![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Реальная история России, как, кстати, и Америки, как ни странно - вовсе не погоня за исчезающим "ресурсом", но совсем наоборот - погоня за населением, уходящим от государства в "иной мир", на территории, свободные от этого государства, мифологема Беловодья, пожалуй, ничуть не менее важный фактор колонизации, нежели пушной зверь.
Необходимым условием революции тоже является популярная социальная утопия, которая открывает перспективу реального и массового исхода в этот "иной мир", куда-то в такое место, неважно, в пространстве или времени, которого можно достичь собственными усилиями."
"Вообще говоря, таких мест немного: заграница, кабак и светлое завтра, революция становится неизбежной, если исход заграницу и в кабак блокирован, вот отчего, наверное, введение "сухого закона" всегда кончается плохо.
Классический сценарий отношений между "стационарным" или даже обыкновенным бандитом и мобильным "хозяйствующим субъектом": наше дело убегать, ваше ловить.
Очевидно, что такая вот популярная социальная утопия в канун 1917 года была, как была она и в канун не менее судьбоносного 1991 года, а вот сейчас утопии, которая условие sine qua non революции, либо вовсе нет, либо я чего-то про наше общество не знаю.
Проблема состоит в том, что революция всегда случается неожиданно, Ленин на исходе 1916 года был уверен, что революцию ему не увидеть, более того, революцию не опознают до тех пор, пока не становится поздно что-то сделать или не сделать, иногда опознают много после того, как она уже случилась, это, кстати, позволяет сформулировать кое-какие исходные гипотезы о её механизмах как массового социального процесса.
Занятно, конечно, что Dmitry Zapolskiy видит главную интригу революции не в безвременном уходе лидера и даже не в обрушении сложившихся политических конвенций, а в наличии у правителя двойника, который выходит из-под контроля и начинает играть самостоятельную роль, во времена "перестройки" эту роль (предположительно) сыграл ФДБ (Филипп Бобков), понятно, что "теневым" двойником лидера может быть и какая-то его/её субличность.
Реальный и серьёзный кризис власти, по-видимому, делает невозможной модерацию, вследствие чего правитель, так сказать, возвращается из дворца в замок, т.е. редуцирует собственное политическое амплуа до управляющего "силовым ресурсом", тогда как "авторитет" переходит к виртуальному субъекту, претендентом на роль которого и становится его двойник.
Наверное, ГЕР был как раз таким "теневым" двойником царя, когда того убили, царь понял, что скоро и до него доберутся, короны не удержать.
Он был козлом отпущения, аккумулирующим весь негатив, копившийся в обществе. Громоотводом, на который изливалась вся ненависть. Как только громоотвода не стало - общественное негодование переключилось на царскую семью. Большевики, кстати, учли этот фактор и сразу же изобрели врагов народа, чтобы народу было кого ненавидеть.
Посмотревши EuroNews, интервью у энтузиаста исторических реконструкций: на исходе позапрошлого века молодые бежали в Америку, теперь бегут в прошлое."
Ни на чём не основанные мечтания деструктивны в роли мотива.
Собственно, э(им)миграция и есть деструктивный акт, сродни суициду. Другое дело, что для молодых это реальная инициация: возвращаются уже другим человеком, гораздо более зрелым.
"А кто же теперь в нашей несчастной стране не знает, какая это жуткая тоска - исполнение желаний?" (с), Андрей Гладыш (Игнатьев), "Структуры Лабиринта".
Нехитрая мысль, которую по другому поводу я уже высказывал, состоит в том, что для эмиграции, суицида, впадения в запой или, наконец, революции одной только невыносимости условий существования недостаточно, необходим ещё стойкий и непосредственно достоверный фантазм "иного мира", иначе попросту нет достаточной личной мотивации.
Если верно, что "эффект Матфея", accumulative advantage и нарастание structural inequality являются инвариантами всякого стационарного перформативного контекста, т.е. "первородным грехом" человека как политического животного, то пресловутое "отнять и поделить" вовсе не политический курьёз, но совсем наоборот - императив и даже закон "иного мира", спрятанного за кулисами "цивильного" социального порядка, истинная цель всякой bellum omnium contra omnes, которую революция только превращает в повседневную социальную рутину.
Так называемое "социальное государство", которое отнимает и делит посредством налоговой политики, периодических конфискационных реформ или других affirmative actions, в сущности - такой же точно действующий субъект революции, как и туземец с вилами, мачете или бейсбольной битой, идущий грабить супермаркет или помещичью усадьбу, только что цивилизованный, это значит ограниченный какими-то конвенциями и рамками.
Будучи артикуляцией пост-травматического фантазма, "иной мир", разумеется, мифологема, а не историческая и географическая реальность, предмет "веры в...", а не удостоверенного знания, вследствие этого артикулирован на дискурсе как инверсия действующего социального порядка, в искусстве, во всяком случае, "иной мир" обычно моделируют как реальность, наблюдаемую по ту сторону зеркала.
Императив "отнять и поделить" как раз такое зазеркалье любого "цивильного" социального порядка с его непременным повсеместным неравенством и хабитуальным запретом насилия.
Императив, именуемый "отнять", ещё можно списать на примордиальную склонность человека к насилию, но вот "поделить", да ещё непременно поровну уже чисто теократическая установка, валидная только в перспективе культовых практик.
"Они "законники" (легисты) в революции, они волю свою приспособляют к стихийно будто бы осуществляющим законам развития, свободу свою они видят в подчинении этой исторической необходимости.
Свою революционную миссию они видят в том, чтобы ускорить, углубить "неизбежный" процесс, тем самым включая себя в железную механику развития.
Они считают себя сознательно действующими орудиями этого исторического провидения, и не больше. И этот волюнтаризм "по закону" они сохраняют только для себя как "авангарда", а не для всех трудящихся целиком, именно потому, что лишь себя они считают понимающими и действующими по "историческим законам".
И.З. Штейнберг, первый нарком юстиции РСФСР, левый социалист-революционер.
Институционализация практик власти никогда не бывает полной, даже в самой что ни на есть демократической республике, граждане которой обладают безупречным правосознанием, сохраняется эксклюзивный статус "первых лиц" государства (президента, канцлера, премьер-министра) и их выборов, а также нестрогое, назовём это так, исполнение соответствующего регламента, вот почему даже очень серьёзный и стойкий политический раскол общества может сохраняться годами или даже десятилетиями, революция происходит, когда рядом с "первым лицом" появляется его/её "тёмный двойник", вследствие чего в структурном центре общества появляется тандем, который моделирует этот раскол.
