Андрей Игнатьев "Пограничная личность"
Jan. 20th, 2020 12:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Репрессивные контексты не столько что-либо запрещают, сколько устанавливают нормативную идентичность, обеспечивая социальное признание и даже всякого рода привилегии "своим", кто отвечает предлагаемому стандарту, и создавая достаточно серьёзные трудности для каждого, кто от него отклоняется, не случайно в советское время главным аргументом для всякого рода актов депривации и дискриминации было выражение "не наш человек".
Есть места, где запрос на власть и, соответственно, репрессивные практики возникают, так сказать, естественным образом (собственно, власть, вытекающая из традиции, не воспринимается как власть, большинством населения, по крайней мере, а всякие отщепенцы не в счёт)."
Хабитус индивида, которого принято идентифицировать как "пограничная личность", следует, по-видимому, рассматривать как специфическую технику адаптации к репрессивным и травмирующим контекстам, т.е. разновидность так называемого делинквентного дрейфа - хабитуальный фрейм, блокирующий надзор и обеспечивающий совладание с легитимным вмешательством со стороны, проблема, обычная для тотальных институтов и пресловутой "неполной" семьи.
Нарциссический синдром, скорее всего, формируется как защита от обесценивающих последствий такого вмешательства и надзора, панические атаки или истероидные вспышки случаются, когда защиты перестают работать, наверное, есть ещё какие-то устойчивые девиации поведения, которые можно рассматривать подобным образом.
Отчасти это всё, конечно, спектакль, вошедший в автоматизмы повседневного действия, тем не менее, остаётся вопрос, почему его драматургия так похожа на сценарии психических расстройств и неврозов, которыми оперирует стандартная клиническая нозология.
Предположил бы, что концепт психической нормы является проекцией на психику индивида тех представлений о норме поведения вообще, которые предполагает социальный порядок, действующий в конкретном обществе или в границах какого-то его домена.
Конструируя фрейм, неотличимый от нозологического синдрома, "пограничная личность" размещает себя в "ином мире" индивидов, страдающих психическим расстройством и потому обладающих иммунитетом к репрессивным санкциям.
Если действительно так, пресловутое manufacture of madness на самом деле занятие обоестороннее, практически как строительство гетто, госпитализация, как и всякое другое лишение свободы - только напоминание о "краях", которые не следует терять, вероятно, мне надо сочинить "анти-фуко": исследование о статусе психического расстройства как алиби для девиаций.
То есть, понятно, что "пограничная личность" это такой пост-травматический синдром, только сформированный не у взрослого человека с хорошо структурированной идентичностью, как классический ПТСР, а у ребёнка в процессе первичной социализации, когда она происходит в репрессивных контекстах с частым хабитуальным использованием физического насилия и манипулятивных техник.
Это личность, коротко говоря, которую в процессе формирования неоднократно ломали через колено, если это хотя бы отчасти удалось, возникает "пограничная личность", если же нет - законченный криминальный тип.
Репрессивный контекст может сложиться непреднамеренно, так получается с нежеланными детьми, с детьми, оставленными в приюте, как правило, с приёмными детьми, а также в тех случаях, когда в отрочестве или подростком ребёнок меняет место жительства и учёбы.
То есть, "пограничная личность" это личность, чья социализация проходила на границе, пограничная между "нормальным" человеком и делинквентом.
Стремиться всегда имеет смысл, неважно даже, куда, но надо про себя понимать, что это судьба, и выбирать контексты.
У "пограничной личности" идентификация с действующим социальным порядком не позитивная, как у "нормальных", и не негативная, как у делинквентов, а проблематичная, предмет перманентного внутреннего конфликта и рефлексии.
Образец "пограничной личности", очевидно - герой древнего греческого мифа Эдип, человек, который не знает, кто он такой, кто ему свои, а кто чужие, и прочее такое.
Немного любительского психоанализа: "эдипов комплекс" это личное открытие Фрейда, очень высокий уровень идентификации подростка с отцом - вплоть до стремления занять его место в постели матери (а вовсе не сексуальное влечение к матери как таковое), в отличие от этого "эдипова проблема", наоборот - очень низкий уровень идентификации с кем бы то ни было, когда человек попросту не знает, кто он такой, отсюда так называемое позднее развитие, извилистый жизненный путь и прочий "головняк", и комплекс, и проблема, кстати, отнюдь не чисто мужские девиации, то и другое не знает различий пола.
Сколько могу судить по пересказам фильма, в анамнезе Джокер это подросток, который смог решить "эдипову проблему" только посредством негативной идентификации с человеком как таковым, как персонажем интегрального мифа о бытии.
Фильм А.Германа "Проверки на дорогах" моделирует контекст, узнаваемый каждым советским человеком - индивид на развилке между двумя альтернативными определениями ситуации, одна из которых в самой ближайшей перспективе означает смертный приговор и гибель, а другая оправдание и спасение, в принципе, это классические ордалии, суд Божий над героем, только что камуфлированный под коллизии партизанской войны.
Особенность коллизии, которая экспонирована в фильме, состоит в том, что соответствующий контекст возникает сам собой, естественным образом, вследствие предрасположенности типичного советского человека к его конструированию, которая в условиях партизанской войны только получает легитимацию как воплощение здравого смысла.
В фильме "Мой друг Иван Лапшин" онтология суда Божия над героем тоже предполагается и тоже камуфлирована, на этот раз под коллизии, связанные с работой сотрудников уголовного розыска, один из которых представлен в амплуа и статусе праведника, усилиями которого держится социальный порядок, герой А.Миронова, конечно, этого социального порядка не знает и знать не хочет, следовательно, так и так не жилец.
А вот в фильме "Хрусталёв, машину" этого социального порядка и, соответственно, здравого смысла нет вовсе, реальная биография человека только цепочка актов насилия, жертвой которых, в принципе, может оказаться каждый.
В фильме "Трудно быть богом", собственно, на долю человека уже ничего другого и не остаётся: либо ты насилуешь, либо тебя, "пограничная личность" и делинквенты формируются как раз в таких контекстах.
Образцовая экспозиция "пограничной личности" это, конечно, фильм "Полёты во сне и наяву": герой так и застрял на вводе в спектакль, предусмотренный социальным порядком.
Басилашвили в "Осеннем марафоне" такой же герой, но куда более социализованный.
Герой Янковского, например, хочет, но не может доминировать, застарелый нарциссизм (это хорошо видно в сцене с героем Меньшикова), герой Басилашвили, конечно, не приспособленец, просто он хочет, чтобы его хвалили, чтобы ему были обязаны, как, кстати, и герой Калягина в фильме "Прохиндиада". Такой рыболов, которым рыбы научились манипулировать в своих целях.
Человек вдруг находит себя между реальностями, но находка эта так и остается невидимой. такой бесконечный момент узнавания себя. там все есть для движения, но оно не возможно в принципе. это как застывание вне времени, вне пространства, вне самоидентификации. как будто-бы инициация, но и она не возможна. ничего не возможно кроме боли осознания невозможности.
И при этом, Балаян жирно намекает, что это и есть советский интеллигент..
Там, в этом зазоре между реальностями, многие тогда оказались, оттого "совок " и рухнул ("Прохиндиада" с Калягиным такая же точно коллизия, но это совсем не интеллигент).
Можно предположить (но это, конечно, требует более развёрнутой аргументации), что привилегированным контекстом для формирования "пограничной личности" является семья с женским доминированием, в особенности пресловутая "неполная" семья, окрестности матери и ребёнка, особенно в отсутствие отца или заменяющего его мужчины - один из самых жёстких репрессивных контекстов, какие я знаю, одна такая мама даже будто бы убила случайного прохожего, который показался ей источником угрозы для ребёнка, с которым она гуляла.
Герой фильма "Полёты во сне и наяву", о чём мне тут напомнили, как будто бы едет к маме (как и герой романса "Постой, паровоз"), герой фильма "Осенний марафон" поступает как человек, находящийся под материнским надзором, Женя Лукашин из фильма "Ирония судьбы" тоже типичный "пограничник" и тоже воспитан в "неполной" семье.
Лучшее, какое я знаю, исследование феномена свободы представлено в знаменитой книжке Б.Ф.Скиннера "Beyond Freedom and Dignity" и книжке З.Баумана "Freedom", обе есть на русском языке, в первой стремление к свободе, т.е. к возможности делать, что хочется, определено как этологический императив, инвариантный многообразию живых существ, от таракана до президента какой-нибудь великой державы, во второй свобода определена апофатически - через диспозитивы, которые позволяют её ограничивать, важнейшим из них Бауман считает возможность surveillance, на простом русском надзора.
