды, Internazionale и AC Milan, не смогли идти в ногу с темпами роста и развития города, хотя «Интер», теперь находящийся в китайской собственности, занимает почетное второе место в национальном чемпионате.
И чем больше денег поступает, тем больше амбициозных и талантливых молодых итальянцев приезжает, и тем больше иностранных инвесторов делают ставку на будущее. По всему городу появились памятники этого процветания, такие как «крутящаяся башня» Захи Хадид, которая выходит на парк и закрытые сообщества роскошных кондоминиумов, спроектированных Хадид, Даниэлем Либескиндом и японским архитектором Аратой Исодзаки. Добро пожаловать в Милан, поистине глобальный город. Но, как и везде в Европе, эта столичная история успеха продаётся по высокой цене.
«Витрины счастливой глобализации»
В мае прошлого года Центр европейских реформ (базирующаяся в Брюсселе аналитическая группа) опубликовал документ под названием «Большая европейская сортировка? Расходящиеся судьбы регионов Европы». Указанная «сортировка» по сути сводится к процессу разделения мегаполисов и всех остальных территорий, который неуклонно трансформирует демографию государств-членов ЕС и стимулирует региональную и социальную поляризацию, всё больше определяя политику в Европе и за ее пределами.
Постиндустриальный город, говорят авторы исследования, это история успеха, основанная на кластеризации высококлассных услуг в крупных мегаполисах. «В 1980-е и 90-е годы промышленные районы, такие как Рур в Германии и Южный Уэльс в Великобритании, страдали от относительного, а в некоторых случаях и абсолютного спада промышленного производства. Крупнейшие города, часто даже столицы, такие как Париж или Лондон, смогли заменить сокращающееся промышленное производство дорогостоящими услугами», - пишут авторы текста.
К ХХI веку эти заново созданные мегаполисы нуждались в новом типе населения, которое было «моложе, образованнее и богаче, чем европейцы, живущие в менее успешных городах и поселках. Менее успешные места теряют людей, особенно в странах со стареющей демографией», говорится в докладе.
Следствием этого, как отмечается в докладе, является разрушительный разрыв между стареющими городами и сельскими районами и крупными мегаполисами. «Политические последствия региональной сортировки предсказуемы: разочарование экономическим спадом в более бедных регионах, чувство потери сообщества, когда молодые люди уезжают, и недовольство столичными «элитами», управляющими страной исключительно для своей собственной выгоды». Эти темы также занимали таких мыслителей, как Кристоф Гильюи и Гийом Фабюрель во Франции. Оба они — географы-урбанисты, отражающие новую реальность, состоящую в том, что политика места становится столь же важной, как класс, раса и пол в формировании мировоззрения.
Гийюи, автор книги «La France périphérique», яростно критикует то, что он называет «цитаделями ХХI века», ставшими «витриной счастливой глобализации». Города-суперзвезды, утверждает он, являются заповедником городской элиты, чьи повседневные потребности удовлетворяются низкооплачиваемым прекариатом, живущим на периферии городского разрастания. «Традиционный рабочий класс больше не живёт там, где создаются хорошие рабочие места и богатство», - говорит Гиллуи.
Выросший в Милане, профессор Роберто Каманьи наблюдал за его бумом в последние годы со смесью восхищения и страха. Каманьи - профессор городской экономики Миланского политехнического университета. «Я думал, что будет достигнут пик развития, но оно продолжает идти», - говорит профессор. Он подсчитал, что между 2000 и 2016 годами Милан увеличил свою долю валового внутреннего продукта Италии до поразительных 17,7%. Для понимания: следующим по величине был Рим - 4,4%. А все остальные города в этом рейтинге рухнули вместе с экономикой всей остальной страны.
