Жорж Батай. Проклятая часть
Feb. 5th, 2020 03:00 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Будем исходить из простейшего факта, пишет Батай: «при положении вещей, определяющемся игрой энергии на поверхности земного шара, живой организм в принципе получает больше энергии, чем ему необходимо для поддержания жизни; излишняя энергия (богатство) может быть использована для развития системы (например, роста организма); если система не способна больше развиваться или если избыток не может быть полностью поглощен в процессе роста, нужно обязательно избавиться от него без пользы, растратить его — вольно или невольно, либо со славой, либо, в противном случае, посредством катастрофы»."
«Если мы не в силах уничтожать избыточную энергию, то она не может быть использована; и тогда, словно дикое, не поддающееся дрессировке животное, она сама уничтожает нас, мы сами расплачиваемся за неизбежный взрыв. Действительно, эти излишки живой силы, переполняющие в отдельных местах даже самую нищенскую экономику, представляют собой опаснейшие разрушительные факторы. Поэтому во все времена предметом лихорадочного поиска было ослабление этого напора, только эти поиски осуществлялись в самых темных уголках сознания. Древние общества находили выход в празднествах; некоторые общества возводили великолепные, но бесполезные памятники; мы же употребляем эти избытки на умножение числа нивелирующих жизнь «услуг» и пытаемся частично ослабить перенапряжение, увеличивая время досуга» Таким образом, избыточное существование всегда обрекало множество людей и большие количества полезных благ на уничтожение войной.
«Новейшая эволюция — следствие скачкообразного роста промышленной активности. Поначалу этот производительный процесс сдерживал военную активность, поглощая основную часть излишка: развитие современной промышленности дало относительно мирный период с 1815 по 1914 год. Развивающиеся производительные силы, увеличивая жизненные ресурсы, одновременно делали возможным быстрый демографический рост передовых стран. Но стечением времени ставший возможным в результате технических перемен рост стал затруднительным. Он сам начал порождать все больший избыток. Первая всемирная война разразилась, когда предел развития еще не был достигнут даже в отдельных областях. Да и вторая война сама по себе не означает, что система более не может развиваться (даже экстенсивно и уж тем более интенсивно). Но система обнаружила, что есть возможность остановить развитие, и больше уже не пользуется преимуществами беспрепятственного роста. Иногда отрицают, что промышленное перепроизводство было источником недавних войн, в частности первой из них. Тем не менее обе войны растрачивали именно плоды этого перепроизводства... Вследствие этого необходимость растрачивать избыток энергии — общий принцип, рассматриваемый теперь уже шире, чем узкие рамки экономики, как результат более широкого процесса, не только трагически освещает собой совокупность фактов, но приобретает значение, которое никто не может отрицать. Мы можем надеяться избежать уже грозящей нам войны. Но с этой целью нам нужно отвести куда-то избыточную продукцию — либо в рациональное расширение с трудом идущего роста производства, либо в непроизводительные мероприятия, растрачивающие энергию, которая никаким способом не может быть накоплена».
«Из таких функций, как рост и воспроизводство, следует, что в принципе организм располагает большими запасами энергии, чем это необходимо для операций, обеспечивающих жизнь (функциональную деятельность, а у животных — необходимые мышечные упражнения, поиски пищи). Ни рост, ни воспроизводство не были бы возможны, если бы растение или животное, как правило, не обладали некоторым избытком».
Батай пишет о пределах роста жизни. Первопричиной ее безудержного развития является солнечная энергия. Источник и основа нашего богатства даны нам в лучах солнца, которое растрачивает энергию — богатство — безвозмездно. Солнце всегда дает, ничего не получая взамен: люди почувствовали это задолго до того, как астрофизика измерила непрестанную расточительность солнца; они наблюдали, как благодаря ему бескорыстного дарителя. Солнечное излучение имеет следствием сверхизобилие энергии на земной поверхности. Но сначала живая материя получает и накапливает эту энергию в пределах, заданных доступным ей пространством. Затем она ее излучает или растрачивает, но, прежде чем значительную часть ее направить на излучение, она максимально использует ее для роста. Только невозможность дальнейшего роста дает преимущество расточению. Настоящий избыток возникает лишь тогда, когда достигнут предел роста индивида или группы.