Эндемик надзора, как и любых других практик социального контроля - отношения матери и ребёнка: мать всегда стремится к тому, чтобы ребёнок оставался в поле её зрения, тогда как уход ребёнка из этого поля переживается как причина для беспокойства и даже угроза, аналогичным образом мать реагирует и на появление в этом поле чужаков, бытовая ксенофобия, думаю, следствие этой реакции.
Репрессивные контексты возникают: 1) в колонизованных и колонизуемых обществах, когда аномия переживается как дефицит контроля над потенциально опасной ситуацией; 2) вокруг матерей с маленькими детьми (читал когда-то, что мать, гулявшая в скверике с ребёнком, застрелила случайного прохожего, который этого ребёнка нечаянно напугал); з) вокруг элит и лидеров, теряющих статус, борьба за трезвый образ жизни как императив внутренней политики, "сухой закон" и прочее такое - очень плохой симптом.
Посетила практически гениальная догадка, что аддикция к алкоголю или другому волшебному снадобью на самом деле замещает какое-то другое влечение, скорее всего, примордиальное, однако блокированное и вытесненное обстоятельствами социализации, задача терапии, следовательно, выявить это первичное влечение и разобраться, что с ним не так.
Коротко говоря, аддикция возникает как побочный, но естественный результат социализации в репрессивном контексте, исключающем исполнение каких-то существенных желаний, обычно и чаще всего это желание сексуальной разрядки, оттого-то аддикция к алкоголю или наркотикам возникает на пике или завершении пубертата, но это могут быть и желания, репрессированные по чисто идеологическим мотивам, в силу особенностей местной культуры и прочего такого.
Особую роль в формировании аддикций, очевидно, играют отношения с матерью, чьё всевидящее око и забота в надзорном режиме сами по себе достаточно мощный репрессивный диспозитив, при терапии аддикций эти отношения требуют проработки в первую очередь.
Если гипотеза об аддикциях к волшебному снадобью (у аддикций к игре, судя по всему, другой генезис) как функции репрессивного контекста, агентом которого служит мать с её всевидящим оком или заменяющая её женщина, верна (предположим), то алкоголизм только частный случай отклоняющегося поведения вообще, его альтернативой является бунт, побег из семьи, пресловутая "дурная компания" и, в конечном итоге, реальная или воображаемая криминальная карьера.
Если действительно так, можно предположить, что так называемые "пограничные" состояния - частный случай аддикции, только на этот раз к сценариям поведения, имитирующим симптоматику какого-нибудь психического расстройства (что, в свою очередь, позволяет догадаться о генезисе этой симптоматики), если и это верно, терапия пограничных состояний принципиально не отличается от терапии аддикций.
Ещё надо иметь в виду, что функции материнского всевидящего ока достаточно часто исполняет отец или какой-то другой мужчина (вот как в старом французском фильме "Игрушка" с Пьером Ришаром), соответственно, для проработки отношений с матерью необходимо учитывать характер ей отношений с отцом и прочее такое.
Посетила догадка, интуитивно очевидная, но не факт, что верная, её, конечно, тестировать надо, что так называемые "пограничные" состояния - частный случай аддикции, только не к волшебному снадобью, как у алкоголиков или наркоманов, и не к опыту удачи, как у геймаддиктов, а к определённым сценариям поведения, имитирующим симптоматику психических расстройств.
Очень может быть, что эта симптоматика только моделирует репрессивный контекст, в котором формируется, "отзеркаливая" его латентные смыслы и функции.
Если гипотеза о пограничных состояниях как специфической разновидности аддикций верна, то действительно интересный вопрос вовсе не этиология неврозов или психических расстройств, а социогенез репрессивных контекстов.
Собственно, Бейтсон, обосновывая свою концепцию шизоидных расстройств, занят именно этим.
Если согласиться с гипотезой, что "пограничную личность" конституирует нарушение баланса между "маской" и "тенью". т.е. позитивной и негативной идентификацией с действующим социальным порядком - признак, отличающий как "нормального" человека", так и делинквента, то терапия "пограничности", очевидно, предполагает двоякого рода сценарии: поиски или конструирование контекста, в котором этот баланс будет поддерживаться извне, диспозитивами социального контроля (отсюда хорошо известное стремление "пограничников" рассматривать тотальные институты как asylums); поиски или конструирование контекста, в котором будет артикулирована третья структура идентичности, "анима", источник примордиальных желаний индивида, которая либо снимет конфликт между двумя другими, либо так или иначе обеспечит их баланс.
Сочиняя эту заметку, я вспоминал "Письма" Ван Гога, где и сама проблема, и обе названные стратегии её решения представлены в явном и даже хорошо артикулированном виде.
Тень, в сущности, такой же результат интериоризации действующего социального порядка, что и "маска", только результат негативного, а не позитивного, опыта, она не конституирует и не предполагает никаких альтернативных предметов желания, в то время как "иной мир" представляет собой проекцию "анимы" на актуальный перформативный контекст.
Совсем уже коротко говоря, представление об "ином мире" возникает в результате маргинализации действующего социального порядка (например, в результате эффективного межкультурного контакта, "жертвенного кризиса", вынужденного displacement'a, пост-травматического синдрома или других аналогичных причин и, разумеется, их сочетания), в этом случае массовые предметы желания конструируются как его зеркальная инверсия.
Для меня самого таким событием, открывшим перспективу трансгрессии привычного "жизненного мира", послужило знакомство сначала с западным художественным авангардом, а потом с джазом, думаю, я не один такой.
Расщепление повседневной жизни на "экзистенцию" реального опыта и "трансценденцию" воображаемого наглядно и детально экспонировано в романе Я.Потоцкого "Рукопись, найдённая в Сарагоссе", у Пушкина есть стихотворение, в котором пересказана фабула этого романа, такое же расщепление ещё более наглядно представлено в романе Э.Т.А.Гофмана "Житейские воззрения кота Мурра", это вообще очень распространённая и важная тема "западной" литературы, совсем не случайно востребованной в советские времена.
В русской литературе эта специфическая тема возникает у Лермонтова и затем у Толстого как описание "иного мира" горцев в казаков, увиденного глазами столичного офицера, ещё, пожалуй, у Есенина как апология кабака, развитием темы, вообще говоря, может считаться фильм А.Балабанова "Брат", одновременно фантастическая и на редкость узнаваемая история.
Собственно, общий признак, характеризующий репрессивные контексты - ограничение или даже блокировка доступа к предметам желания, вообще говоря, именно в этом и заключается пресловутое "лишение свободы", отсюда уже симптоматика, обусловленная длительной сексуальной, финансовой, информационной, потребительской и всякой другой депривацией, а также диспозитивы и практики, обеспечивающие её снятие, дефицитарные контексты, конечно, только частный случай.
Такие контексты, однако, совсем не обязательно создаются преднамеренно и предполагают инструментальное насилие, т.е. репрессии в привычном значении термина: у меня, например, что называется, нестандартная фигура, соответственно, покупка одежды всегда сопряжена с достаточно серьёзными трудностями, а её выбор ограничен, в советские времена это вообще была проблема, разрешимая только ценой перманентного ежедневного подвига.
Предмет желания смутен, если его почему-либо невозможно артикулировать на дискурсе, т.е. субъект этого желания заперт либо в репрессивном, либо просто в дефицитарном контексте (именно в таких контекстах, например, локализованы диалоги дона Хуана из племени яки и его конфидента).
Попавши в начале 90-х сначала в амстердамский, а затем в чикагский магазин, где продавались музыкальные консервы (винил и компакт-диски), я был поражён несоответствием того, что я увидел на прилавке, и собственных представлений о джазе, мои представления оказались не то, чтобы устаревшими или неточными, но попросту неадекватными, пришлось их менять, так сказать, в рабочем порядке, покупая какие-то диски наугад, знакомую мне номенклатуру авторов и релизов я увидел только по возвращении в Москву, в магазине, который открылся и какое-то время существовал на Пресне, но к этому времени я уже понимал, что передо мной диски, специально импортированные или даже выпущенные контрафактом для таких, как я, репрезентация нашего коллективного фантазма, имеющая весьма косвенное отношение к реальному музыкальному рынку, но зато эффективно устраняющая симптом.