Тем не менее, именно раскол общества и специфическая эсхатология "подполья", вытесняемая в бессознательное граждан или на периферию общества, остаётся главным условием сколько-нибудь адекватного прогноза.
Вообще, конечно, "вторые лица" государства, которые артикулируют на дискурсе порядки "иного мира", побуждая "первых лиц" к твёрдости и решительным действиям там, где для сохранения власти предпочтительна осторожность и гибкость, или, наоборот, к уступчивости в ситуациях, где необходима твёрдость, провоцируя тем самым развитие аномии - предмет отдельного и очень серьёзного разговора: в кризисе 1789 года, который инициировал революцию, Неккер, пожалуй, виноват ничуть не менее, нежели король.
В самом общем случае политическое сообщество устроено таким образом, что правитель зависит от народа, народ от властвующей элиты, а элита от правителя, поэтому раскол общества сначала приводит к появлению у правителя двойника, т.е. консильери или другого "второго лица", транслирующего дискурс "иного мира", это, конечно, может быть и субличность правителя, действующая как сторона внутреннего конфликта, и только затем к пресловутому расколу элит, который уже непосредственная причина кризиса, потому что на практике означает ситуацию double bind для каждого из конкретных субъектов действия.
Сколько понимаю, эсхатологическая утопия "иного мира", помимо которой революции не бывает, попросту нет мотивации, что называется, выходить на площадь, конструируется на стадии делинквентного дрейфа и представляет собой конгломерат личных или групповых упований, иногда даже проектов "как нам обустроить..", общего у которых только одно - хорошо выраженная и устойчивая негативная идентификация с действующим социальным порядком, его императивами, структурами и знаковыми персонами.
Примерно так советское общество выглядело в 1987 - 91 годах: идейно-политическое единство "народа" исчерпывалось общим желанием отстранения КПСС от власти, дальше уже кому чего больше хочется и как фишка ляжет.
(Всякая социальная утопия, в сущности - эсхатологический vision предполагаемого или даже конкретно желаемого конца истории, камуфлированный под проект идеального общества, либеральная демократия, трактуемая как конец истории, по сути дела - тоже социальная утопия, не хуже любой другой версии светлого завтра.)
Самая большая проблема, связанная с аналитикой революций - когнитивная: преодоление "инженерно-технического" взгляда на революцию, унаследованного из 19 века и блистательно кодифированного в книге "Краткий курс истории ВКП(б)", т.е. трактовка революции как предварительно разработанного и затем "имплементированного", как теперь говорят, в повседневность рационального проекта.
Почему так - отдельный интересный вопрос (в 19 веке инженер считался этаким современным изводом культурного героя), однако практический опыт 20 века вынуждает считать эту точку зрения очень сильной идеализацией и даже ретроспективной идеологемой, а вовсе не дескрипцией исторических фактов.
Полагаю, что алхимическая триада "нигредо - альбедо - рубедо" сохраняет релевантность и в данном случае: революцию замышляют и готовят одни, осуществляют другие, а новое государство возводят и вовсе третьи.
То есть, у Ленина и его kampfgenossen, разумеется, были какие-то проекты и планы, но их эпистемологический статус очевиден при сопоставлении программы, изложенной в работе "Государство и революция", с реальным развитием событий: это вовсе не лицемерие узурпатора власти, чисто демонстрация того, как революция происходит на самом деле.
На самом деле удавшаяся революция (в противном случае события называются иначе) предполагает три разных проекта: разрушение прежнего государства ("нигредо"), транзит через лиминальность ("альбедо") и возведение нового государства ("рубедо"), то обстоятельство, что инициатором и лидером всех трёх проектов может оказаться один и тот же человек, ничего не меняет.
На данный момент я углубилась в масонские инициации (мне для рассказа об Арле надо), то, что масоны адаптировали митраистские и прочие мистерии - ладно, но то, что это так похоже на этапы "революции" - удивительно.
Потому что инициации тоже катастрофа, тоже революция sui generis, только на персональном, а не социетальном, уровне: обрушение прежних структур идентичности, транзит через лиминальность и конструирование новых.
Чистый вампиризм по сути.
Коротко говоря, революция это острый терминальный кризис политической идентичности (оттого-то в пост-революционных контекстах такое значение приобретает название государства, его символы и календарь), а не просто временная и вполне обратимая утрата контроля над населением или ещё что-нибудь такое, что можно поправить, если действовать решительно и умно.
Когда-то Розанов написал "Россия слиняла в три дня", в три дождливых дня "слиняло" и советское государство, лавинообразный процесс, больше похожий на самопроизвольную массовую инициацию населения, нежели на результат чьего-то целенаправленного действия.
Действия ГКЧП, конечно, послужили триггером (АФФ), вызвавшим бифуркацию, так бы оно, может, и обошлось, примерно так, сколько понимаю, конструируется решение о суициде, Блок не зря сравнивал революцию с терновым венцом.
Если разрыв и конфликт с аристократией лишает правителя надёжного и компетентного консильери, то разрыв и конфликт с "ширнармассами" чреват появлением у правителя "тёмного двойника", т.е. человека, который дублирует его позицию в семье или в кругу доверенных лиц, одновременно профанируя его публичное социальное амплуа.
Таким doppelgaenger'ом для монархов Средневековья часто оказывался мажордом, для Николая II это был, судя по всему, Распутин, не исключаю, что для Александра I это была младшая сестра, а для Людовика XVI супруга, вблизи правителя, столкнувшегося с явной и непосредственной угрозой революции, кто-то такой всегда есть.
Строго говоря, у короля не два, а три тела: одно обычное, физическое, второе институциональное, тело "священного царя", и третье - тоже институциональное, тело "стационарного бандита", ещё, конечно, какая-то субстанция, которая их соединяет, но это, наверное, чисто контекстуальный эффект.
Заметно обрусевшее слово "транзит", при всех его неприятных коннотациях и явном иноязычном происхождении, более всего подходит как обозначение перехода системы из одного устойчивого ("штатного") состояния в другое, в таком значении всякий транзит - оборотная сторона кризиса, процесс его преодоления, это, конечно, может быть и чей-либо кризис идентичности, и кризис общества, и кризис семьи.
Транзит общества может протекать и как революция, т.е. обрушение государства с последующим его восстановлением заново, и как реформа, т.е. перемены, оставшиеся под контролем "властей предержащих", терминальный кризис попросту неудавшийся транзит.