«Если пространство полностью занято, если нигде нет выхода, то взрыва не происходит. Но давление присутствует, жизнь как бы задыхается в слишком тесных рамках, она множеством разных способов стремится к невозможному для нее росту, и из нее исходит постоянный отток избыточных ресурсов, на пользу возможному великому расточительству. Достигнув пределов роста, жизнь хоть и не заперта в котле, но вскипает: не приводя к взрыву, ее предельная необузданность выливается в движение, постоянно находящееся на грани взрыва».
Возможности жизни не могут быть реализованы до бесконечности, они ограничены пространством, как при заполнении толпой ограниченного числа мест на трибунах.
«Первое следствие давления заключается в том, что оно увеличивает число зрительских мест. Если служба внутреннего порядка хорошо организована, то число внутренних мест четко ограничено. Но снаружи могут быть деревья и фонари, с высоты которых видна арена. Если нет никаких правил, запрещающих это, найдутся люди, которые залезут на эти деревья, на эти фонари. Так же и Земля сначала открывает для жизни основное пространство вод и поверхность суши. Но жизнь быстро захватывает и воздушное пространство».
«С этим двояким изменением движения, которого требует от нас истребление богатств, связано чувство проклятия. Отказ от войны в той чудовищной форме, в которой она предстает, отказ от роскошного расточительства, которое в своей традиционной форме означает ныне несправедливость. В момент, когда избыток богатства больше, чем когда-либо, он окончательно приобретает в наших глазах смысл, который всегда был ему до какой-то степени свойствен, — смысл проклятой части».
С частной точки зрения проблемы возникают в первую очередь из-за недостатка ресурсов. Если же исходить из общей точки зрения, они в первую очередь возникают из-за их излишка.
Современная экономика — это в основном капиталистическая промышленность, развитию которой католическая церковь и поддерживаемое ею духовное состояние предоставляли мало простора, тогда как протестантский мир, кальвинизм, напротив, давал благоприятный толчок. Средневековую экономику от капиталистической экономики отличает то, что первая, статичная, в значительной степени направляет излишние богатства на непроизводительное истребление, тогда как вторая занята накоплением, чем определяется динамичный рост средств производства.
«Для средневековой мысли общество представало в качестве тела, состоявшего, как любой живой организм, из разнородных частей, то есть из иерархии функции: духовенство, военная аристократия и трудящиеся образовывали единое тело, где составные части последнего слагаемого были подчинены двум первым (как туловище и конечности подчинены голове). Производители должны были удовлетворять потребности дворян и церковников; взамен они получали от первых защиту, от вторых — участие в божественной жизни и моральный закон, которому должна была строго подчиняться их деятельность. Идея экономического устройства, свободного от служения клирикам и дворянству, обладающего автономией и собственными законами, словно отдельная часть природы, чужда средневековой мысли. Продавец должен уступать товар по справедливой цене. Деньги, данные взаймы, нельзя требовать назад с процентами, каноническое право решительно запрещает ростовщичество. Ученые мужи лишь поздно и с большой осторожностью стали устанавливать разницу между ссудой, целью которой является предпринимательство и которая дает кредитору моральное право на прибыль, и ссудой на потребительские нужды заемщика, когда никаким процентам нет оправдания. У богатых есть сбережения; если бедняк попадает в нужду, а богатый, не стесняя себя, не дает ему умереть с голоду, разве может он при возвращении долга требовать больше, чем дал взаймы? Это было бы платой за время, которое в отличие от пространства считалось принадлежащим Богу, а не людям».
«Экономическое общество определялось не теориями ученых мужей, а тем, что ему было угодно иметь потребность в соборах и аббатствах, в праздных священниках и монахах. Другими словами, возможность богоугодных дел (в средневековом обществе угодность номинально не могла относиться к человеку) в основном и определяла собой способ истребления имеющихся ресурсов.