Совсем иначе, нежели с дисками, обстояло дело с моими представлениями о том, что такое социология, как ею надлежит заниматься и какие её темы актуальны: до постдока в США я считал, что являюсь этакой академической версией городского сумасшедшего, оказалось, однако, что со мной как раз всё в порядке, надо просто кое-что прочитать и далее оставаться в контексте, это мои старшие товарищи отстали от гуманитарного фронтира на два или даже три поколения, оттого, как говорится, не секут фишку.
Человек в кризисе впадает в депрессию или прибегает к алкоголю и другим волшебным снадобьям, потому что какие-то фундаментальные его/её желания в актуальном перформативном контексте неосуществимы, это формирует пресловутую "выученную беспомощность", которая, в свою очередь, дополнительно блокирует исполнение желаний, чтобы разорвать этот circulus vitiosus, необходимо желания активировать, для этого надо найти какое-нибудь занятие, которое, с одной стороны, является предметом желаний пациента, с другой - отсутствует в репертуаре его/её повседневных действий, а с третьей - заведомо терпимо в исходном перформативном контексте
Когда-то для одной моей знакомой таким занятием оказалось преподавание французского языка.
Заготовки к диссертации: "Пограничная личность" как матрица национального характера (на материале...)."
А вот ещё: "Роман с официанткой или медсестрой в контекстах посттравматической терапии."
Внятно артикулированная и устойчивая анальная фиксация или даже обсессия, на которую иногда натыкаешься, перелистывая фейсбук или вспоминая знакомых, конечно - результат социализации в репрессивных контекстах, а вовсе не естественная стадия развития личности, как считал Фрейд, однако тут возникает вопрос, что такое эти самые репрессивные контексты, каким именно образом они конструируются и, главное, при каких условиях социализация в таких контекстах оборачивается потребностью в гомосексуальном насилии, сублимацией которого является соответствующий дискурс.
Думаю, кстати, что никакой примордиальной, т.е. генетически обусловленной, предрасположенности к гомосексульным отношениям не существует, гипотеза о такой обусловленности, на мой взгляд - классическая энтимема, которая игнорирует или целенаправленно маскирует социальный механизм, связывающий хабитус и геном.
Генетически, думаю, обусловлена только дифференциация индивидов по уровню их примордиальной (это значит прирождённой, а не воспитанной) склонности к насилию (так называемый peking order), остальное уже результат социализации, дрессировки то есть, в более или менее репрессивных контекстах.
Нарциссизм, похоже, вполне можно рассматривать как образец пограничного расстройства, фрейм, пограничный между непроизвольным ("полевым") поведением, блокирующим или существенно деструктурирующим диалог с партнёром по интеракции, вследствие чего оправдывающим его трактовку как диагностического синдрома, и диспозитивом, функциональным в определённых контекстах, привычная и достаточно эффективная защита в ситуациях, когда от недружественной рационализации, обесценивания и вообще попыток "опустить", не прибегая к прямому физическому насилию, нельзя уклониться.
Вообще говоря, такими же промежуточными (interstitial) сценариями повседневного действия, симптоматикой пограничного расстройства в одних контекстах, уместным и эффективным диспозитивом психологической защиты в других, являются ирония и role distance, которым Эрвин Гофман посвятил одну из своих лучших работ, Encounters, очерк о нарциссизме вполне мог бы быть её третьей главой.
Строго говоря, всякий социальный порядок репрессивен by default, чисто потому, что это порядок, т.е. комплекс ограничений, наложенных на множество повседневных действий, всегда существуют индивиды, которые в эти ограничения не вписываются, неважно даже, почему именно, оттого вынужденные конструировать какие-то промежуточные структуры, заполняющие разрыв между действующим социальным порядком и собственным хабитусом, общество, вовсе не знающее девиаций идентичности, безусловно - артефакт социологической теории или вовсе утопия.
Когда таких индивидов много, а их девиации когерентны, действующий социальный порядок сначала обрастает личными или групповыми исключениями и "теневыми" практиками, способствующими развитию аномии, а затем рушится, происходит революция, если же эти девиации остаются частными и периферийными, возникают различные практики их редукции к социально приемлемым форматам повседневного действия, важнейшими из которых являются искусство и так называемый делинквентный дрейф.
Понятно, что конкретные наблюдаемые уловки сопротивления всегда гибридны, как теперь говорят, безобидное, казалось бы, пристрастие к конструированию role distance или коллекционированию диковин вполне может оказаться симптоматикой, изобличающей пограничную личность, но это уже отдельная тема.
Посмотревши телесериал ВВС 2018 года "The Woman in White": сэр Персиваль Глайд или наша отечественная Сонька-Золотая ручка, как и те истории, которые с ними связаны - наглядная демонстрация контекстов, складывающихся в условиях системного кризиса обществ, когда сталкиваются, с одной стороны, обыкновенный, хорошо социализованный человек, повязанный социальной рутиной, привычными и нерефлектируемыми межгендерными, межвозрастными, межсословными и прочими интерактивными стереотипами, а с другой - отщепенцы, для которых все эти стереотипы только условности, превращающие человека в заложника и потенциальную жертву.
Строго говоря, "женщина в белом" жертва чисто потому, что у неё много денег, а закон и сложившиеся обстоятельства позволяют их отнять, коллизия, вполне реальная и даже типовая для ситуаций кризиса социальных порядков, когда закон скорее обезоруживает, нежели защищает обыкновенного человека.
Аналогичным образом, кстати, Ниро Вульф, Эркюль Пуаро или даже великий и ужасный Шерлок Холмс по своему реальному статусу больше местный "решала", нежели детектив, именно поэтому они могут такое, чего не может полиция.
Maxim Fomin. Кто-то из китайцев говорил, что договор нужно соблюдать до тех пор, пока ты не имеешь возможностей его безнаказанно нарушить. А именно в кризисы теряется карательная способность. Не, не теряется, перестает быть адекватной, превращаясь в "обезьяну с гранатой".
Слово "делинквент" придумали социологи и психологи, изучавшие преступность, им как-то надо было назвать своего подозреваемого, избегая чисто юридической терминологии (назвать человека преступником может только суд по факту совершенного и доказанного правонарушения), вот behavioral analysts и придумали делинквента, это человек, который пока ещё не совершил никакого правонарушения и совсем не факт, что совершит, но с высокой вероятностью может.
Примерно по той же причине в определённых контекстах используется слово "ликвидация": назвать событие убийством - исключительная прерогатива суда.
Человека, оберегающего свою самооценку или, тем более, репутацию в глазах ближних, можно идентифицировать как нарцисса только при одном условии - явном или латентном желании его/её "опустить", как теперь говорят.
Возвращаясь к фигуре Ван Гога: понятно, что это образцовая "пограничная личность", человек, который временами страдал хорошо распознаваемыми "пограничными расстройствами", потому что временами его компенсаторные защиты отказывали (вот как в отношениях с Гогеном), из его биографии и писем понятно также, что в другом историческом контексте он мог бы стать популярным религиозным лидером, не исключаю даже, плотно и конкретно вовлечённым в политику, его собственная биография сложилась так, что он стал живописцем, но тоже скорее влиятельным лидером и даже культовой фигурой, нежели действительным членом соответствующего профессионального цеха.
Примерно то же самое можно было бы сказать о П.Филонове, о Фрейде, о Ленноне и о многих других персонах, прославленных в истории культуры: всякая "пограничная личность" в перспективе - потенциальный, не всегда, правда, состоявшийся лидер.
Переходя от сна к яви, очередной раз задался вопросом, зачем или почему люди ходят в кафе, в чём, так сказать, социальная функция такого рода практик? - разве нельзя "организовать" кофе, пиво или дозу алкоголя, не говоря уже поесть, дома? - думаю, как раз в этом и дело, кафе - субститут дома для тех, у кого его нет или с этим есть проблемы, asylum мигранта или вообще человека, переживающего кризис идентичности, в том числе, конечно, возрастной, театр идентификации, в котором посетители одновременно и зрители, и актёры.
Человек посещает кафе, в котором он/она чувствует себя среди "своих", индивидов, проживающих в той же местности, принадлежащих к тому же социальному классу, обладающих теми же вкусами и привычками, слушающих ту же музыку, идентификацию довершает знакомство с другими посетителями, отсюда уже традиция приходить в кафе с друзьями.