«В этой гонке выигрывают крупные города, такие как Милан, а не национальные государства. Именно эти мегаполисы выиграли от большой волны интеграции, которая пришла с Европейским единым рынком», - говорит профессор Каманьи. По его словам, город предоставляет финансистов, юристов, дизайнеров, художников, культуру, все необходимое, чтобы быть современным международным центром. Он имеет монополию на высококачественные услуги, которые требуют самых высоких цен, и остальная Италия должна платить эти цены. В моде он находится на вершине длинной глобальной цепи, которая имеет низкооплачиваемых работников швейной промышленности во Вьетнаме в своей нижней части. Проблема в том, что это чудо в Милане действительно затрагивает только миллион или около того людей в самом его сердце. Город стряхнул с себя индустриальную глубинку, которая сделала его великим в ХХ веке. В конце концов, это создает проблему достоинства для других регионов.
Пустыня вокруг
Речь идёт, к примеру, о таких местах, как Мельцо. Небольшой ломбардский городок находится примерно в 15 километрах к северо-западу от Милана и не более чем в 20 минутах езды на поезде. Покидая станцию, путешественники сталкиваются с участком пустыря и огромным, разрушающимся памятником выдающемуся прошлому, когда молочная промышленность Мельцо пользовалась национальной славой. Он видит меланхоличного вида здание — то, что осталось от знаменитых старых офисов «Galbani», штаб-квартиры фирмы, производящей оригинальный сыр «Bel Paese» с начала 20-го века. Заброшенное в середине 80-х годов, оно, по словам местных жителей, стало угрозой для здоровья населения. Промышленные развалины подчеркивают чувство утраты призвания в этом городе, где также исчезла металлообрабатывающая промышленность. Летом металлурги из Мельцо были среди тысяч демонстрантов в Милане, протестовавших против возможной потери 2000 рабочих мест по обработке стали в Ломбардии. Деиндустриализация превратила Мельцо в депрессивный спальный городок.
Антонио Боттани работает лаборантом в фирме, производящей химические продукты в 20 километрах от родного города. Сейчас он, как и многие другие, на грани увольнения. Он родился и вырос в Мельцо. По его словам, из города словно выпили жизнь. Такие крупные фирмы, как «Гальбани», ранее в нём процветали, и сам город тоже процветал. Но всё это исчезло, и большая часть сельской местности вокруг теперь используется для агротуризма, а не для сельского хозяйства. На земле больше нет рабочих мест в том числе и по этой причине — миланским финансистам туризм выгоднее. А город всё больше приходит в упадок. Сыну Антонио Боттани 18 лет, и он учится в колледже в соседнем городе Горгонзола. Отец надеется, что это даст его сыну возможность найти работу в Милане. Потому, что нигде больше работы нет. Милан забрал себе всё. Вокруг него теперь просто пустыня. Он говорит, что в прежние времена его город голосовал за левых. Теперь Мельцо стал ультраправым городом. Люди в нём хотят перемен. И они в бешенстве.
Сердитые города
На прошедших в мае европейских выборах Милан голосовал за левых глобалистов из Демократической партии. Остальная часть Ломбардии проголосовала за правую и консервативную «Лигу Севера» Маттео Сальвини.
По мнению представителей либерального правительства Милана, такой разброс голосов имеет чисто коммуникационные причины. На их взгляд, речь идет не об уровне зарплат, а о том, сколько у человека «познаний о благотворном влиянии инноваций и открытости общества на экономический рост». По их мнению, чем больше вы видите, что университеты, исследовательские институты и открытость для остального мира дают вам возможности, которых у вас не было бы без всего этого, тем больше вы склонны «голосовать правильно» и выражать либеральные ценности. И точно так же, чем меньше вы видите этого, тем больше вероятность, что вы «попадетесь на мифы о мигрантах, которые воруют ваши рабочие места» и проголосуете за «Лигу Севера».
Тем не менее, многие из них всё же достаточно реалистичны, чтобы признать, что даже лучшие «коммуникационные связи» и «самые полные познания» не смогут преодолеть зияющую экономическую и культурную пропасть между процветающими мегаполисами Европы и «сердитыми городами», приходящими в упадок из-за того, что эти мегаполисы растут, по сути, выкачивая из них ресурсы, забирая их будущее, обескровливая их настоящее.