"Перестройка", конечно, была задумана как реформа, давно, как говорится, назревшая и даже не слишком радикальная, её сползание в революцию несчастный случай.
Существуют, по-видимому, два формата революций, один характерен для обществ, представляющих собой мультитюд индивидов или нуклеарных лидерств, которых объединяет только негативная идентификация с действующим социальным порядком, таким было и российское общество в канун 1917 года, и советское в канун 1991, в таком обществе политические конфликты однажды попросту обрушивают государство, вынуждая строить его заново, другой характерен для обществ, расколотых на две противостоящие друг другу, но хорошо интегрированные коалиции, каждая из которых отстаивает свою версию желаемого социального порядка, вот как американцы в канун гражданской войны, в таком обществе политические конфликты однажды приводят к трансформации государства без его разрушения; понятно, что это всё только концы какой-то диагностической шкалы, реальные общества и, соответственно, революции или, наоборот, сценарии их предотвращения всегда где-то между
Внутреннюю политику Сталина в 30-е годы вполне можно рассматривать как попытку консолидировать политическое большинство и таким образом сохранить государство, конструируя или даже имитируя раскол общества на антагонистические коалиции.
Альтернативы революции (обрушение или трансформация государства), по-видимому, очень сильно зависят от того, как институты государства сопряжены с туземными политическими традициями: при наличии такого сопряжения государство трансформируют (передавая, разумеется, в другие руки), при отсутствии сносят.
Революция в сильно колонизованном обществе, разумеется, предполагает снос государства.
Ключевая проблема эффективного политического транзита, вероятно, состоит в том, что в России на протяжении нескольких столетий прототипом "иного мира" служила заграница, фантазматическая, как фольклорное Беловодье, или реальная ЗЕвропа и Америка, сейчас "западный мир" утратил статус воплощённой утопии, у них у самих кризис политического лидерства, места для Беловодья не осталось даже в "светлом будущем" коммунистов, а ничего другого взамен не возникло.
Мысленно возвращаясь к книге "Синдром Вертепа": политическая философия, в контекстах которой можно обойтись без лидерства, предполагает, что власть это институт, т.е. исправный "чёрный ящик", как говаривали в старину, механизм, ничего личного, нажми на кнопку - получишь результат, между тем, в пост-революционный период и в ситуациях кризиса никакого такого механизма попросту не существует, условия власти принципиально иные.
Советское государство было обречено с того момента, когда кто-то умный попытался рационализировать коммунистическую утопию, т.е. трансформировать её в осуществимый социальный проект: как диспозитив революции, позволившей снести монархию, эта утопия оказалась весьма эффективной, как проект нового государства послужила скорее алиби для конструирования новых форм неравенства, оснований к лишению свободы и прочего такого, в постсоветский период та же история с концептом рынка.
В феврале-марте 1917 года, разумеется, коммунистическая утопия разделялась немногочисленными маргинальными политическими меньшинствами, движущим мотивом событий была негативная идентификация с "режимом", у кого лично с Н.А и его ближними, у кого с династией, у кого с монархией в её тогдашнем местном изводе, у кого с монархией вообще, период с марта по октябрь ушел на поиски утопии, которая бы обеспечивала массовую позитивную идентификацию, а вместе с ней и лидера революции, примерно так же развивались события в период с февраля 1989 года по август или даже декабрь 1992, от негативной идентификации с 6 статьёй Конституции СССР, т.е. с монополией КПСС на власть, к позитивной с лидерством Ельцына и его проектами.
Году в 1988 или 89 переход к рынку был образцовой социальной утопией, а вовсе не проектом экономических реформ, на это, кстати, в частных разговорах и на семинарах, в которых я тогда участвовал, настойчиво обращали внимание западные эксперты.
Чтобы в этом убедиться, достаточно перечитать тогдашнюю "рыночную" публицистику, вслушаться в её интонацию и пафос.
Слово "переворот" имплицитно предполагает, что в октябре 1917 года у Временного правительства власть была, надо было только её отнять и справедливо поделить, а это не так, не было у "министров-капиталистов" никакой власти.
Клише "троцкистско-зиновьевский блок" у меня всегда вызывало недоумение, пока не понял (работая над книгой "Синдром Вертепа"), что оба помянутые лидера, в отличие от Сталина, репрезентировали орден как диспозитив мировой революции, а не государство как самодостаточную ценность, примерно такого же рода конфликт когда-то случился между тамплиерами и королём.
Jaroslav Šimov. Это частый конфликт. Судьба ордена иезуитов в 18-м веке - тоже хороший пример.
Исторически сложившийся и традиционный социальный порядок непременно предполагает (вследствие действия механизмов structural inequality) какое-то заметное неравенство (корпоративное, этническое, гендерное, возрастное), поэтому негативная идентификация с этим порядком артикулирована прежде всего как установка, которую в 19 веке называли "нивелляторство", т.е. принудительное упразднение неравенства вплоть до уничтожения каких-то социальных категорий, которые его воплощают наглядным образом, номинального или реального уже как выйдет.
Эта установка хорошо заметна в начальный период Реформации, в контекстах пуританской революции 17 века, последующих континентальных революций, включая пресловутую "весну народов", и далее вплоть до второй русской революции конца 20 века, которая тоже начиналась под лозунгами упразднения привилегий.
В своей книге о французской революции конца 18 - начале 19 века П.А.Кропоткин демонстрирует своеобразное разделение труда между её участниками: "секции", т.е. местные органы власти, демонстрировали, в основном "нивелляторство" вплоть до инициативного террора в отношении определённых социальных категорий, тогда как конструирование и трансляция утопии оставалась привилегий "клубов", или федеральных партийных органов, возможно, именно поэтому государство не было уничтожено, а только испытало очень серьёзный кризис.
Юрий Солозобов. Вот интересно бы сделать описание трех уровневого террора времен Гражданской - инициативный террор местных ревкомов и комбедов, стихийный террор банд и шаек, организованный террор большевистского центра. Отличный насос для выкачивания ценностей, раз. Хаотизация жизни, два. Большевики, как жесткая но единственная альтернатива, три. Потом крымские белые офицеры писали так: - Пусть меня расстреляют; но будет хоть какой-то порядок. И Землячка пришла! И расстреляли, и новый порядок наступил
Собственно, лозунг французской революции "свобода, равенство, братство" вовсе не артикуляция позитивного социального идеала, это симптоматика негативной идентификации с исторически сложившимся социальным порядком ("ancien regime"), всегда и непременно предполагающим ограниченнyю возможность делать, что хочется, и неравенство (о чём уже сказано), а также институциональную социальную рутину, исключающую или стигматизирующую чисто личные отношения.