В качестве гипотезы. Если исходить из того, что посещение кафе > развитие ритуала трапезы (то есть, целенаправленная и взаимовыгодная социализация, легкий вариант делового ужина и неформальный вариант деловой встречи), тогда персональное его посещение > мечта о трапезе или ностальгия по ней, проекция на будущую социализацию.
Можно и так, тут, правда, возникает вопрос о социогенезе самого ритуала трапезы, пира или делового ланча и ужина, но да, это близко, та же самая сцена.
Не люблю принимать гостей, становится просто плохо, хотя и рада людям. Кафе как нейтральная территория очень подходит. Потому что там можно позволить себе просто общаться , не напрягать никого и не напрягаться.
Если я прав, привилегированный клиент "общепита", будь то кафе, ресторан или ночной клуб - мигранты и люди "переходного" возраста, молодёжь, главным образом, а его "золотое время", соответственно - периоды транзита и кризиса.
Для меня эффект, скорее, как и в метро и в др людных местах: лучшее место, где можно побыть в одиночестве - ныряешь в себя гораздо глубже, чем дома.
В себя, вот именно, об этом и речь.
Кафе еще и "кухня", "офис", "гостинная" на прокат, где люди могут примерится друг к другу, что бы понять как это может быть потом в чистовом варианте. Деловые или семейные и т.п. отношения.
Разумеется, но это как раз проблема людей, оказавшихся в зоне транзита и кризиса.
Сидя за макиато, а затем возвращаясь с прогулки, подумал, что существуют только два места на свете, где я не чувствую себя displaced person, оба на самой границе своего и чужого: накопитель аэропорта и столик уличного кафе.
Всяческие перемены, конечно, как и культура в целом - следствие действий "пограничной личности", остальным и так хорошо.
Альтернативой "пограничнику", как уже сказано, является делинквент, а вовсе не "нормальный". Где-то тут раньше я уже определил разницу между "пограничником" и делинквентом: у делинквента негативная идентификация с действующим социальным порядком, а у "пограничника" проблематичная, источник перманентного внутреннего конфликта. То есть, делинквент притворяется, а "пограничник" честно хочет быть хорошим, просто не всегда выходит.
Размышляя о теме и структуре новой книжки (ничего другого я, пожалуй, сейчас уже не могу), постоянно возвращаюсь мыслями к феномену "пограничной ситуации", как она трактована в книге "Синдром Вертепа", и специфической идентичности человека, в ней застрявшего: как эта идентичность формируется, затем себя транслирует и причём тут искусство, религия или политика как её специфический домен.
То есть, "пограничная личность" это не пациент психотерапевта или психиатра, это идентичность, которая на своём месте только в пограничных контекстах и адекватна исключительно здесь.
"Пограничная личность", конечно, феномен социальный и тема социологии, а вовсе не девиация психики, в стрессе пограничные расстройства случаются у всех, просто у ПЛ допустимая глубина стресса меньше, вследствие чего ситуационные расстройства случаются чаще и наступают легче.
А если усугубить водочкой?
Проходят, сколько заметил, хуже, иногда вообще не проходят.
Существуют задачи и контексты, к которым ПЛ адаптирована лучше, чем "нормальные". Надежда социальной эволюции, их время ПЦ контексту.
Константин Хватов. 10 процентов пограничников - единственная надежда выживания вида.
Библиография "пограничной личности": Stonequist E. The Marginal Man (1936); Fanon (50-е); Sociolоgy of Crime and Delinquency (1963); Говард Беккер. Аутсайдеры (1991); Отто Кернберг. Прошлогодний сборник по психотерапии.
Понятие пограничной личности по своей прагматике очень похоже на понятие секты: такой же точно контейнер для негативных суждений о человеке (или, соответственно, коллективе), недостаточных для обоснований решений о госпитализации (или каких-то других чисто полицейских акций), однако позволяющих ограничить человека в правах, предоставляемых в разрешительном порядке и оттого требующих санкции психолога.
Мне самому когда-то именно таким образом отказали в справке, позволяющей добиваться выдачи прав на вождение автомобиля - точнее, выдали её со сроком действия один год вместо обычных пяти, что на практике было равносильно отказу.
"Пограничная личность", разумеется, не диагноз, во всяком случае, медицинский, это личность, застрявшая на границе двух структурно несовместимых lifeworlds, например, гендерных, этнических, статусных, конфессиональных, каких угодно, соответственно, обладающая двумя субидентичностями, между которыми перманентный конфликт.
Образцовая пограничная личность - литературный герой, известный как доктор Джекил, индивид с двумя альтернативными субидентичностями, читатель его наблюдает в период экзистенциальной катастрофы, в чисто политических контекстах именуемой "революция", когда статус доминанты переходит от одной из этих субличностей к другой.
Другой хрестоматийный пример - герой романа "Свет в августе", мулат, которому нет места ни среди белых, ни среди чёрных.
Понятно, что "пограничная личность" по определению личность, расположенная на границе, только между чем и чем? - если между амбулаторным лечением и госпитализацией, реальным расстройством и его симуляцией или вообще "нормой" и "патологией", как обычно считают медики - психиатры и психотерапевты, то это жалоба, а не диагноз, жалоба на трудности в постановке диагноза, ничего больше.
Между тем, "пограничная личность", как её описывает О.Кернберг, Н.Шварц-Салант или Википедия, очевидно - человек, страдающий глубоким и устойчивым внутренним конфликтом, отсюда характерная симптоматика, стратегия терапии и прочие следствия этого факта.
Разумнее, следовательно, говорить не о специфической "пограничной личности", а о поведенческом синдроме, который, в зависимости от параметров внутреннего конфликта, может проявляться и как "множественная идентичность" при шизофрении, и как чисто ситуационное расстройство, какие временами случаются у каждого.
Самая простая рационализация этого конфликта - юнгианский постулат о двух субличностях, "маске" и "тени", которые есть у каждого и формируются в процессе социализации, а также всякого рода гипотезы об условиях, при которых сохраняется или нарушается их баланс.
Если действительно так, дебют "пограничной личности", скорее всего - подросток, девушка или юноша, которые застряли в перформативных контекстах и проблемах, связанных с пубертатом, дальше уже оформление и развитие синдрома.
Бейтсон, конечно, был прав, хотя и не так буквально, как его цитируют критики: социализация в контекстах double bind действительно коррелирует с шизофренией, которая действительно один из полюсов спектра расстройств, на другом конце которого обычная бытовая вспышка раздражения и агрессии.
"Пограничная личность", конечно, должна жить, действовать и строить карьеру на границе, это единственная психотерапия, которая даёт результат, т.е. обеспечивает устойчивый и эффективный баланс между субличностями: можно быть лицедеем на сцене, разведчиком undercover, эмигрантом на чужбине, активистом какого-нибудь революционного движения, ересиархом и лидером культового сообщества, можно всем этим одновременно или по очереди.
Внутренний конфликт "пограничной личности" может быть артикулирован на дискурсе и в рефлексии как версия или даже прототип близнечного мифа - конфликт с двойником, на которого проецируется фантазм, известный как персекуторный бред, примерно как в известной повести Р.Л.Стивенсона: мистер Хайд вовсе не доктор Джекил, это совсем другой человек, их двое и между ними конфликт, разрешением которого становится воплощение фантазма, т.е. ликвидация двойника.
Аналогичная история - рассказ о конфликте между человеком и его тенью, Э.Т.А.Гофман, который создал каноническую литературную версию такого рассказа - образцовая персонификация синдрома.
В своей давней уже книге "Психология переживания" Ф.Е.Василюк предложил модель развития пограничной ситуации, которую я с некоторыми изменениями заимствовал, излагал своим студентам и кратко представил в книге "Синдром Вертепа": пограничная ситуация, или ситуация кризиса, для индивида это одно и то же, начинается с какого-то отказа систем жизнеобеспечения, вследствие которого человек оказывается в ловушке.
Обычно таких отказов два, что создаёт классическую double bind, для инженера Щукина из романа "12 стульев" это была авария водопровода и захлопнувшаяся дверь в квартиру, вследствие чего он оказался в положении, когда для совладания с бедствием сделать нельзя ничего (это, собственно, и есть пограничная ситуация), в нашем с женой случае это практически одновременное прекращение выплат от вклада в один из отечественных хедж-фондов и введение карантина.