По мнению тех, кто пьёт кофе в миланских кафе, будущее будет всё меньше и меньше касаться национальных государств и всё больше и больше — великих городов. Мегаполисов, собирающих в своих руках все богатства. При этом проблема «опустынивания» всего пространства вокруг этих городов для них так же очевидна. Один из руководителей Милана говорит, что цель будущих политиков этих великих городов должна заключаться в том, чтобы богатство не просто оставалось в городах, а «двигалось по улице с двусторонним движением», возвращаясь туда, откуда было выкачано. По его словам, это огромный приоритет для «левых глобалистов»: решение проблемы того, как управлять будущим ростом больших городов так, чтобы они не уничтожали всё вокруг. Чтобы этот рост не превращался в проклятие.
Однако пока что это всё является не более, чем благими пожеланиями. В реальности же всё выглядит так, как выглядит. И нет предпосылок для перелома ситуации. Из чего можно сделать вывод, что те вызванные аналогичными процессами последствия, которые переживает сейчас Британия, в очень скором времени могут проявиться и в других регионах Евросоюза.
Естественный ход вещей, когда город находится в регионе, а регион в стране, всё более нарушается. Большие города всё больше начинают напоминать нечто, подобное злокачественной опухоли. И в рамках нынешней социально экономической формации такие тенденции вряд ли изменятся. Во что в итоге это может вылиться, сейчас не скажет никто.
Андрей Фурсов - Корпорация-государство
Глобальному рынку капиталов адекватны, с одной стороны, наднациональные (структуры типа Евросоюза или НАФТА), которые намного крупнее государства, и они выигрывают за счёт масштаба и размера, с другой — региональные блоки, которые меньше государства, и они выигрывают за счёт динамики. Известный японский бизнесмен и исследователь К.Омаэ («мистер Стратегия») назвал такие блоки регион-экономиками — по аналогии с броделевско-валлерстайновской мир-экономикой, которой они, по его мнению, идут на смену.
Что такое регион-экономика? Он определяется сугубо экономическими, а не политическими и уж тем более не социальными факторами и императивами. Регион-экономика — это единица спроса и потребления с численностью населения не более 20 млн. (иначе трудно будет обеспечить единство граждан как потребителей высокого уровня — эдаких «богатых Буратино») и не менее 5 млн. (чтобы обеспечить привлекательный рынок для потребительских товаров, с одной стороны, и экономию за счёт услуг, с другой). Размер и масштаб здесь таковы, чтобы регион-экономика наилучшим образом выполнил роль естественной деловой единицы глобальной экономики. Он развёрнут в сторону именно последней, а не своего нации-государства и связан в глобальной экономике опять же с аналогичными единицами, а не своим государством или иными государствами.
Последние, по крайней мере, огромная их часть, верно указывает Омаэ, — артефакт прошлого, всего лишь картографическая реальность (или иллюзия). Классические регион-экономики — это Северная Италия, район Баден-Вюртемберг на верхнем Рейне, Силиконовая долина, «треугольник роста» Сингапур — Джохор — о-ва Риау, Токийский район, район Кансай (Осака — Кобе — Киото), Сан-Паулу в Бразилии и др. Главная причина эффективности регион-экономик — умение решать региональные проблемы с привлечением ресурсов глобальной экономики и, разумеется, то, что их социальные и политические характеристики жёстко подогнаны под экономические требования финансовой системы глобализации — никакой социальной или политической «лирики», homo economicus на марше. Хочу подчеркнуть: выделение регион-экономик из «тела» наций-государств стало возможно только благодаря глобализации. Она поменяла местами «ударный» и «безударный» уровни мировой системы — на первый план вышли глобальный и региональный уровни, а национально-государственный отошёл на второй план. В свою очередь эта перемена мест обусловлена изменением соотношения материальных и нематериальных факторов в современном производстве и соответствует ему.
Глобализация — это такой процесс производства и обмена, в котором, благодаря господству информационных (т.е. «нематериальных») факторов над вещественными («материальными») капитал, превращающийся в электронный сигнал, оказывается свободен практически от всех ограничений локального и государственного уровня — пространственных, материальных, социальных. Это, согласно З.Бауману, победа времени над пространством и, естественно, тех, кто контролирует время (капитал) над теми, кто контролирует пространство (государство). Глобализация — это прежде всего глобализация капиталов, естественно в финансовой форме; это создание глобального рынка финансовых капиталов, свободного от контроля со стороны государства. Как заметил тот же З.Бауман , «всё, что движется со скоростью, приближающейся к скорости электронного сигнала, практически свободно от ограничений, связанных с территорией, откуда он послан, в которую он послан или через которую он проходит».