Такая религиозная детерминированность экономики не удивительна: она даже по определению свойственна религии. Религия — это то, как обществу угодно использовать избыточные богатства; использовать, а вернее, уничтожать (по крайней мере, уничтожать их полезную ценность). Именно это и придает религиям их материальную пышность — просто она перестает быть броской, когда напряженная духовная жизнь отнимает у труда время, которое можно было бы употребить на производство. Единственным условием является бесполезный, даровой характер этих коллективных детерминаций.
Далее Батай описывает моральную позицию Мартина Лютера. «Лютер, было решительно отделить Бога от всего того, что не относится к глубокой внутренней жизни веры, от всего того, что мы можем делать и реально осуществлять.
В результате богатство оказалось лишено смысла,, если не считать его производственной функции. Созерцательная праздность, подаяния бедным, блеск церемоний и церквей потеряли всякую ценность или стали считаться бесовским знаком. Учение Лютера — это законченное отрицание системы интенсивного истребления ресурсов. Огромная армия клириков и монахов растрачивала избыточное богатство Европы, подталкивая дворян к расточительному соперничеству; это безобразие возмутило Лютера, но он сумел противопоставить ему только еще более полное отрицание земного мира. Церковь, делая грандиозное расточительство средством открыть людям небесные врата, производила удручающее впечатление: ей удавалось сделать не столько землю небесной, сколько небо земным. Она отворачивалась сразу от обеих этих возможностей. Но она удерживала экономику в состоянии относительной стабильности».
Лютер сохранял традиционное проклятие церкви против ростовщичества, а к торговле питал, в общем, лишь отвращение, присущее архаическому взгляду на экономику. Кальвин же перестал осуждать принцип займа под проценты и вообще признал нравственность торговли. «Кальвин, не меньше чем Лютер, отвергает заслуги и деяния, но его принципы, несколько иначе сформулированные, имеют зато больше последствий. В его глазах целью является не «личное спасение, а прославление Господа, к которому нужно стремиться не только через молитву, но и через действие — освящение мира с помощью борьбы и труда». Ибо Кальвин, при всем своем осуждении личных заслуг, совершенно практичен. Благотворительность не является средством достижения спасения, но она необходима как доказательство спасения реально достигнутого».
Нужно было не столько дать полную свободу естественным порывам купцов, а привязать их к какому-либо господствующему моральному положению. Прежде всего, следовало разрушить тот авторитет, что лежал в основе средневековой экономики. Это было бы невозможно сделать, выдвигая напрямую принцип капиталистической выгоды.
Переворот, совершенный Реформацией имел глубокий смысл: смысл перехода к новому типу экономики. Если вернуться к переживаниям великих деятелей Реформации, то можно утверждать, что, доводя до крайних выводов требование религиозной чистоты, они разрушали мир сакрального, мир непроизводительного истребления богатств и отдавали землю во власть производителей-буржуа. Это ничего не отменяет в их первоначальном замысле: в религиозной сфере они значимы как крайность. В экономическом порядке они играли всего лишь инициирующую роль, тем не менее нельзя отрицать, что они инициировали появление на свет буржуазии, окончательным воплощением которой и является экономическое человечество.
«Капитализм — это как бы безоговорочное вручение себя вещам, но не задумывающееся о последствиях и не видящее ничего за ними. Для обычного капитализма вещь (продукт или производство) не является, как для пуританина, тем, чем он сам становится и хочет стать; если вещь и находится в нем самом, если он и сам есть вещь, то это как Сатана вселяется в душу одержимого, не знающего об этом, или же как одержимый, не ведая того, сам является Сатаной. Самоотречение, которое в кальвинизме было утверждением Бога, являлось своего рода недостижимым идеалом; оно могло быть делом определенных лиц, способных навязывать другим ценности, с которыми они идентифицировались, но в каждом таком случае исключение подтверждало правило».
«Самым значительным изменением в размещении избыточных ресурсов стало их вложение в развитие средств производства; это открыло эру индустриализации и по сей день остается основой капиталистической экономики. То, что называют «накоплением», означает, что много состоятельных индивидов отказались от непроизводительных трат роскошного образа жизни и использовали свои свободные средства на покупку средств производства. Отсюда возможность ускоренного развития и даже, по мере самого развития, обращение части возросших ресурсов на непроизводительные траты.