События в таких случаях развиваются настолько быстро, а их сценарий оказывается настолько неожиданным и непривычным, что никто ничего не успевает понять, работают только рефлексы, которые далеко не у всех "заточены" под стремительные и безоглядные или, тем более, уместные действия.
Есть места, где запрос на власть и, соответственно, репрессивные практики возникают, так сказать, естественным образом (собственно, власть, вытекающая из традиции, не воспринимается как власть, большинством населения, по крайней мере, а всякие отщепенцы не в счёт)."
Хабитус индивида, которого принято идентифицировать как "пограничная личность", следует, по-видимому, рассматривать как специфическую технику адаптации к репрессивным и травмирующим контекстам, т.е. разновидность так называемого делинквентного дрейфа - хабитуальный фрейм, блокирующий надзор и обеспечивающий совладание с легитимным вмешательством со стороны, проблема, обычная для тотальных институтов и пресловутой "неполной" семьи.
Нарциссический синдром, скорее всего, формируется как защита от обесценивающих последствий такого вмешательства и надзора, панические атаки или истероидные вспышки случаются, когда защиты перестают работать, наверное, есть ещё какие-то устойчивые девиации поведения, которые можно рассматривать подобным образом.
Отчасти это всё, конечно, спектакль, вошедший в автоматизмы повседневного действия, тем не менее, остаётся вопрос, почему его драматургия так похожа на сценарии психических расстройств и неврозов, которыми оперирует стандартная клиническая нозология.
Предположил бы, что концепт психической нормы является проекцией на психику индивида тех представлений о норме поведения вообще, которые предполагает социальный порядок, действующий в конкретном обществе или в границах какого-то его домена.
Конструируя фрейм, неотличимый от нозологического синдрома, "пограничная личность" размещает себя в "ином мире" индивидов, страдающих психическим расстройством и потому обладающих иммунитетом к репрессивным санкциям.
Если действительно так, пресловутое manufacture of madness на самом деле занятие обоестороннее, практически как строительство гетто, госпитализация, как и всякое другое лишение свободы - только напоминание о "краях", которые не следует терять, вероятно, мне надо сочинить "анти-фуко": исследование о статусе психического расстройства как алиби для девиаций.
То есть, понятно, что "пограничная личность" это такой пост-травматический синдром, только сформированный не у взрослого человека с хорошо структурированной идентичностью, как классический ПТСР, а у ребёнка в процессе первичной социализации, когда она происходит в репрессивных контекстах с частым хабитуальным использованием физического насилия и манипулятивных техник.
Это личность, коротко говоря, которую в процессе формирования неоднократно ломали через колено, если это хотя бы отчасти удалось, возникает "пограничная личность", если же нет - законченный криминальный тип.
Репрессивный контекст может сложиться непреднамеренно, так получается с нежеланными детьми, с детьми, оставленными в приюте, как правило, с приёмными детьми, а также в тех случаях, когда в отрочестве или подростком ребёнок меняет место жительства и учёбы.
То есть, "пограничная личность" это личность, чья социализация проходила на границе, пограничная между "нормальным" человеком и делинквентом.
Стремиться всегда имеет смысл, неважно даже, куда, но надо про себя понимать, что это судьба, и выбирать контексты.
У "пограничной личности" идентификация с действующим социальным порядком не позитивная, как у "нормальных", и не негативная, как у делинквентов, а проблематичная, предмет перманентного внутреннего конфликта и рефлексии.
Образец "пограничной личности", очевидно - герой древнего греческого мифа Эдип, человек, который не знает, кто он такой, кто ему свои, а кто чужие, и прочее такое.
Немного любительского психоанализа: "эдипов комплекс" это личное открытие Фрейда, очень высокий уровень идентификации подростка с отцом - вплоть до стремления занять его место в постели матери (а вовсе не сексуальное влечение к матери как таковое), в отличие от этого "эдипова проблема", наоборот - очень низкий уровень идентификации с кем бы то ни было, когда человек попросту не знает, кто он такой, отсюда так называемое позднее развитие, извилистый жизненный путь и прочий "головняк", и комплекс, и проблема, кстати, отнюдь не чисто мужские девиации, то и другое не знает различий пола.
Сколько могу судить по пересказам фильма, в анамнезе Джокер это подросток, который смог решить "эдипову проблему" только посредством негативной идентификации с человеком как таковым, как персонажем интегрального мифа о бытии.
Фильм А.Германа "Проверки на дорогах" моделирует контекст, узнаваемый каждым советским человеком - индивид на развилке между двумя альтернативными определениями ситуации, одна из которых в самой ближайшей перспективе означает смертный приговор и гибель, а другая оправдание и спасение, в принципе, это классические ордалии, суд Божий над героем, только что камуфлированный под коллизии партизанской войны.
Особенность коллизии, которая экспонирована в фильме, состоит в том, что соответствующий контекст возникает сам собой, естественным образом, вследствие предрасположенности типичного советского человека к его конструированию, которая в условиях партизанской войны только получает легитимацию как воплощение здравого смысла.
В фильме "Мой друг Иван Лапшин" онтология суда Божия над героем тоже предполагается и тоже камуфлирована, на этот раз под коллизии, связанные с работой сотрудников уголовного розыска, один из которых представлен в амплуа и статусе праведника, усилиями которого держится социальный порядок, герой А.Миронова, конечно, этого социального порядка не знает и знать не хочет, следовательно, так и так не жилец.
А вот в фильме "Хрусталёв, машину" этого социального порядка и, соответственно, здравого смысла нет вовсе, реальная биография человека только цепочка актов насилия, жертвой которых, в принципе, может оказаться каждый.
В фильме "Трудно быть богом", собственно, на долю человека уже ничего другого и не остаётся: либо ты насилуешь, либо тебя, "пограничная личность" и делинквенты формируются как раз в таких контекстах.
Образцовая экспозиция "пограничной личности" это, конечно, фильм "Полёты во сне и наяву": герой так и застрял на вводе в спектакль, предусмотренный социальным порядком.
Басилашвили в "Осеннем марафоне" такой же герой, но куда более социализованный.
Герой Янковского, например, хочет, но не может доминировать, застарелый нарциссизм (это хорошо видно в сцене с героем Меньшикова), герой Басилашвили, конечно, не приспособленец, просто он хочет, чтобы его хвалили, чтобы ему были обязаны, как, кстати, и герой Калягина в фильме "Прохиндиада". Такой рыболов, которым рыбы научились манипулировать в своих целях.
Человек вдруг находит себя между реальностями, но находка эта так и остается невидимой. такой бесконечный момент узнавания себя. там все есть для движения, но оно не возможно в принципе. это как застывание вне времени, вне пространства, вне самоидентификации. как будто-бы инициация, но и она не возможна. ничего не возможно кроме боли осознания невозможности.
И при этом, Балаян жирно намекает, что это и есть советский интеллигент..
Там, в этом зазоре между реальностями, многие тогда оказались, оттого "совок " и рухнул ("Прохиндиада" с Калягиным такая же точно коллизия, но это совсем не интеллигент).
Можно предположить (но это, конечно, требует более развёрнутой аргументации), что привилегированным контекстом для формирования "пограничной личности" является семья с женским доминированием, в особенности пресловутая "неполная" семья, окрестности матери и ребёнка, особенно в отсутствие отца или заменяющего его мужчины - один из самых жёстких репрессивных контекстов, какие я знаю, одна такая мама даже будто бы убила случайного прохожего, который показался ей источником угрозы для ребёнка, с которым она гуляла.
Герой фильма "Полёты во сне и наяву", о чём мне тут напомнили, как будто бы едет к маме (как и герой романса "Постой, паровоз"), герой фильма "Осенний марафон" поступает как человек, находящийся под материнским надзором, Женя Лукашин из фильма "Ирония судьбы" тоже типичный "пограничник" и тоже воспитан в "неполной" семье.
Лучшее, какое я знаю, исследование феномена свободы представлено в знаменитой книжке Б.Ф.Скиннера "Beyond Freedom and Dignity" и книжке З.Баумана "Freedom", обе есть на русском языке, в первой стремление к свободе, т.е. к возможности делать, что хочется, определено как этологический императив, инвариантный многообразию живых существ, от таракана до президента какой-нибудь великой державы, во второй свобода определена апофатически - через диспозитивы, которые позволяют её ограничивать, важнейшим из них Бауман считает возможность surveillance, на простом русском надзора.