С формированием глобальных денежных рынков возможности государства контролировать финансово-экономические потоки резко ослабли. Уже на заре глобализации, к середине 1990-х годов объём чисто спекулятивных межвалютных финансовых трансакций достиг 1 трлн. 300 млрд. в день. Это в 5 раз больше, чем объём мировых торговых обменов и всего лишь чуть меньше, чем суммарные резервы всех национальных банков мира на тот момент (1 трлн. 500 млрд.). Ни одно государство мира, за исключением США (причём, во-первых, благодаря военно-политическим мускулам; во-вторых, ввиду того, что они — место прописки крупнейших ТНК, так сказать, Глобамерика) не продержится и нескольких дней против глобального спекулятивного давления. Уже в 1994 г. (всего через 11 лет после того, как появился термин «глобализация» и через 7 лет, после того, как появилась первая монография по глобализации) мексиканский финансовый кризис со «стеклянной ясностью» показал всю слабость государства перед лицом глобального рынка («семёрке», Всемирному банку и МВФ удалось наскрести для Мексики всего лишь 50 млрд. долларов).
Нация-государство перестаёт быть формой, адекватной глобализирующемуся миру, формой интеграции индустриальных комплексов в мировую систему как международную (интернациональную). Здесь две стороны дела. Во-первых, само индустриальное производство начинает утрачивать доминирующее положение, отступает на второй план (и переводится на Юг) под натиском наукоёмкого производства и информационно-финансового сектора. Во-вторых, мировая система перестаёт быть международной системой государств — помимо государства на мировой арене появились новые мощные игроки, его конкуренты, а возможно и могильщики. Это структуры типа Евросоюза, транснациональные корпорации, криминальные синдикаты и т.п. Отступление государства отражается и на анализе мировой экономики. Например, как подчёркивает уже упоминавшийся К.Омаэ, дискуссии о дефиците или активе в торговле США с Японией становятся всё более бессмысленными, т.к. потоки товаров, измеряемые официальной торговой статистикой, представляют лишь незначительную и постоянно уменьшающуюся долю экономических связей между двумя странами. Они не фиксируют доходов, получаемых от услуг, лицензий, интеллектуальной собственности, от товаров, произведённых фирмами США в третьих странах продаваемых в Японию и т.д. Чипы, произведённые американской фирмой в Малайзии и проданные в Японии, не попадают в американскую экспортную статистику. Можно привести и другие примеры подобного рода.
Андрей Фурсов - Дубай добывает золото из воздуха
Дубай – это одна из точек мирового роста, которая связана в значительной степени не только со всем арабским миром, с точками роста в арабском мире, а главным образом с западом. Арабские шейхи – это часть западного истеблишмента. Такая же зона может появиться в Юго-Восточной Азии, то есть появится целый ряд таких технополисов, который будет специализироваться на обслуживании богатых и очень богатых людей и тем самым решать задачу своей безопасности по отношению к остальному населению этой страны, например, того же Тайланда. Если ты в какй-то зоне гарантируешь высокий уровень обслуживания богатым и сверхбогатым, значит эта зона будет защищена надежно от всех остальных, то есть таким образом верхушка решает свою задачу с помощью другой верхушки. Другое дело, как говорили древние, «dat nihil fortuna mancipio» - судьба ничего не дает навечно, судьба Римской империи как раз об этом свидетельствует. Если перебросить нашу ситуацию (помня, что все исторические аналогии поверхностные) на Римскую империю, то Римская империя тоже была в самом конце. Тоже была попытка создания таких технополисов, замков. Римляне перешли от городов к таким укрепленным виллам после кризиса третьего века. Строили такие же укрепленные зоны, которые всё равно потом были сметенны варварами. Кстати, если мы посмотрим на тот же Дубай, там выстроены такие огромные здания, например, здание-парус, причем все здания строятся по одному и тому же принципу: треть здания внизу - это гостиницы, треть – офисы и треть – это квартиры очень богатых людей. Там приземляется вертолет. Он тебя отвозит в другой такой же небоскреб, то есть ты можешь вообще не мешаться с толпой простолюдинов, ты не вступаешь в контакт. Я думаю, что строительство башен таких в современном мире и таких технополисов, будь то Америка, Силиконовая Долина или еще что-то, это один из показателей ухода этого мира. Мир этот не может уже охватить всю планету, всю страну. Есть точки роста, как в монастыре, в поздней Римской империи, где концентрируются знания, где концентрируется элита. Но, как говорил Станислав Ежи Лец: «В смутные времена, не уходи в себя, там тебя легче всего найти». Думаю, что замки, башни, технополисы – они могут на долгое время решить проблемы, но не навсегда, потому что, когда настанет новый день и час «Ч» и начнется переселение народов, именно эти зоны будут первой мишенью новых варваров.