В конечном счете и само рабочее движение прежде всего связано с распределением богатства по двум противоположным статьям. Что в своей сути означают забастовки, борьба за повышение заработной платы и сокращение рабочего времени? Удовлетворение требований рабочего движения повышает стоимость производства и уменьшает не только долю, отводимую на роскошества предпринимателей, но и средства, направляемые на накопление. Уменьшение рабочего времени на один час, повышение почасовой оплаты, обеспечиваемые ростом ресурсов, отражаются в распределении богатств: если бы рабочий работал больше, а получал меньше, то большая часть капиталисгической прибыли могла бы быть вложена в развитие производительных сил; этот эффект значительно увеличивается и социальным страхованием. Таким образом, рабочее движение и левая, вообще либеральная к трудящимся политика означают прежде всего то, что, в противоположность капитализму, более значительная часть богатства будет направляться на непроизводительные траты».
«В досоветской России экономика имела в основном аграрный характер, ее работа определялась потребностями армии, использование богатств в основном сводилось к расточению и войне. Армия лишь в малой степени пользовалась достижениями промышленности, которые без счета отдаются ей в других странах. Резкий скачок от царизма к коммунизму означал, что направление ресурсов на промышленное перевооружение могло иметь место только при наличии такого стимула, каким является дикая потребность войны. Капиталистическое накопление проходит как бы в тихом заповеднике, защищенном от мощных порывов, которые и пьянят и ужасают; богатый буржуа — это своего рода человек без страха и без страсти. Большевистский лидер, напротив, как и царские помещики, всецело принадлежал к миру страха и страсти. Но, как и капиталист первоначального периода, он выступал против расточительства».
«Ни один прежний экономический строй не мог в такой степени направлять избыточные ресурсы на рост производства средств производства, то есть на рост самой системы. В любой социальной организации, как и в любом живом организме, излишки имеющихся ресурсов делятся между затратами на рост системы и чистыми тратами, бесполезными и для поддержания жизни, и для развития. И вот тот самый народ, который едва не погиб от своей неспособности выделять достаточную часть средств на рост, совершил резкий переворот и уменьшил до минимума ту часть, которая до этого направлялась на роскошь и неподвижность; отныне он живет лишь для непомерного развития своих производительных сил».
«Ограничение потребления отразилось и на селе. Впрочем, «коллективизация» земли — в принципе самая спорная часть осуществленных изменений экономического строя. Не вызывает сомнения, что за нее была заплачена дорогая цена и что это был самый бесчеловечный момент преобразований, вообще никогда не отличавшихся милосердием».
Если трудно представить себе длительное процветание США без массового истребления богатств в форме самолетов, бомб и прочих вооружений, то можно представить себе равноценную гекатомбу и в бескровной форме. Другими словами, если война необходима американской экономике, то это вовсе не значит, что она должна иметь традиционную форму. Легко представить себе пришедший из-за Атлантики нестандартный процесс: конфликт не обязательно должен быть военным, можно взять курс и на масштабное экономическое соревнование, которое будет стоить его инициатору таких же жертв, что и война, которое заставит закладывать в бюджет, сопоставимый с бюджетом военного времени, такие затраты, каких не сможет компенсировать ни одна ожидаемая капиталистическая прибыль. То, что я сказал об инерции западного мира, требует, по крайней мере, одной оговорки: в этом мире не существует ни политического течения (в смысле пропаганды), ни умственного движения, которые бы реагировали. Тем не менее на советское давление отвечают решительно и определенно. План Маршалла является, конечно, изолированной реакцией, но это единственное начинание, которое дает систематический ответ на усиление Кремля. Если противоборствующие силы имеют различную экономическую природу, то они должны начать между собой соревнование в экономической области. План Маршалла — это, пожалуй, единственная реакция Запада на мировую экспансию Советов. Одно из двух: или плохо еще оснащенные в материальном отношении страны будут индустриализованы по советским планам, или же их промышленное перевооружение обеспечат избытки американской промышленности».