Эндемик надзора, как и любых других практик социального контроля - отношения матери и ребёнка: мать всегда стремится к тому, чтобы ребёнок оставался в поле её зрения, тогда как уход ребёнка из этого поля переживается как причина для беспокойства и даже угроза, аналогичным образом мать реагирует и на появление в этом поле чужаков, бытовая ксенофобия, думаю, следствие этой реакции.
Репрессивные контексты возникают: 1) в колонизованных и колонизуемых обществах, когда аномия переживается как дефицит контроля над потенциально опасной ситуацией; 2) вокруг матерей с маленькими детьми (читал когда-то, что мать, гулявшая в скверике с ребёнком, застрелила случайного прохожего, который этого ребёнка нечаянно напугал); з) вокруг элит и лидеров, теряющих статус, борьба за трезвый образ жизни как императив внутренней политики, "сухой закон" и прочее такое - очень плохой симптом.
Посетила практически гениальная догадка, что аддикция к алкоголю или другому волшебному снадобью на самом деле замещает какое-то другое влечение, скорее всего, примордиальное, однако блокированное и вытесненное обстоятельствами социализации, задача терапии, следовательно, выявить это первичное влечение и разобраться, что с ним не так.
Коротко говоря, аддикция возникает как побочный, но естественный результат социализации в репрессивном контексте, исключающем исполнение каких-то существенных желаний, обычно и чаще всего это желание сексуальной разрядки, оттого-то аддикция к алкоголю или наркотикам возникает на пике или завершении пубертата, но это могут быть и желания, репрессированные по чисто идеологическим мотивам, в силу особенностей местной культуры и прочего такого.
Особую роль в формировании аддикций, очевидно, играют отношения с матерью, чьё всевидящее око и забота в надзорном режиме сами по себе достаточно мощный репрессивный диспозитив, при терапии аддикций эти отношения требуют проработки в первую очередь.
Если гипотеза об аддикциях к волшебному снадобью (у аддикций к игре, судя по всему, другой генезис) как функции репрессивного контекста, агентом которого служит мать с её всевидящим оком или заменяющая её женщина, верна (предположим), то алкоголизм только частный случай отклоняющегося поведения вообще, его альтернативой является бунт, побег из семьи, пресловутая "дурная компания" и, в конечном итоге, реальная или воображаемая криминальная карьера.
Если действительно так, можно предположить, что так называемые "пограничные" состояния - частный случай аддикции, только на этот раз к сценариям поведения, имитирующим симптоматику какого-нибудь психического расстройства (что, в свою очередь, позволяет догадаться о генезисе этой симптоматики), если и это верно, терапия пограничных состояний принципиально не отличается от терапии аддикций.
Ещё надо иметь в виду, что функции материнского всевидящего ока достаточно часто исполняет отец или какой-то другой мужчина (вот как в старом французском фильме "Игрушка" с Пьером Ришаром), соответственно, для проработки отношений с матерью необходимо учитывать характер ей отношений с отцом и прочее такое.
Посетила догадка, интуитивно очевидная, но не факт, что верная, её, конечно, тестировать надо, что так называемые "пограничные" состояния - частный случай аддикции, только не к волшебному снадобью, как у алкоголиков или наркоманов, и не к опыту удачи, как у геймаддиктов, а к определённым сценариям поведения, имитирующим симптоматику психических расстройств.
Очень может быть, что эта симптоматика только моделирует репрессивный контекст, в котором формируется, "отзеркаливая" его латентные смыслы и функции.
Если гипотеза о пограничных состояниях как специфической разновидности аддикций верна, то действительно интересный вопрос вовсе не этиология неврозов или психических расстройств, а социогенез репрессивных контекстов.
Собственно, Бейтсон, обосновывая свою концепцию шизоидных расстройств, занят именно этим.
Если согласиться с гипотезой, что "пограничную личность" конституирует нарушение баланса между "маской" и "тенью". т.е. позитивной и негативной идентификацией с действующим социальным порядком - признак, отличающий как "нормального" человека", так и делинквента, то терапия "пограничности", очевидно, предполагает двоякого рода сценарии: поиски или конструирование контекста, в котором этот баланс будет поддерживаться извне, диспозитивами социального контроля (отсюда хорошо известное стремление "пограничников" рассматривать тотальные институты как asylums); поиски или конструирование контекста, в котором будет артикулирована третья структура идентичности, "анима", источник примордиальных желаний индивида, которая либо снимет конфликт между двумя другими, либо так или иначе обеспечит их баланс.
Сочиняя эту заметку, я вспоминал "Письма" Ван Гога, где и сама проблема, и обе названные стратегии её решения представлены в явном и даже хорошо артикулированном виде.
Тень, в сущности, такой же результат интериоризации действующего социального порядка, что и "маска", только результат негативного, а не позитивного, опыта, она не конституирует и не предполагает никаких альтернативных предметов желания, в то время как "иной мир" представляет собой проекцию "анимы" на актуальный перформативный контекст.
Совсем уже коротко говоря, представление об "ином мире" возникает в результате маргинализации действующего социального порядка (например, в результате эффективного межкультурного контакта, "жертвенного кризиса", вынужденного displacement'a, пост-травматического синдрома или других аналогичных причин и, разумеется, их сочетания), в этом случае массовые предметы желания конструируются как его зеркальная инверсия.
Для меня самого таким событием, открывшим перспективу трансгрессии привычного "жизненного мира", послужило знакомство сначала с западным художественным авангардом, а потом с джазом, думаю, я не один такой.
Расщепление повседневной жизни на "экзистенцию" реального опыта и "трансценденцию" воображаемого наглядно и детально экспонировано в романе Я.Потоцкого "Рукопись, найдённая в Сарагоссе", у Пушкина есть стихотворение, в котором пересказана фабула этого романа, такое же расщепление ещё более наглядно представлено в романе Э.Т.А.Гофмана "Житейские воззрения кота Мурра", это вообще очень распространённая и важная тема "западной" литературы, совсем не случайно востребованной в советские времена.
В русской литературе эта специфическая тема возникает у Лермонтова и затем у Толстого как описание "иного мира" горцев в казаков, увиденного глазами столичного офицера, ещё, пожалуй, у Есенина как апология кабака, развитием темы, вообще говоря, может считаться фильм А.Балабанова "Брат", одновременно фантастическая и на редкость узнаваемая история.
Собственно, общий признак, характеризующий репрессивные контексты - ограничение или даже блокировка доступа к предметам желания, вообще говоря, именно в этом и заключается пресловутое "лишение свободы", отсюда уже симптоматика, обусловленная длительной сексуальной, финансовой, информационной, потребительской и всякой другой депривацией, а также диспозитивы и практики, обеспечивающие её снятие, дефицитарные контексты, конечно, только частный случай.
Такие контексты, однако, совсем не обязательно создаются преднамеренно и предполагают инструментальное насилие, т.е. репрессии в привычном значении термина: у меня, например, что называется, нестандартная фигура, соответственно, покупка одежды всегда сопряжена с достаточно серьёзными трудностями, а её выбор ограничен, в советские времена это вообще была проблема, разрешимая только ценой перманентного ежедневного подвига.
Предмет желания смутен, если его почему-либо невозможно артикулировать на дискурсе, т.е. субъект этого желания заперт либо в репрессивном, либо просто в дефицитарном контексте (именно в таких контекстах, например, локализованы диалоги дона Хуана из племени яки и его конфидента).
Попавши в начале 90-х сначала в амстердамский, а затем в чикагский магазин, где продавались музыкальные консервы (винил и компакт-диски), я был поражён несоответствием того, что я увидел на прилавке, и собственных представлений о джазе, мои представления оказались не то, чтобы устаревшими или неточными, но попросту неадекватными, пришлось их менять, так сказать, в рабочем порядке, покупая какие-то диски наугад, знакомую мне номенклатуру авторов и релизов я увидел только по возвращении в Москву, в магазине, который открылся и какое-то время существовал на Пресне, но к этому времени я уже понимал, что передо мной диски, специально импортированные или даже выпущенные контрафактом для таких, как я, репрезентация нашего коллективного фантазма, имеющая весьма косвенное отношение к реальному музыкальному рынку, но зато эффективно устраняющая симптом.