Андрей Фурсов - Серые зоны
Другой случай "обретения" постгосударственной, коллективной идентичности - "серые зоны". Этот термин предложил французский журналист Ж.-К.Рюфэн для обозначения зон, которые находятся, по сути, вне реального контроля легальной власти и о ситуации в которых мало что известно. "Серых зон" много и становится все больше по мере глобализации, отступления и ослабления национального государства. Такие зоны есть в Африке, Южной Америке, в Азии и даже в некоторых промышленно развитых странах (США, Италия, Испания, Франция и др.).
"Серозональность" ядра капиталистической системы от таковой полупериферии и периферии отличается тем, что носит не столько геотерриториальный, физическо-пространственный характер (хотя и это есть - например, Южный Бронкс в Нью-Йорке), сколько социопространственный. "Серой зоной" (а надо помнить, что сам термин пришел из аэронавтики, где он обозначает участки местности, недоступные контролю радаров) здесь оказываются некоторые "этажи" или части некоторых "этажей" социального небоскреба; например, с 1- го по 16-й "этаж" - все нормально, а вот 17-й и часть 18-го - серые зоны; а с 19- го - все опять нормально. Пожалуй, именно "социопространственные" "серые зоны" бывший премьер-министр Франции Э.Баладюр называл "зонами неправа", то есть социальными участками, принципиально нерегулируемыми правом, а значит, и государством. Удачная метафора.
Геопространственные "серые зоны", как правило, контролируются либо криминальными сообществами (например, зона Медельина в Колумбии, целые районы Боливии и Перу, "золотой треугольник" в Юго-Восточной Азии на стыке границ Таиланда, Бирмы и Лаоса), либо "приватизировавшими" государственную власть племенами и кланами (зона в Африке, расположенная вдоль "минеральной дуги" от северных границ ЮАР почти до экватора, Афганистан, отчасти Таджикистан), повстанческими движениями (Перу). Наркобизнес, торговля оружием, терроризм - вот тройственный лик "серых зон". Например, 7 процентов активного населения Перу и до 25 процентов активного населения Боливии занято в производстве и транспортировке наркотиков.