«Если мы не в силах уничтожать избыточную энергию, то она не может быть использована; и тогда, словно дикое, не поддающееся дрессировке животное, она сама уничтожает нас, мы сами расплачиваемся за неизбежный взрыв. Действительно, эти излишки живой силы, переполняющие в отдельных местах даже самую нищенскую экономику, представляют собой опаснейшие разрушительные факторы. Поэтому во все времена предметом лихорадочного поиска было ослабление этого напора, только эти поиски осуществлялись в самых темных уголках сознания. Древние общества находили выход в празднествах; некоторые общества возводили великолепные, но бесполезные памятники; мы же употребляем эти избытки на умножение числа нивелирующих жизнь «услуг» и пытаемся частично ослабить перенапряжение, увеличивая время досуга» Таким образом, избыточное существование всегда обрекало множество людей и большие количества полезных благ на уничтожение войной.
«Новейшая эволюция — следствие скачкообразного роста промышленной активности. Поначалу этот производительный процесс сдерживал военную активность, поглощая основную часть излишка: развитие современной промышленности дало относительно мирный период с 1815 по 1914 год. Развивающиеся производительные силы, увеличивая жизненные ресурсы, одновременно делали возможным быстрый демографический рост передовых стран. Но стечением времени ставший возможным в результате технических перемен рост стал затруднительным. Он сам начал порождать все больший избыток. Первая всемирная война разразилась, когда предел развития еще не был достигнут даже в отдельных областях. Да и вторая война сама по себе не означает, что система более не может развиваться (даже экстенсивно и уж тем более интенсивно). Но система обнаружила, что есть возможность остановить развитие, и больше уже не пользуется преимуществами беспрепятственного роста. Иногда отрицают, что промышленное перепроизводство было источником недавних войн, в частности первой из них. Тем не менее обе войны растрачивали именно плоды этого перепроизводства... Вследствие этого необходимость растрачивать избыток энергии — общий принцип, рассматриваемый теперь уже шире, чем узкие рамки экономики, как результат более широкого процесса, не только трагически освещает собой совокупность фактов, но приобретает значение, которое никто не может отрицать. Мы можем надеяться избежать уже грозящей нам войны. Но с этой целью нам нужно отвести куда-то избыточную продукцию — либо в рациональное расширение с трудом идущего роста производства, либо в непроизводительные мероприятия, растрачивающие энергию, которая никаким способом не может быть накоплена».
«Из таких функций, как рост и воспроизводство, следует, что в принципе организм располагает большими запасами энергии, чем это необходимо для операций, обеспечивающих жизнь (функциональную деятельность, а у животных — необходимые мышечные упражнения, поиски пищи). Ни рост, ни воспроизводство не были бы возможны, если бы растение или животное, как правило, не обладали некоторым избытком».
Батай пишет о пределах роста жизни. Первопричиной ее безудержного развития является солнечная энергия. Источник и основа нашего богатства даны нам в лучах солнца, которое растрачивает энергию — богатство — безвозмездно. Солнце всегда дает, ничего не получая взамен: люди почувствовали это задолго до того, как астрофизика измерила непрестанную расточительность солнца; они наблюдали, как благодаря ему бескорыстного дарителя. Солнечное излучение имеет следствием сверхизобилие энергии на земной поверхности. Но сначала живая материя получает и накапливает эту энергию в пределах, заданных доступным ей пространством. Затем она ее излучает или растрачивает, но, прежде чем значительную часть ее направить на излучение, она максимально использует ее для роста. Только невозможность дальнейшего роста дает преимущество расточению. Настоящий избыток возникает лишь тогда, когда достигнут предел роста индивида или группы.
«Если пространство полностью занято, если нигде нет выхода, то взрыва не происходит. Но давление присутствует, жизнь как бы задыхается в слишком тесных рамках, она множеством разных способов стремится к невозможному для нее росту, и из нее исходит постоянный отток избыточных ресурсов, на пользу возможному великому расточительству. Достигнув пределов роста, жизнь хоть и не заперта в котле, но вскипает: не приводя к взрыву, ее предельная необузданность выливается в движение, постоянно находящееся на грани взрыва».
Возможности жизни не могут быть реализованы до бесконечности, они ограничены пространством, как при заполнении толпой ограниченного числа мест на трибунах.