То-то и оно, что никакого атеизма там не было, скорее, попытка сконструировать реальную civil religion (давно про всякое такое читал, но Робеспьер вроде бы даже прямо ссылался на Руссо).
Тот же П.А.Кропоткин считал, что революция, которую он называл "великой", закончилась, когда первоначальный инициативный террор, который практиковали "секции" или даже отдельные политически активные граждане, сменился централизованным якобинским террором, первой жертвой которого пали радикалы-эбертисты, что любопытно, новый формат террора по крайней мере номинально сохраняет преемственность относительно прежнего инициативного, экспонируя свои акции как выражение солидарной воли народа, отсюда значение доноса и публичный характер казней.
Коротко говоря, переход от инициативного массового террора или акций протеста "снизу" к целенаправленным политическим репрессиям "сверху", пусть даже только имитирующим социетальный консенсус ("волю народа"), является переломным моментом революции, "точкой сборки" временнОго ряда событий, в которой заканчивается разрушение прежнего государства и начинается конструирование какого-то нового.
В 1917 году таким переломным моментом революции был, конечно, захват Зимнего дворца и арест Временного правительства, Эйзенштейн в знаменитом фрагменте из фильма "Октябрь" только визуализирует значение этого события, экспонирует его наглядным образом, не случайно этот фрагмент долгое время практически чистосердечно выдавали за документальную съёмку.
Французы считают таким же переломным моментом революции взятие Бастилии, не уверен, что вполне обоснованно, но им самим лучше знать, у нас в 1991 году, соответственно, это "стояние у Белого дома", именно по его завершении над резиденцией правительства был поднят новый государственный флаг.
Bark Bark. Тоже самое, похоже, в частной жизни. Любой внешний акт меняющий форму социального существования демонстрирует переход от внутреннего самотеррора иной форме насилия.. зачастую направленную во вне.
Все смены работ, партнеров, мест жительств и средств передвижений, возможно отсюда же..
Существенно, конечно, не то, как события происходили на самом деле, потому что суждениями, свободными от интерпретации, являются только констатации места и времени, уже именование события - его истолкование, придание ему смысла (именно поэтому так важно, называть ли события 1917 года в СПб переворотом или революцией), на самом деле существенно то, какие институциональные матрицы или парадигмы политического дискурса сложились на этом основании, потому что событие наделяется смыслом только задним числом, в ретроспективе перемен, которые оно вызвало.
Развитие истории как научной дисциплины в первую очередь, если не исключительно - результат конфронтации между истолкованиями событий в актуальном политическом контексте и свидетельствами о фактах прошлого, именно поэтому в разных странах их собственную историю рассказывают по разному
Строго говоря, у термина "революция" два значения, что не всегда и не вполне понимают историки: прежде всего, конечно, это конкретное событие, перемены, случившиеся в определённое время в определённом месте, кроме того, однако, это специфическая институциональная матрица политического действия, наряду с теократией, директорией, империей, монархией и nation-state, именно это обстоятельство позволяет отождествлять, сравнивать и одинаково именовать события, случившиеся в разное время в разных обществах, под разными лозунгами и по разным причинам.
Революция, конечно, политический институт, а не чей-либо частный проект или вовсе случайность, в её контекстах, где бы и почему бы они не возникали, действует общее для любого института правило nothing personal, just a business, у которого тоже есть свои правила, вот почему революция всегда случается неожиданно и развивается совсем не так, как хотели бы её адепты.
Прочитавши "СВ", Вы, надеюсь, сможете убедиться, что для революций, трактуемых как обрушение и затем воссоздание государства, характерен единообразный и достаточно жёсткий сценарий, который вовсе не является предметом чьего-то партикулярного выбора.
То есть, думаю, "низы" всегда "не хотят", однако далеко не всегда отказывают в признании сложившемуся социальному порядку, вследствие чего хотят/не хотят, а приказ исполняют, реальная перспектива революции возникает тогда, когда этому порядку отказывает в признании "аппарат", вследствие действий которого "верхи" что-то могут, сколько понимаю, и российская империя, и советское государство рухнули именно по этой причине.
В канун событий 1917 года солдаты, конечно, не хотели воевать, исполняя приказы императора и генералитета, однако империя рухнула, когда к ним присоединились "поручики и штабс-капитаны", как об этом написал И.Л.Солоневич, по-видимому, такой альянс "массы" и "среднего класса" против "элиты" вообще характерный признак околореволюционных контекстов.
"Архаистов" и "новаторов", чей конфликт определяет не только литературную, но и политическую, и всякую другую эволюцию, en gros разделяют не принципы, тем более эксплицитно сформулированные как идеология, этика или эстетика, а характер идентификации с действующим социальным порядком: негативный у "новаторов", позитивный у "архаистов".
Самая важная черта всякой аутентичной революции - она всегда momentary laps of the state, случается неожиданно и сопряжена с дезактивацией "силового ресурса": приказы игнорируются или не выполняются, будто они потеряли всякое значение, хорошо ещё, если солдаты остаются на территории воинских частей.
Революция, как я привык считать, происходит потому, что в обществе сложились две альтернативные культуры, т.е наборы образцов поведения, ценностей и понятий, один доминантный, а другой рецессивный, как сказали бы генетики, один оформленный как господствующая идеология, другой как популярная утопия, один конституирующий социальный порядок, другой предполагаемый как массовый предмет желаний.
Благодаря этому общество как система приобретает нелинейную динамику, т.е., в частности, способность испытывать так называемые бифуркации: в один прекрасный момент, как правило - благодаря вполне необходимым, разумным и даже задержавшимся действиям властей, надо было раньше, происходит "катастрофа": подавляемые массовые желания вдруг исполняются, утопия вдруг становится идеологией, а былой underground элитой, прежний социальный порядок рушится, а вместе с ним и по крайней мере некоторые институты, государство в том числе.
Есть даже мнение, что такие "катастрофы" имеют циклический характер, всякого рода триггеры (эпидемии, войны, экономические кризисы) их, конечно, провоцируют и усугубляют, однако когда попало случаются только беспорядки и разборки, революции всегда случаются строго в своё время.
Это гипотетическая метрика спектакля, связанного с циклами социального признания: инициация проекта, интеграция в лидерство, получение статуса элиты и далее.