Совсем иначе, нежели с дисками, обстояло дело с моими представлениями о том, что такое социология, как ею надлежит заниматься и какие её темы актуальны: до постдока в США я считал, что являюсь этакой академической версией городского сумасшедшего, оказалось, однако, что со мной как раз всё в порядке, надо просто кое-что прочитать и далее оставаться в контексте, это мои старшие товарищи отстали от гуманитарного фронтира на два или даже три поколения, оттого, как говорится, не секут фишку.
Человек в кризисе впадает в депрессию или прибегает к алкоголю и другим волшебным снадобьям, потому что какие-то фундаментальные его/её желания в актуальном перформативном контексте неосуществимы, это формирует пресловутую "выученную беспомощность", которая, в свою очередь, дополнительно блокирует исполнение желаний, чтобы разорвать этот circulus vitiosus, необходимо желания активировать, для этого надо найти какое-нибудь занятие, которое, с одной стороны, является предметом желаний пациента, с другой - отсутствует в репертуаре его/её повседневных действий, а с третьей - заведомо терпимо в исходном перформативном контексте
Когда-то для одной моей знакомой таким занятием оказалось преподавание французского языка.
Заготовки к диссертации: "Пограничная личность" как матрица национального характера (на материале...)."
А вот ещё: "Роман с официанткой или медсестрой в контекстах посттравматической терапии."
Внятно артикулированная и устойчивая анальная фиксация или даже обсессия, на которую иногда натыкаешься, перелистывая фейсбук или вспоминая знакомых, конечно - результат социализации в репрессивных контекстах, а вовсе не естественная стадия развития личности, как считал Фрейд, однако тут возникает вопрос, что такое эти самые репрессивные контексты, каким именно образом они конструируются и, главное, при каких условиях социализация в таких контекстах оборачивается потребностью в гомосексуальном насилии, сублимацией которого является соответствующий дискурс.
Думаю, кстати, что никакой примордиальной, т.е. генетически обусловленной, предрасположенности к гомосексульным отношениям не существует, гипотеза о такой обусловленности, на мой взгляд - классическая энтимема, которая игнорирует или целенаправленно маскирует социальный механизм, связывающий хабитус и геном.
Генетически, думаю, обусловлена только дифференциация индивидов по уровню их примордиальной (это значит прирождённой, а не воспитанной) склонности к насилию (так называемый peking order), остальное уже результат социализации, дрессировки то есть, в более или менее репрессивных контекстах.
Нарциссизм, похоже, вполне можно рассматривать как образец пограничного расстройства, фрейм, пограничный между непроизвольным ("полевым") поведением, блокирующим или существенно деструктурирующим диалог с партнёром по интеракции, вследствие чего оправдывающим его трактовку как диагностического синдрома, и диспозитивом, функциональным в определённых контекстах, привычная и достаточно эффективная защита в ситуациях, когда от недружественной рационализации, обесценивания и вообще попыток "опустить", не прибегая к прямому физическому насилию, нельзя уклониться.
Вообще говоря, такими же промежуточными (interstitial) сценариями повседневного действия, симптоматикой пограничного расстройства в одних контекстах, уместным и эффективным диспозитивом психологической защиты в других, являются ирония и role distance, которым Эрвин Гофман посвятил одну из своих лучших работ, Encounters, очерк о нарциссизме вполне мог бы быть её третьей главой.
Строго говоря, всякий социальный порядок репрессивен by default, чисто потому, что это порядок, т.е. комплекс ограничений, наложенных на множество повседневных действий, всегда существуют индивиды, которые в эти ограничения не вписываются, неважно даже, почему именно, оттого вынужденные конструировать какие-то промежуточные структуры, заполняющие разрыв между действующим социальным порядком и собственным хабитусом, общество, вовсе не знающее девиаций идентичности, безусловно - артефакт социологической теории или вовсе утопия.
Когда таких индивидов много, а их девиации когерентны, действующий социальный порядок сначала обрастает личными или групповыми исключениями и "теневыми" практиками, способствующими развитию аномии, а затем рушится, происходит революция, если же эти девиации остаются частными и периферийными, возникают различные практики их редукции к социально приемлемым форматам повседневного действия, важнейшими из которых являются искусство и так называемый делинквентный дрейф.
Понятно, что конкретные наблюдаемые уловки сопротивления всегда гибридны, как теперь говорят, безобидное, казалось бы, пристрастие к конструированию role distance или коллекционированию диковин вполне может оказаться симптоматикой, изобличающей пограничную личность, но это уже отдельная тема.
Посмотревши телесериал ВВС 2018 года "The Woman in White": сэр Персиваль Глайд или наша отечественная Сонька-Золотая ручка, как и те истории, которые с ними связаны - наглядная демонстрация контекстов, складывающихся в условиях системного кризиса обществ, когда сталкиваются, с одной стороны, обыкновенный, хорошо социализованный человек, повязанный социальной рутиной, привычными и нерефлектируемыми межгендерными, межвозрастными, межсословными и прочими интерактивными стереотипами, а с другой - отщепенцы, для которых все эти стереотипы только условности, превращающие человека в заложника и потенциальную жертву.
Строго говоря, "женщина в белом" жертва чисто потому, что у неё много денег, а закон и сложившиеся обстоятельства позволяют их отнять, коллизия, вполне реальная и даже типовая для ситуаций кризиса социальных порядков, когда закон скорее обезоруживает, нежели защищает обыкновенного человека.
Аналогичным образом, кстати, Ниро Вульф, Эркюль Пуаро или даже великий и ужасный Шерлок Холмс по своему реальному статусу больше местный "решала", нежели детектив, именно поэтому они могут такое, чего не может полиция.
Maxim Fomin. Кто-то из китайцев говорил, что договор нужно соблюдать до тех пор, пока ты не имеешь возможностей его безнаказанно нарушить. А именно в кризисы теряется карательная способность. Не, не теряется, перестает быть адекватной, превращаясь в "обезьяну с гранатой".
Слово "делинквент" придумали социологи и психологи, изучавшие преступность, им как-то надо было назвать своего подозреваемого, избегая чисто юридической терминологии (назвать человека преступником может только суд по факту совершенного и доказанного правонарушения), вот behavioral analysts и придумали делинквента, это человек, который пока ещё не совершил никакого правонарушения и совсем не факт, что совершит, но с высокой вероятностью может.
Примерно по той же причине в определённых контекстах используется слово "ликвидация": назвать событие убийством - исключительная прерогатива суда.
Человека, оберегающего свою самооценку или, тем более, репутацию в глазах ближних, можно идентифицировать как нарцисса только при одном условии - явном или латентном желании его/её "опустить", как теперь говорят.
Возвращаясь к фигуре Ван Гога: понятно, что это образцовая "пограничная личность", человек, который временами страдал хорошо распознаваемыми "пограничными расстройствами", потому что временами его компенсаторные защиты отказывали (вот как в отношениях с Гогеном), из его биографии и писем понятно также, что в другом историческом контексте он мог бы стать популярным религиозным лидером, не исключаю даже, плотно и конкретно вовлечённым в политику, его собственная биография сложилась так, что он стал живописцем, но тоже скорее влиятельным лидером и даже культовой фигурой, нежели действительным членом соответствующего профессионального цеха.
Примерно то же самое можно было бы сказать о П.Филонове, о Фрейде, о Ленноне и о многих других персонах, прославленных в истории культуры: всякая "пограничная личность" в перспективе - потенциальный, не всегда, правда, состоявшийся лидер.
Переходя от сна к яви, очередной раз задался вопросом, зачем или почему люди ходят в кафе, в чём, так сказать, социальная функция такого рода практик? - разве нельзя "организовать" кофе, пиво или дозу алкоголя, не говоря уже поесть, дома? - думаю, как раз в этом и дело, кафе - субститут дома для тех, у кого его нет или с этим есть проблемы, asylum мигранта или вообще человека, переживающего кризис идентичности, в том числе, конечно, возрастной, театр идентификации, в котором посетители одновременно и зрители, и актёры.
Человек посещает кафе, в котором он/она чувствует себя среди "своих", индивидов, проживающих в той же местности, принадлежащих к тому же социальному классу, обладающих теми же вкусами и привычками, слушающих ту же музыку, идентификацию довершает знакомство с другими посетителями, отсюда уже традиция приходить в кафе с друзьями.
В качестве гипотезы. Если исходить из того, что посещение кафе > развитие ритуала трапезы (то есть, целенаправленная и взаимовыгодная социализация, легкий вариант делового ужина и неформальный вариант деловой встречи), тогда персональное его посещение > мечта о трапезе или ностальгия по ней, проекция на будущую социализацию.