«Первое следствие давления заключается в том, что оно увеличивает число зрительских мест. Если служба внутреннего порядка хорошо организована, то число внутренних мест четко ограничено. Но снаружи могут быть деревья и фонари, с высоты которых видна арена. Если нет никаких правил, запрещающих это, найдутся люди, которые залезут на эти деревья, на эти фонари. Так же и Земля сначала открывает для жизни основное пространство вод и поверхность суши. Но жизнь быстро захватывает и воздушное пространство».
«С этим двояким изменением движения, которого требует от нас истребление богатств, связано чувство проклятия. Отказ от войны в той чудовищной форме, в которой она предстает, отказ от роскошного расточительства, которое в своей традиционной форме означает ныне несправедливость. В момент, когда избыток богатства больше, чем когда-либо, он окончательно приобретает в наших глазах смысл, который всегда был ему до какой-то степени свойствен, — смысл проклятой части».
С частной точки зрения проблемы возникают в первую очередь из-за недостатка ресурсов. Если же исходить из общей точки зрения, они в первую очередь возникают из-за их излишка.
Современная экономика — это в основном капиталистическая промышленность, развитию которой католическая церковь и поддерживаемое ею духовное состояние предоставляли мало простора, тогда как протестантский мир, кальвинизм, напротив, давал благоприятный толчок. Средневековую экономику от капиталистической экономики отличает то, что первая, статичная, в значительной степени направляет излишние богатства на непроизводительное истребление, тогда как вторая занята накоплением, чем определяется динамичный рост средств производства.
«Для средневековой мысли общество представало в качестве тела, состоявшего, как любой живой организм, из разнородных частей, то есть из иерархии функции: духовенство, военная аристократия и трудящиеся образовывали единое тело, где составные части последнего слагаемого были подчинены двум первым (как туловище и конечности подчинены голове). Производители должны были удовлетворять потребности дворян и церковников; взамен они получали от первых защиту, от вторых — участие в божественной жизни и моральный закон, которому должна была строго подчиняться их деятельность. Идея экономического устройства, свободного от служения клирикам и дворянству, обладающего автономией и собственными законами, словно отдельная часть природы, чужда средневековой мысли. Продавец должен уступать товар по справедливой цене. Деньги, данные взаймы, нельзя требовать назад с процентами, каноническое право решительно запрещает ростовщичество. Ученые мужи лишь поздно и с большой осторожностью стали устанавливать разницу между ссудой, целью которой является предпринимательство и которая дает кредитору моральное право на прибыль, и ссудой на потребительские нужды заемщика, когда никаким процентам нет оправдания. У богатых есть сбережения; если бедняк попадает в нужду, а богатый, не стесняя себя, не дает ему умереть с голоду, разве может он при возвращении долга требовать больше, чем дал взаймы? Это было бы платой за время, которое в отличие от пространства считалось принадлежащим Богу, а не людям».
«Экономическое общество определялось не теориями ученых мужей, а тем, что ему было угодно иметь потребность в соборах и аббатствах, в праздных священниках и монахах. Другими словами, возможность богоугодных дел (в средневековом обществе угодность номинально не могла относиться к человеку) в основном и определяла собой способ истребления имеющихся ресурсов.
Такая религиозная детерминированность экономики не удивительна: она даже по определению свойственна религии. Религия — это то, как обществу угодно использовать избыточные богатства; использовать, а вернее, уничтожать (по крайней мере, уничтожать их полезную ценность). Именно это и придает религиям их материальную пышность — просто она перестает быть броской, когда напряженная духовная жизнь отнимает у труда время, которое можно было бы употребить на производство. Единственным условием является бесполезный, даровой характер этих коллективных детерминаций.
Далее Батай описывает моральную позицию Мартина Лютера. «Лютер, было решительно отделить Бога от всего того, что не относится к глубокой внутренней жизни веры, от всего того, что мы можем делать и реально осуществлять.