Массовое воображение и есть реальность, ибо определяет мотивацию повседневных действий.
Необходимым условием революции тоже является популярная социальная утопия, которая открывает перспективу реального и массового исхода в этот "иной мир", куда-то в такое место, неважно, в пространстве или времени, которого можно достичь собственными усилиями."
"Вообще говоря, таких мест немного: заграница, кабак и светлое завтра, революция становится неизбежной, если исход заграницу и в кабак блокирован, вот отчего, наверное, введение "сухого закона" всегда кончается плохо.
Классический сценарий отношений между "стационарным" или даже обыкновенным бандитом и мобильным "хозяйствующим субъектом": наше дело убегать, ваше ловить.
Очевидно, что такая вот популярная социальная утопия в канун 1917 года была, как была она и в канун не менее судьбоносного 1991 года, а вот сейчас утопии, которая условие sine qua non революции, либо вовсе нет, либо я чего-то про наше общество не знаю.
Проблема состоит в том, что революция всегда случается неожиданно, Ленин на исходе 1916 года был уверен, что революцию ему не увидеть, более того, революцию не опознают до тех пор, пока не становится поздно что-то сделать или не сделать, иногда опознают много после того, как она уже случилась, это, кстати, позволяет сформулировать кое-какие исходные гипотезы о её механизмах как массового социального процесса.
Занятно, конечно, что Dmitry Zapolskiy видит главную интригу революции не в безвременном уходе лидера и даже не в обрушении сложившихся политических конвенций, а в наличии у правителя двойника, который выходит из-под контроля и начинает играть самостоятельную роль, во времена "перестройки" эту роль (предположительно) сыграл ФДБ (Филипп Бобков), понятно, что "теневым" двойником лидера может быть и какая-то его/её субличность.
Реальный и серьёзный кризис власти, по-видимому, делает невозможной модерацию, вследствие чего правитель, так сказать, возвращается из дворца в замок, т.е. редуцирует собственное политическое амплуа до управляющего "силовым ресурсом", тогда как "авторитет" переходит к виртуальному субъекту, претендентом на роль которого и становится его двойник.
Наверное, ГЕР был как раз таким "теневым" двойником царя, когда того убили, царь понял, что скоро и до него доберутся, короны не удержать.
Он был козлом отпущения, аккумулирующим весь негатив, копившийся в обществе. Громоотводом, на который изливалась вся ненависть. Как только громоотвода не стало - общественное негодование переключилось на царскую семью. Большевики, кстати, учли этот фактор и сразу же изобрели врагов народа, чтобы народу было кого ненавидеть.
Посмотревши EuroNews, интервью у энтузиаста исторических реконструкций: на исходе позапрошлого века молодые бежали в Америку, теперь бегут в прошлое."
Ни на чём не основанные мечтания деструктивны в роли мотива.
Собственно, э(им)миграция и есть деструктивный акт, сродни суициду. Другое дело, что для молодых это реальная инициация: возвращаются уже другим человеком, гораздо более зрелым.
"А кто же теперь в нашей несчастной стране не знает, какая это жуткая тоска - исполнение желаний?" (с), Андрей Гладыш (Игнатьев), "Структуры Лабиринта".
Нехитрая мысль, которую по другому поводу я уже высказывал, состоит в том, что для эмиграции, суицида, впадения в запой или, наконец, революции одной только невыносимости условий существования недостаточно, необходим ещё стойкий и непосредственно достоверный фантазм "иного мира", иначе попросту нет достаточной личной мотивации.
Если верно, что "эффект Матфея", accumulative advantage и нарастание structural inequality являются инвариантами всякого стационарного перформативного контекста, т.е. "первородным грехом" человека как политического животного, то пресловутое "отнять и поделить" вовсе не политический курьёз, но совсем наоборот - императив и даже закон "иного мира", спрятанного за кулисами "цивильного" социального порядка, истинная цель всякой bellum omnium contra omnes, которую революция только превращает в повседневную социальную рутину.
Так называемое "социальное государство", которое отнимает и делит посредством налоговой политики, периодических конфискационных реформ или других affirmative actions, в сущности - такой же точно действующий субъект революции, как и туземец с вилами, мачете или бейсбольной битой, идущий грабить супермаркет или помещичью усадьбу, только что цивилизованный, это значит ограниченный какими-то конвенциями и рамками.
Будучи артикуляцией пост-травматического фантазма, "иной мир", разумеется, мифологема, а не историческая и географическая реальность, предмет "веры в...", а не удостоверенного знания, вследствие этого артикулирован на дискурсе как инверсия действующего социального порядка, в искусстве, во всяком случае, "иной мир" обычно моделируют как реальность, наблюдаемую по ту сторону зеркала.
Императив "отнять и поделить" как раз такое зазеркалье любого "цивильного" социального порядка с его непременным повсеместным неравенством и хабитуальным запретом насилия.
Императив, именуемый "отнять", ещё можно списать на примордиальную склонность человека к насилию, но вот "поделить", да ещё непременно поровну уже чисто теократическая установка, валидная только в перспективе культовых практик.
"Они "законники" (легисты) в революции, они волю свою приспособляют к стихийно будто бы осуществляющим законам развития, свободу свою они видят в подчинении этой исторической необходимости.
Свою революционную миссию они видят в том, чтобы ускорить, углубить "неизбежный" процесс, тем самым включая себя в железную механику развития.
Они считают себя сознательно действующими орудиями этого исторического провидения, и не больше. И этот волюнтаризм "по закону" они сохраняют только для себя как "авангарда", а не для всех трудящихся целиком, именно потому, что лишь себя они считают понимающими и действующими по "историческим законам".
И.З. Штейнберг, первый нарком юстиции РСФСР, левый социалист-революционер.
Институционализация практик власти никогда не бывает полной, даже в самой что ни на есть демократической республике, граждане которой обладают безупречным правосознанием, сохраняется эксклюзивный статус "первых лиц" государства (президента, канцлера, премьер-министра) и их выборов, а также нестрогое, назовём это так, исполнение соответствующего регламента, вот почему даже очень серьёзный и стойкий политический раскол общества может сохраняться годами или даже десятилетиями, революция происходит, когда рядом с "первым лицом" появляется его/её "тёмный двойник", вследствие чего в структурном центре общества появляется тандем, который моделирует этот раскол.