"Серые зоны" ныне - такая же реальность, как "государство", вот только натренированные Модерном государствоцентричные глаз и ум (даже "статистика" происходит от слова "государство" - staat, state) отказываются их замечать, видя в них и понимая их как временное отклонение, криминализацию, полагая их не социальной, а полицейской проблемой, делом "закона и порядка". Это ошибка: новому миру нужны новые карты, новая социальная география, которая должна занять место геополитики. Агентами (субъектами) того передела мира (или пересдачи Карт Истории, как сказал бы Ф.Бродель), который происходит на наших глазах и, продлившись еще 15 - 20 лет, определит значительную часть XXI в., выступают далеко не только государства. Ах, как прост и по-своему уютен З.Бжезинский - эдакий андерсеновский Оле Лукойе, если бы не недобрые, антирусские глаза - с его "Великой шахматной доской". В переделе ведь участвуют далеко не только государства. Здесь и международные организации, и транснациональные корпорации, и "силовые" ведомства, и просто ведомства (например, сырьевые), вышедшие из-под контроля государства и "взбесившиеся", словно раковые клетки; здесь племена и кланы, "серые зоны", криминальные сообщества различных типов (мафия, ндрангета, каморра и т.д., и т.п.), этнические диаспоры, принципиально новые группы буржуазии ("гипербуржуазия", "космократия" по терминологии Д.Дюкло) и даже постбуржуазии. Для такой ситуации "шахматы", пожалуй, неточная и старомодная ассоциация и аналогия, требуется нечто более архаифутуристичное. Например, "го" "Большое мировое го". Это будет точнее. И в духе времени - японское, восточноазиатское, неевропейское - гулять по Постмодерну, так гулять! Ну а тем, кто все же больше склоняется к ассоциациям с евроамериканским опытом, можно предложить "Dungeons and Dragons". Эта ролевая игра фантастически точно отражает суть нынешнего мира.
Интересы агентов постсовременного (и в этом смысле постмодернистского) передела и перелома взаимопереплетены, сплетаются и расплетаются, превращая "друзей" во "врагов", и наоборот, в зависимости от краткосрочных и среднесрочных интересов. Все это запутывает картину, делает ее трудной для адекватного ей социального и политического анализа. "Новый мировой беспорядок", "хаос", "мир у точки бифуркации" - эти пригожинские или навеянные его теориями термины хорошо фиксируют суть глобализации, ведь "серые зоны" - это один из ее закономерных результатов.
За период с 2017 по 2019 годы Нижегородская область вышла на первое место в стране по убыли населения. За три последних года регион уменьшился на 47,8 тысяч человек. Смертность превысила рождаемость уже почти вдвое - в 1,8 раза. За первые девять месяцев текущего года родилось 20570 младенцев, а умерло 37780 человек (коронавирус здесь роли не играет, это видно если посмотреть статистику за прошлый год).
На втором месте по убыли населения Ростовская область — 46,5 тысяч человек, на третьем — Воронежская, которая потеряла 37,9 жителей. В пятерке Кемеровская и Тульская области, там минус 35,8 и 35,1 тысяч соответственно.
Про вымершие деревни и села говорить уже нет смысла. Но у нас более 700 городов (по данным Института демографии РАН), малых, средних, да и мегаполисов, теряют жителей. Люди умирают, уходят, бросают даже жилье, которое просто некому продать или оставить.
Воркута с 1991 года потеряла более половины жителей, Магадан — больше 40%, Мурманск — 38,3%, Петропавловск-Камчатский — 33,7%.
Еще пять лет назад Институт социального анализа и прогнозирования РАНХиГС провел исследование о миграции молодёжи из малых городов России. Остаться в своем городе хотели... 4% старшеклассников. 75% собирались уехать, еще 21% - думали. С 2004 года доля тех, кто хочет остаться в своём городе, упала в 3,5 раза.
Пустошь у нас получается. Огромные заброшенные унылые просторы и 8-10 крупных городских агломераций. В которых наемные работники обеспечивают безбедное существование элиты.
Но это её, элиты, большой секрет. Поэтому звучат всякие инвестиции, импульсы для прорывного развития, направление «одновременного и ускоренного достижения национальных целей», квантовые скачки... А люди жить не хотят.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2019-12-12 08:03 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo), Отзывы (https://www.livejournal.com/category/otzyvy), Путешествия (https://www.livejournal.com/category/puteshestviya), Финансы (https://www.livejournal.com/category/finansy), Экономика (https://www.livejournal.com/category/ekonomika).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2019-12-13 08:00 am (UTC)Ведь если где-то прибавляется — то где-то убывает.
Date: 2019-12-13 08:46 am (UTC)Богатство растет не только потому, что перераспределяется. Оно еще и создается.
Точно так же создается знание: его количество прибавляется не от того, что где-то убывает.
Всё, что касается культуры и цивилизации, не соответствует этой формуле.
К счастью.
no subject
Date: 2019-12-13 01:43 pm (UTC)