В результате богатство оказалось лишено смысла,, если не считать его производственной функции. Созерцательная праздность, подаяния бедным, блеск церемоний и церквей потеряли всякую ценность или стали считаться бесовским знаком. Учение Лютера — это законченное отрицание системы интенсивного истребления ресурсов. Огромная армия клириков и монахов растрачивала избыточное богатство Европы, подталкивая дворян к расточительному соперничеству; это безобразие возмутило Лютера, но он сумел противопоставить ему только еще более полное отрицание земного мира. Церковь, делая грандиозное расточительство средством открыть людям небесные врата, производила удручающее впечатление: ей удавалось сделать не столько землю небесной, сколько небо земным. Она отворачивалась сразу от обеих этих возможностей. Но она удерживала экономику в состоянии относительной стабильности».
Лютер сохранял традиционное проклятие церкви против ростовщичества, а к торговле питал, в общем, лишь отвращение, присущее архаическому взгляду на экономику. Кальвин же перестал осуждать принцип займа под проценты и вообще признал нравственность торговли. «Кальвин, не меньше чем Лютер, отвергает заслуги и деяния, но его принципы, несколько иначе сформулированные, имеют зато больше последствий. В его глазах целью является не «личное спасение, а прославление Господа, к которому нужно стремиться не только через молитву, но и через действие — освящение мира с помощью борьбы и труда». Ибо Кальвин, при всем своем осуждении личных заслуг, совершенно практичен. Благотворительность не является средством достижения спасения, но она необходима как доказательство спасения реально достигнутого».
Нужно было не столько дать полную свободу естественным порывам купцов, а привязать их к какому-либо господствующему моральному положению. Прежде всего, следовало разрушить тот авторитет, что лежал в основе средневековой экономики. Это было бы невозможно сделать, выдвигая напрямую принцип капиталистической выгоды.
Переворот, совершенный Реформацией имел глубокий смысл: смысл перехода к новому типу экономики. Если вернуться к переживаниям великих деятелей Реформации, то можно утверждать, что, доводя до крайних выводов требование религиозной чистоты, они разрушали мир сакрального, мир непроизводительного истребления богатств и отдавали землю во власть производителей-буржуа. Это ничего не отменяет в их первоначальном замысле: в религиозной сфере они значимы как крайность. В экономическом порядке они играли всего лишь инициирующую роль, тем не менее нельзя отрицать, что они инициировали появление на свет буржуазии, окончательным воплощением которой и является экономическое человечество.
«Капитализм — это как бы безоговорочное вручение себя вещам, но не задумывающееся о последствиях и не видящее ничего за ними. Для обычного капитализма вещь (продукт или производство) не является, как для пуританина, тем, чем он сам становится и хочет стать; если вещь и находится в нем самом, если он и сам есть вещь, то это как Сатана вселяется в душу одержимого, не знающего об этом, или же как одержимый, не ведая того, сам является Сатаной. Самоотречение, которое в кальвинизме было утверждением Бога, являлось своего рода недостижимым идеалом; оно могло быть делом определенных лиц, способных навязывать другим ценности, с которыми они идентифицировались, но в каждом таком случае исключение подтверждало правило».
«Самым значительным изменением в размещении избыточных ресурсов стало их вложение в развитие средств производства; это открыло эру индустриализации и по сей день остается основой капиталистической экономики. То, что называют «накоплением», означает, что много состоятельных индивидов отказались от непроизводительных трат роскошного образа жизни и использовали свои свободные средства на покупку средств производства. Отсюда возможность ускоренного развития и даже, по мере самого развития, обращение части возросших ресурсов на непроизводительные траты.
В конечном счете и само рабочее движение прежде всего связано с распределением богатства по двум противоположным статьям. Что в своей сути означают забастовки, борьба за повышение заработной платы и сокращение рабочего времени? Удовлетворение требований рабочего движения повышает стоимость производства и уменьшает не только долю, отводимую на роскошества предпринимателей, но и средства, направляемые на накопление. Уменьшение рабочего времени на один час, повышение почасовой оплаты, обеспечиваемые ростом ресурсов, отражаются в распределении богатств: если бы рабочий работал больше, а получал меньше, то большая часть капиталисгической прибыли могла бы быть вложена в развитие производительных сил; этот эффект значительно увеличивается и социальным страхованием. Таким образом, рабочее движение и левая, вообще либеральная к трудящимся политика означают прежде всего то, что, в противоположность капитализму, более значительная часть богатства будет направляться на непроизводительные траты».