Тем не менее, именно раскол общества и специфическая эсхатология "подполья", вытесняемая в бессознательное граждан или на периферию общества, остаётся главным условием сколько-нибудь адекватного прогноза.
Вообще, конечно, "вторые лица" государства, которые артикулируют на дискурсе порядки "иного мира", побуждая "первых лиц" к твёрдости и решительным действиям там, где для сохранения власти предпочтительна осторожность и гибкость, или, наоборот, к уступчивости в ситуациях, где необходима твёрдость, провоцируя тем самым развитие аномии - предмет отдельного и очень серьёзного разговора: в кризисе 1789 года, который инициировал революцию, Неккер, пожалуй, виноват ничуть не менее, нежели король.
В самом общем случае политическое сообщество устроено таким образом, что правитель зависит от народа, народ от властвующей элиты, а элита от правителя, поэтому раскол общества сначала приводит к появлению у правителя двойника, т.е. консильери или другого "второго лица", транслирующего дискурс "иного мира", это, конечно, может быть и субличность правителя, действующая как сторона внутреннего конфликта, и только затем к пресловутому расколу элит, который уже непосредственная причина кризиса, потому что на практике означает ситуацию double bind для каждого из конкретных субъектов действия.
Сколько понимаю, эсхатологическая утопия "иного мира", помимо которой революции не бывает, попросту нет мотивации, что называется, выходить на площадь, конструируется на стадии делинквентного дрейфа и представляет собой конгломерат личных или групповых упований, иногда даже проектов "как нам обустроить..", общего у которых только одно - хорошо выраженная и устойчивая негативная идентификация с действующим социальным порядком, его императивами, структурами и знаковыми персонами.
Примерно так советское общество выглядело в 1987 - 91 годах: идейно-политическое единство "народа" исчерпывалось общим желанием отстранения КПСС от власти, дальше уже кому чего больше хочется и как фишка ляжет.
(Всякая социальная утопия, в сущности - эсхатологический vision предполагаемого или даже конкретно желаемого конца истории, камуфлированный под проект идеального общества, либеральная демократия, трактуемая как конец истории, по сути дела - тоже социальная утопия, не хуже любой другой версии светлого завтра.)
Самая большая проблема, связанная с аналитикой революций - когнитивная: преодоление "инженерно-технического" взгляда на революцию, унаследованного из 19 века и блистательно кодифированного в книге "Краткий курс истории ВКП(б)", т.е. трактовка революции как предварительно разработанного и затем "имплементированного", как теперь говорят, в повседневность рационального проекта.
Почему так - отдельный интересный вопрос (в 19 веке инженер считался этаким современным изводом культурного героя), однако практический опыт 20 века вынуждает считать эту точку зрения очень сильной идеализацией и даже ретроспективной идеологемой, а вовсе не дескрипцией исторических фактов.
Полагаю, что алхимическая триада "нигредо - альбедо - рубедо" сохраняет релевантность и в данном случае: революцию замышляют и готовят одни, осуществляют другие, а новое государство возводят и вовсе третьи.
То есть, у Ленина и его kampfgenossen, разумеется, были какие-то проекты и планы, но их эпистемологический статус очевиден при сопоставлении программы, изложенной в работе "Государство и революция", с реальным развитием событий: это вовсе не лицемерие узурпатора власти, чисто демонстрация того, как революция происходит на самом деле.
На самом деле удавшаяся революция (в противном случае события называются иначе) предполагает три разных проекта: разрушение прежнего государства ("нигредо"), транзит через лиминальность ("альбедо") и возведение нового государства ("рубедо"), то обстоятельство, что инициатором и лидером всех трёх проектов может оказаться один и тот же человек, ничего не меняет.
На данный момент я углубилась в масонские инициации (мне для рассказа об Арле надо), то, что масоны адаптировали митраистские и прочие мистерии - ладно, но то, что это так похоже на этапы "революции" - удивительно.
Потому что инициации тоже катастрофа, тоже революция sui generis, только на персональном, а не социетальном, уровне: обрушение прежних структур идентичности, транзит через лиминальность и конструирование новых.
Чистый вампиризм по сути.
Коротко говоря, революция это острый терминальный кризис политической идентичности (оттого-то в пост-революционных контекстах такое значение приобретает название государства, его символы и календарь), а не просто временная и вполне обратимая утрата контроля над населением или ещё что-нибудь такое, что можно поправить, если действовать решительно и умно.
Когда-то Розанов написал "Россия слиняла в три дня", в три дождливых дня "слиняло" и советское государство, лавинообразный процесс, больше похожий на самопроизвольную массовую инициацию населения, нежели на результат чьего-то целенаправленного действия.
Действия ГКЧП, конечно, послужили триггером (АФФ), вызвавшим бифуркацию, так бы оно, может, и обошлось, примерно так, сколько понимаю, конструируется решение о суициде, Блок не зря сравнивал революцию с терновым венцом.
Если разрыв и конфликт с аристократией лишает правителя надёжного и компетентного консильери, то разрыв и конфликт с "ширнармассами" чреват появлением у правителя "тёмного двойника", т.е. человека, который дублирует его позицию в семье или в кругу доверенных лиц, одновременно профанируя его публичное социальное амплуа.
Таким doppelgaenger'ом для монархов Средневековья часто оказывался мажордом, для Николая II это был, судя по всему, Распутин, не исключаю, что для Александра I это была младшая сестра, а для Людовика XVI супруга, вблизи правителя, столкнувшегося с явной и непосредственной угрозой революции, кто-то такой всегда есть.
Строго говоря, у короля не два, а три тела: одно обычное, физическое, второе институциональное, тело "священного царя", и третье - тоже институциональное, тело "стационарного бандита", ещё, конечно, какая-то субстанция, которая их соединяет, но это, наверное, чисто контекстуальный эффект.
Заметно обрусевшее слово "транзит", при всех его неприятных коннотациях и явном иноязычном происхождении, более всего подходит как обозначение перехода системы из одного устойчивого ("штатного") состояния в другое, в таком значении всякий транзит - оборотная сторона кризиса, процесс его преодоления, это, конечно, может быть и чей-либо кризис идентичности, и кризис общества, и кризис семьи.
Транзит общества может протекать и как революция, т.е. обрушение государства с последующим его восстановлением заново, и как реформа, т.е. перемены, оставшиеся под контролем "властей предержащих", терминальный кризис попросту неудавшийся транзит.
"Перестройка", конечно, была задумана как реформа, давно, как говорится, назревшая и даже не слишком радикальная, её сползание в революцию несчастный случай.