Можно и так, тут, правда, возникает вопрос о социогенезе самого ритуала трапезы, пира или делового ланча и ужина, но да, это близко, та же самая сцена.
Не люблю принимать гостей, становится просто плохо, хотя и рада людям. Кафе как нейтральная территория очень подходит. Потому что там можно позволить себе просто общаться , не напрягать никого и не напрягаться.
Если я прав, привилегированный клиент "общепита", будь то кафе, ресторан или ночной клуб - мигранты и люди "переходного" возраста, молодёжь, главным образом, а его "золотое время", соответственно - периоды транзита и кризиса.
Для меня эффект, скорее, как и в метро и в др людных местах: лучшее место, где можно побыть в одиночестве - ныряешь в себя гораздо глубже, чем дома.
В себя, вот именно, об этом и речь.
Кафе еще и "кухня", "офис", "гостинная" на прокат, где люди могут примерится друг к другу, что бы понять как это может быть потом в чистовом варианте. Деловые или семейные и т.п. отношения.
Разумеется, но это как раз проблема людей, оказавшихся в зоне транзита и кризиса.
Сидя за макиато, а затем возвращаясь с прогулки, подумал, что существуют только два места на свете, где я не чувствую себя displaced person, оба на самой границе своего и чужого: накопитель аэропорта и столик уличного кафе.
Всяческие перемены, конечно, как и культура в целом - следствие действий "пограничной личности", остальным и так хорошо.
Альтернативой "пограничнику", как уже сказано, является делинквент, а вовсе не "нормальный". Где-то тут раньше я уже определил разницу между "пограничником" и делинквентом: у делинквента негативная идентификация с действующим социальным порядком, а у "пограничника" проблематичная, источник перманентного внутреннего конфликта. То есть, делинквент притворяется, а "пограничник" честно хочет быть хорошим, просто не всегда выходит.
Размышляя о теме и структуре новой книжки (ничего другого я, пожалуй, сейчас уже не могу), постоянно возвращаюсь мыслями к феномену "пограничной ситуации", как она трактована в книге "Синдром Вертепа", и специфической идентичности человека, в ней застрявшего: как эта идентичность формируется, затем себя транслирует и причём тут искусство, религия или политика как её специфический домен.
То есть, "пограничная личность" это не пациент психотерапевта или психиатра, это идентичность, которая на своём месте только в пограничных контекстах и адекватна исключительно здесь.
"Пограничная личность", конечно, феномен социальный и тема социологии, а вовсе не девиация психики, в стрессе пограничные расстройства случаются у всех, просто у ПЛ допустимая глубина стресса меньше, вследствие чего ситуационные расстройства случаются чаще и наступают легче.
А если усугубить водочкой?
Проходят, сколько заметил, хуже, иногда вообще не проходят.
Существуют задачи и контексты, к которым ПЛ адаптирована лучше, чем "нормальные". Надежда социальной эволюции, их время ПЦ контексту.
Константин Хватов. 10 процентов пограничников - единственная надежда выживания вида.
Библиография "пограничной личности": Stonequist E. The Marginal Man (1936); Fanon (50-е); Sociolоgy of Crime and Delinquency (1963); Говард Беккер. Аутсайдеры (1991); Отто Кернберг. Прошлогодний сборник по психотерапии.
Понятие пограничной личности по своей прагматике очень похоже на понятие секты: такой же точно контейнер для негативных суждений о человеке (или, соответственно, коллективе), недостаточных для обоснований решений о госпитализации (или каких-то других чисто полицейских акций), однако позволяющих ограничить человека в правах, предоставляемых в разрешительном порядке и оттого требующих санкции психолога.
Мне самому когда-то именно таким образом отказали в справке, позволяющей добиваться выдачи прав на вождение автомобиля - точнее, выдали её со сроком действия один год вместо обычных пяти, что на практике было равносильно отказу.
"Пограничная личность", разумеется, не диагноз, во всяком случае, медицинский, это личность, застрявшая на границе двух структурно несовместимых lifeworlds, например, гендерных, этнических, статусных, конфессиональных, каких угодно, соответственно, обладающая двумя субидентичностями, между которыми перманентный конфликт.
Образцовая пограничная личность - литературный герой, известный как доктор Джекил, индивид с двумя альтернативными субидентичностями, читатель его наблюдает в период экзистенциальной катастрофы, в чисто политических контекстах именуемой "революция", когда статус доминанты переходит от одной из этих субличностей к другой.
Другой хрестоматийный пример - герой романа "Свет в августе", мулат, которому нет места ни среди белых, ни среди чёрных.
Понятно, что "пограничная личность" по определению личность, расположенная на границе, только между чем и чем? - если между амбулаторным лечением и госпитализацией, реальным расстройством и его симуляцией или вообще "нормой" и "патологией", как обычно считают медики - психиатры и психотерапевты, то это жалоба, а не диагноз, жалоба на трудности в постановке диагноза, ничего больше.
Между тем, "пограничная личность", как её описывает О.Кернберг, Н.Шварц-Салант или Википедия, очевидно - человек, страдающий глубоким и устойчивым внутренним конфликтом, отсюда характерная симптоматика, стратегия терапии и прочие следствия этого факта.
Разумнее, следовательно, говорить не о специфической "пограничной личности", а о поведенческом синдроме, который, в зависимости от параметров внутреннего конфликта, может проявляться и как "множественная идентичность" при шизофрении, и как чисто ситуационное расстройство, какие временами случаются у каждого.
Самая простая рационализация этого конфликта - юнгианский постулат о двух субличностях, "маске" и "тени", которые есть у каждого и формируются в процессе социализации, а также всякого рода гипотезы об условиях, при которых сохраняется или нарушается их баланс.
Если действительно так, дебют "пограничной личности", скорее всего - подросток, девушка или юноша, которые застряли в перформативных контекстах и проблемах, связанных с пубертатом, дальше уже оформление и развитие синдрома.
Бейтсон, конечно, был прав, хотя и не так буквально, как его цитируют критики: социализация в контекстах double bind действительно коррелирует с шизофренией, которая действительно один из полюсов спектра расстройств, на другом конце которого обычная бытовая вспышка раздражения и агрессии.
"Пограничная личность", конечно, должна жить, действовать и строить карьеру на границе, это единственная психотерапия, которая даёт результат, т.е. обеспечивает устойчивый и эффективный баланс между субличностями: можно быть лицедеем на сцене, разведчиком undercover, эмигрантом на чужбине, активистом какого-нибудь революционного движения, ересиархом и лидером культового сообщества, можно всем этим одновременно или по очереди.
Внутренний конфликт "пограничной личности" может быть артикулирован на дискурсе и в рефлексии как версия или даже прототип близнечного мифа - конфликт с двойником, на которого проецируется фантазм, известный как персекуторный бред, примерно как в известной повести Р.Л.Стивенсона: мистер Хайд вовсе не доктор Джекил, это совсем другой человек, их двое и между ними конфликт, разрешением которого становится воплощение фантазма, т.е. ликвидация двойника.
Аналогичная история - рассказ о конфликте между человеком и его тенью, Э.Т.А.Гофман, который создал каноническую литературную версию такого рассказа - образцовая персонификация синдрома.
В своей давней уже книге "Психология переживания" Ф.Е.Василюк предложил модель развития пограничной ситуации, которую я с некоторыми изменениями заимствовал, излагал своим студентам и кратко представил в книге "Синдром Вертепа": пограничная ситуация, или ситуация кризиса, для индивида это одно и то же, начинается с какого-то отказа систем жизнеобеспечения, вследствие которого человек оказывается в ловушке.
Обычно таких отказов два, что создаёт классическую double bind, для инженера Щукина из романа "12 стульев" это была авария водопровода и захлопнувшаяся дверь в квартиру, вследствие чего он оказался в положении, когда для совладания с бедствием сделать нельзя ничего (это, собственно, и есть пограничная ситуация), в нашем с женой случае это практически одновременное прекращение выплат от вклада в один из отечественных хедж-фондов и введение карантина.
События в таких случаях развиваются настолько быстро, а их сценарий оказывается настолько неожиданным и непривычным, что никто ничего не успевает понять, работают только рефлексы, которые далеко не у всех "заточены" под стремительные и безоглядные или, тем более, уместные действия.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-01-20 09:31 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team