«В досоветской России экономика имела в основном аграрный характер, ее работа определялась потребностями армии, использование богатств в основном сводилось к расточению и войне. Армия лишь в малой степени пользовалась достижениями промышленности, которые без счета отдаются ей в других странах. Резкий скачок от царизма к коммунизму означал, что направление ресурсов на промышленное перевооружение могло иметь место только при наличии такого стимула, каким является дикая потребность войны. Капиталистическое накопление проходит как бы в тихом заповеднике, защищенном от мощных порывов, которые и пьянят и ужасают; богатый буржуа — это своего рода человек без страха и без страсти. Большевистский лидер, напротив, как и царские помещики, всецело принадлежал к миру страха и страсти. Но, как и капиталист первоначального периода, он выступал против расточительства».
«Ни один прежний экономический строй не мог в такой степени направлять избыточные ресурсы на рост производства средств производства, то есть на рост самой системы. В любой социальной организации, как и в любом живом организме, излишки имеющихся ресурсов делятся между затратами на рост системы и чистыми тратами, бесполезными и для поддержания жизни, и для развития. И вот тот самый народ, который едва не погиб от своей неспособности выделять достаточную часть средств на рост, совершил резкий переворот и уменьшил до минимума ту часть, которая до этого направлялась на роскошь и неподвижность; отныне он живет лишь для непомерного развития своих производительных сил».
«Ограничение потребления отразилось и на селе. Впрочем, «коллективизация» земли — в принципе самая спорная часть осуществленных изменений экономического строя. Не вызывает сомнения, что за нее была заплачена дорогая цена и что это был самый бесчеловечный момент преобразований, вообще никогда не отличавшихся милосердием».
Если трудно представить себе длительное процветание США без массового истребления богатств в форме самолетов, бомб и прочих вооружений, то можно представить себе равноценную гекатомбу и в бескровной форме. Другими словами, если война необходима американской экономике, то это вовсе не значит, что она должна иметь традиционную форму. Легко представить себе пришедший из-за Атлантики нестандартный процесс: конфликт не обязательно должен быть военным, можно взять курс и на масштабное экономическое соревнование, которое будет стоить его инициатору таких же жертв, что и война, которое заставит закладывать в бюджет, сопоставимый с бюджетом военного времени, такие затраты, каких не сможет компенсировать ни одна ожидаемая капиталистическая прибыль. То, что я сказал об инерции западного мира, требует, по крайней мере, одной оговорки: в этом мире не существует ни политического течения (в смысле пропаганды), ни умственного движения, которые бы реагировали. Тем не менее на советское давление отвечают решительно и определенно. План Маршалла является, конечно, изолированной реакцией, но это единственное начинание, которое дает систематический ответ на усиление Кремля. Если противоборствующие силы имеют различную экономическую природу, то они должны начать между собой соревнование в экономической области. План Маршалла — это, пожалуй, единственная реакция Запада на мировую экспансию Советов. Одно из двух: или плохо еще оснащенные в материальном отношении страны будут индустриализованы по советским планам, или же их промышленное перевооружение обеспечат избытки американской промышленности».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-02-05 12:02 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo), Финансы (https://www.livejournal.com/category/finansy), Экономика (https://www.livejournal.com/category/ekonomika).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2020-02-08 11:02 am (UTC)2. А строго говоря, всё это уже было пройдено при РИ, когда ВПК был одним из основных моментов развития экономики. Началось это ещё при Цезаре, а проявлялось ещё при Сулле.
3. Переход к "коммунизму" в России шёл по прежним лекалам мобилизационной экономики, впервые освоенным при Петре Алексеевиче. Проводили специалисты, хорошо знакомые с исторической школой экономики, которая единственно и работает из всех школ. Ничего удивительного. Массовость жертв - следствие чудовищной спрессовки времени и плохого человеческого материала. Исследования времени так по нормальному с тех пор и не ведутся, ибо слишком ненаучны, а сейчас в моде сциентизм.