Существуют, по-видимому, два формата революций, один характерен для обществ, представляющих собой мультитюд индивидов или нуклеарных лидерств, которых объединяет только негативная идентификация с действующим социальным порядком, таким было и российское общество в канун 1917 года, и советское в канун 1991, в таком обществе политические конфликты однажды попросту обрушивают государство, вынуждая строить его заново, другой характерен для обществ, расколотых на две противостоящие друг другу, но хорошо интегрированные коалиции, каждая из которых отстаивает свою версию желаемого социального порядка, вот как американцы в канун гражданской войны, в таком обществе политические конфликты однажды приводят к трансформации государства без его разрушения; понятно, что это всё только концы какой-то диагностической шкалы, реальные общества и, соответственно, революции или, наоборот, сценарии их предотвращения всегда где-то между
Внутреннюю политику Сталина в 30-е годы вполне можно рассматривать как попытку консолидировать политическое большинство и таким образом сохранить государство, конструируя или даже имитируя раскол общества на антагонистические коалиции.
Альтернативы революции (обрушение или трансформация государства), по-видимому, очень сильно зависят от того, как институты государства сопряжены с туземными политическими традициями: при наличии такого сопряжения государство трансформируют (передавая, разумеется, в другие руки), при отсутствии сносят.
Революция в сильно колонизованном обществе, разумеется, предполагает снос государства.
Ключевая проблема эффективного политического транзита, вероятно, состоит в том, что в России на протяжении нескольких столетий прототипом "иного мира" служила заграница, фантазматическая, как фольклорное Беловодье, или реальная ЗЕвропа и Америка, сейчас "западный мир" утратил статус воплощённой утопии, у них у самих кризис политического лидерства, места для Беловодья не осталось даже в "светлом будущем" коммунистов, а ничего другого взамен не возникло.
Мысленно возвращаясь к книге "Синдром Вертепа": политическая философия, в контекстах которой можно обойтись без лидерства, предполагает, что власть это институт, т.е. исправный "чёрный ящик", как говаривали в старину, механизм, ничего личного, нажми на кнопку - получишь результат, между тем, в пост-революционный период и в ситуациях кризиса никакого такого механизма попросту не существует, условия власти принципиально иные.
Советское государство было обречено с того момента, когда кто-то умный попытался рационализировать коммунистическую утопию, т.е. трансформировать её в осуществимый социальный проект: как диспозитив революции, позволившей снести монархию, эта утопия оказалась весьма эффективной, как проект нового государства послужила скорее алиби для конструирования новых форм неравенства, оснований к лишению свободы и прочего такого, в постсоветский период та же история с концептом рынка.
В феврале-марте 1917 года, разумеется, коммунистическая утопия разделялась немногочисленными маргинальными политическими меньшинствами, движущим мотивом событий была негативная идентификация с "режимом", у кого лично с Н.А и его ближними, у кого с династией, у кого с монархией в её тогдашнем местном изводе, у кого с монархией вообще, период с марта по октябрь ушел на поиски утопии, которая бы обеспечивала массовую позитивную идентификацию, а вместе с ней и лидера революции, примерно так же развивались события в период с февраля 1989 года по август или даже декабрь 1992, от негативной идентификации с 6 статьёй Конституции СССР, т.е. с монополией КПСС на власть, к позитивной с лидерством Ельцына и его проектами.
Году в 1988 или 89 переход к рынку был образцовой социальной утопией, а вовсе не проектом экономических реформ, на это, кстати, в частных разговорах и на семинарах, в которых я тогда участвовал, настойчиво обращали внимание западные эксперты.
Чтобы в этом убедиться, достаточно перечитать тогдашнюю "рыночную" публицистику, вслушаться в её интонацию и пафос.
Слово "переворот" имплицитно предполагает, что в октябре 1917 года у Временного правительства власть была, надо было только её отнять и справедливо поделить, а это не так, не было у "министров-капиталистов" никакой власти.
Клише "троцкистско-зиновьевский блок" у меня всегда вызывало недоумение, пока не понял (работая над книгой "Синдром Вертепа"), что оба помянутые лидера, в отличие от Сталина, репрезентировали орден как диспозитив мировой революции, а не государство как самодостаточную ценность, примерно такого же рода конфликт когда-то случился между тамплиерами и королём.
Jaroslav Šimov. Это частый конфликт. Судьба ордена иезуитов в 18-м веке - тоже хороший пример.
Исторически сложившийся и традиционный социальный порядок непременно предполагает (вследствие действия механизмов structural inequality) какое-то заметное неравенство (корпоративное, этническое, гендерное, возрастное), поэтому негативная идентификация с этим порядком артикулирована прежде всего как установка, которую в 19 веке называли "нивелляторство", т.е. принудительное упразднение неравенства вплоть до уничтожения каких-то социальных категорий, которые его воплощают наглядным образом, номинального или реального уже как выйдет.
Эта установка хорошо заметна в начальный период Реформации, в контекстах пуританской революции 17 века, последующих континентальных революций, включая пресловутую "весну народов", и далее вплоть до второй русской революции конца 20 века, которая тоже начиналась под лозунгами упразднения привилегий.
В своей книге о французской революции конца 18 - начале 19 века П.А.Кропоткин демонстрирует своеобразное разделение труда между её участниками: "секции", т.е. местные органы власти, демонстрировали, в основном "нивелляторство" вплоть до инициативного террора в отношении определённых социальных категорий, тогда как конструирование и трансляция утопии оставалась привилегий "клубов", или федеральных партийных органов, возможно, именно поэтому государство не было уничтожено, а только испытало очень серьёзный кризис.
Юрий Солозобов. Вот интересно бы сделать описание трех уровневого террора времен Гражданской - инициативный террор местных ревкомов и комбедов, стихийный террор банд и шаек, организованный террор большевистского центра. Отличный насос для выкачивания ценностей, раз. Хаотизация жизни, два. Большевики, как жесткая но единственная альтернатива, три. Потом крымские белые офицеры писали так: - Пусть меня расстреляют; но будет хоть какой-то порядок. И Землячка пришла! И расстреляли, и новый порядок наступил
Собственно, лозунг французской революции "свобода, равенство, братство" вовсе не артикуляция позитивного социального идеала, это симптоматика негативной идентификации с исторически сложившимся социальным порядком ("ancien regime"), всегда и непременно предполагающим ограниченнyю возможность делать, что хочется, и неравенство (о чём уже сказано), а также институциональную социальную рутину, исключающую или стигматизирующую чисто личные отношения.
То-то и оно, что никакого атеизма там не было, скорее, попытка сконструировать реальную civil religion (давно про всякое такое читал, но Робеспьер вроде бы даже прямо ссылался на Руссо).
Тот же П.А.Кропоткин считал, что революция, которую он называл "великой", закончилась, когда первоначальный инициативный террор, который практиковали "секции" или даже отдельные политически активные граждане, сменился централизованным якобинским террором, первой жертвой которого пали радикалы-эбертисты, что любопытно, новый формат террора по крайней мере номинально сохраняет преемственность относительно прежнего инициативного, экспонируя свои акции как выражение солидарной воли народа, отсюда значение доноса и публичный характер казней.
Коротко говоря, переход от инициативного массового террора или акций протеста "снизу" к целенаправленным политическим репрессиям "сверху", пусть даже только имитирующим социетальный консенсус ("волю народа"), является переломным моментом революции, "точкой сборки" временнОго ряда событий, в которой заканчивается разрушение прежнего государства и начинается конструирование какого-то нового.
В 1917 году таким переломным моментом революции был, конечно, захват Зимнего дворца и арест Временного правительства, Эйзенштейн в знаменитом фрагменте из фильма "Октябрь" только визуализирует значение этого события, экспонирует его наглядным образом, не случайно этот фрагмент долгое время практически чистосердечно выдавали за документальную съёмку.
Французы считают таким же переломным моментом революции взятие Бастилии, не уверен, что вполне обоснованно, но им самим лучше знать, у нас в 1991 году, соответственно, это "стояние у Белого дома", именно по его завершении над резиденцией правительства был поднят новый государственный флаг.
Bark Bark. Тоже самое, похоже, в частной жизни. Любой внешний акт меняющий форму социального существования демонстрирует переход от внутреннего самотеррора иной форме насилия.. зачастую направленную во вне.
Все смены работ, партнеров, мест жительств и средств передвижений, возможно отсюда же..
Существенно, конечно, не то, как события происходили на самом деле, потому что суждениями, свободными от интерпретации, являются только констатации места и времени, уже именование события - его истолкование, придание ему смысла (именно поэтому так важно, называть ли события 1917 года в СПб переворотом или революцией), на самом деле существенно то, какие институциональные матрицы или парадигмы политического дискурса сложились на этом основании, потому что событие наделяется смыслом только задним числом, в ретроспективе перемен, которые оно вызвало.
Развитие истории как научной дисциплины в первую очередь, если не исключительно - результат конфронтации между истолкованиями событий в актуальном политическом контексте и свидетельствами о фактах прошлого, именно поэтому в разных странах их собственную историю рассказывают по разному
Строго говоря, у термина "революция" два значения, что не всегда и не вполне понимают историки: прежде всего, конечно, это конкретное событие, перемены, случившиеся в определённое время в определённом месте, кроме того, однако, это специфическая институциональная матрица политического действия, наряду с теократией, директорией, империей, монархией и nation-state, именно это обстоятельство позволяет отождествлять, сравнивать и одинаково именовать события, случившиеся в разное время в разных обществах, под разными лозунгами и по разным причинам.
Революция, конечно, политический институт, а не чей-либо частный проект или вовсе случайность, в её контекстах, где бы и почему бы они не возникали, действует общее для любого института правило nothing personal, just a business, у которого тоже есть свои правила, вот почему революция всегда случается неожиданно и развивается совсем не так, как хотели бы её адепты.
Прочитавши "СВ", Вы, надеюсь, сможете убедиться, что для революций, трактуемых как обрушение и затем воссоздание государства, характерен единообразный и достаточно жёсткий сценарий, который вовсе не является предметом чьего-то партикулярного выбора.
То есть, думаю, "низы" всегда "не хотят", однако далеко не всегда отказывают в признании сложившемуся социальному порядку, вследствие чего хотят/не хотят, а приказ исполняют, реальная перспектива революции возникает тогда, когда этому порядку отказывает в признании "аппарат", вследствие действий которого "верхи" что-то могут, сколько понимаю, и российская империя, и советское государство рухнули именно по этой причине.
В канун событий 1917 года солдаты, конечно, не хотели воевать, исполняя приказы императора и генералитета, однако империя рухнула, когда к ним присоединились "поручики и штабс-капитаны", как об этом написал И.Л.Солоневич, по-видимому, такой альянс "массы" и "среднего класса" против "элиты" вообще характерный признак околореволюционных контекстов.
"Архаистов" и "новаторов", чей конфликт определяет не только литературную, но и политическую, и всякую другую эволюцию, en gros разделяют не принципы, тем более эксплицитно сформулированные как идеология, этика или эстетика, а характер идентификации с действующим социальным порядком: негативный у "новаторов", позитивный у "архаистов".
Самая важная черта всякой аутентичной революции - она всегда momentary laps of the state, случается неожиданно и сопряжена с дезактивацией "силового ресурса": приказы игнорируются или не выполняются, будто они потеряли всякое значение, хорошо ещё, если солдаты остаются на территории воинских частей.
Революция, как я привык считать, происходит потому, что в обществе сложились две альтернативные культуры, т.е наборы образцов поведения, ценностей и понятий, один доминантный, а другой рецессивный, как сказали бы генетики, один оформленный как господствующая идеология, другой как популярная утопия, один конституирующий социальный порядок, другой предполагаемый как массовый предмет желаний.
Благодаря этому общество как система приобретает нелинейную динамику, т.е., в частности, способность испытывать так называемые бифуркации: в один прекрасный момент, как правило - благодаря вполне необходимым, разумным и даже задержавшимся действиям властей, надо было раньше, происходит "катастрофа": подавляемые массовые желания вдруг исполняются, утопия вдруг становится идеологией, а былой underground элитой, прежний социальный порядок рушится, а вместе с ним и по крайней мере некоторые институты, государство в том числе.
Есть даже мнение, что такие "катастрофы" имеют циклический характер, всякого рода триггеры (эпидемии, войны, экономические кризисы) их, конечно, провоцируют и усугубляют, однако когда попало случаются только беспорядки и разборки, революции всегда случаются строго в своё время.
Это гипотетическая метрика спектакля, связанного с циклами социального признания: инициация проекта, интеграция в лидерство, получение статуса элиты и далее.
Массовое воображение и есть реальность, ибо определяет мотивацию повседневных действий.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2019-12-17 01:41 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team