Шаман Киплинг
Feb. 7th, 2020 03:00 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxOriginally posted by ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
asriyan at Шаман Киплинг
asriyan at Шаман КиплингРусской темы Киплинг избегал почти демонстративно. Средний читатель, кроме несколько упоминаний вскользь в путевых заметках "От моря до моря" да темы русских шпионов в "Киме", пожалуй, больше ничего и не вспомнит… Прямое признание прозвучит только единожды, в стихотворении "Россия – пацифистам" ("Russia To The Pacifists"): "Мы роем могилу нации, столь же великой, как Англия" ("We go to dig a nation's grave as great as England was"). Киплинг был честен с собой, он отдавал себе отчет в своем главном страхе. Истинный имперец, он прекрасно понимал, что несколько самозваных "империй" - это профанация. Империя может быть только одна. Претензии большинства европейских "конкурентов" так же смехотворны, как смехотворна была исчезнувшая уже при жизни Киплинга "Бразильская империя". Но, пока жива Россия, вопрос "кто?" продолжает висеть в воздухе. Однако озвучивает он этот страх только в 1918-ом, когда ему кажется, что страх ушел в прошлое навсегда. Пока же Россия казалась ему сильной и опасной, он старался ее, по возможности, не замечать… За единственным исключением.
Рассказ "Бывший" ("The Man Who Was", 1891) - это, наверное, самый британский рассказ Киплинга. Чего стоит одна только деталь: офицеры полка Белых гусар празднуют победу в поло над офицерами туземного полка, но представитель противников, принц ("the son of a king son"), приходит только к десерту: не существует уровня знатности, которая позволила бы пригласить туземца к обеду… Пересказывать рассказ не буду - он стоит того, чтобы каждый его прочел сам. Такую концентрацию ненависти и абсолютно карикатурной лжи вы мало где встречали.
И именно здесь была впервые озвучена чеканная формула, исчерпывающе описывающая неизменный взгляд англосакса на русского: "Поймите меня правильно, всякий русский - милейший человек, пока не пытается заправить рубашку в штаны (в смысле - пока не пытается выглядеть по-европейски - А.А.). Как азиат он очарователен. И лишь когда настаивает, чтобы к русским относились не как к самому западному из восточных народов, а, напротив, как к самому восточному из западных, превращается в этническое недоразумение, с которым, право, нелегко иметь дело. Он сам никогда не знает, какая сторона его натуры возобладает в следующий миг".
("Let it be clearly understood that the Russian is a delightful person till he tucks in his shirt. As an Oriental he is charming. It is only when he insists upon being treated as the most easterly of western peoples instead of the most westerly of easterns that he becomes a racial anomaly extremely difficult to handle. The host never knows which side of his nature is going to turn up next").
И только через призму прощального стихотворения, через главное признание можно правильно понять эту чеканную формулу. Это не констатация, это заклятье, заговор. Не "русский - азиат" а всего лишь "русский обязан быть, должен стать азиатом, чтобы перестать представлять собой вечную угрозу владычеству англосаксов, превратиться из конкурента в добычу, в ресурс". Другое дело, что, в отличие от Киплинга, сегодняшние англосаксы успешно заклинают сами себя. Они искренне верят в свою мантру. Киплинговская трезвость навсегда осталась в золотом веке Британской империи и в реальный мир уже никогда не вернется.
***
Поводом к написанию "Мировой с Медведем" было предложение Николая Александровича созвать Гаагаскую конференцию для принятия более гуманных правила ведения войн, а также запретить самые бесчеловечные виды оружия. Т.е. стихотворение оказалось, в определенной мере, "вынужденным", своего рода "не могу молчать!" Не исключено, что если бы смог бы, если бы не возник такой вопиющий (с точки зрения Киплинга) повод - то и смолчал бы...
Ежегодно, схватив винтовки, белые люди идут
Маттианским проходом в долины поохотиться там и тут.
Ежегодно сопровождает беспечных белых людей
Матун, ужасный нищий, забинтованный до бровей.
Беззубый, безгубый, безносый, с разбитой речью, без глаз,
Прося у ворот подаянье, бормочет он свой рассказ -
Снова и снова все то же с утра до глубокой тьмы:
«Не заключайте мировой с Медведем, что ходит, как мы».
«Кремень был в моей винтовке, был порох насыпая в ствол
Когда я шел на медведя, на Адам-зада я шел.
Был последним мой взгляд на деревья, был последним на снег мой взгляд,
Когда я шел на медведя полвека тому назад.
Я знал его время и пору, он - мой; и дерзок, и смел,
Он ночью в маисовом поле мой хлеб преспокойно ел.
Я знал его хитрость и силу, он - мой; и тихонько брал
Овец из моей овчарни, пока я крепко спал.
Из каменной пещеры, где гордых сосен ряд,
Тяжелый от обеда, бежал медведь Адам-зад,
Ворча, рыча, бушуя, вдоль голых диких скал.
Два перехода на север - и я его догнал.
Два перехода на север - к концу второго дня
Был мной настигнут Адам-зад, бегущий от меня.
Был заряд у меня в винтовке, был курок заранее взведен
Как человек, надо мною внезапно поднялся он.
Лапы сложив на молитву, чудовищен, страшен, космат,
Как будто меня умоляя, стоял медведь Адам-зад.
Я взглянул на тяжелое брюхо, и мне показался теперь
Каким-то ужасно жалким громадный, молящий зверь.
Чудесной жалостью тронут, не выстрелил я... С тех пор
Я не смотрел на женщин, с друзьями не вел разговор.
Подходил он все ближе и ближе, умоляющ, жалок и стар,
От лба и до подбородка распорол мне лицо удар...
Внезапно, безмолвно, дико железною лапой смят,
Перед ним я упал, безликий, полвека тому назад.
Я слышал его ворчанье, я слышал хруст ветвей,
Он темным годам оставил меня и жалости людей.
С ружьями новой системы идете вы, господа,
Я щупал, как их заряжают, они попадают всегда.
Удача - винтовкам белых, они приносят смерть,
Заплатите, и я покажу вам, что может сделать Медведь.
Мясо, как головешка, в морщинах, в шрамах, в узлах –
Матун, ужасный нищий, угощает на совесть и страх.
«Заберитесь в полдень в кустарник, его подымите там, -
Пусть он бушует и злится, идите за ним по пятам!
(Заплатите - надену повязку.) Наступает страшный миг,
Когда на дыбы он встанет, шатаясь, словно старик,
Когда на дыбы он встанет, человек и зверь зараз,
Когда он прикроет ярость и злобу свинячьих глаз,
Когда он сложит лапы, с поникшей головой.
Вот это минута смерти, минута Мировой».
Беззубый, безгубый, безносый, прося прохожих подать,
Матун, ужасный нищий, повторяет все то же опять.
Зажав меж колен винтовки, руки держа над огнем,
Беспечные белые люди заняты завтрашним днем.
Снова и снова все то же твердит он до поздней тьмы:
«Не заключайте мировой с Медведем, что ходит, как мы».
***
С пониманием у британцев все прекрасно. Это вообще главное умение социального паразита - мгновенное инстинктивное понимание природы человека или общества. Мой любимый пример - Тойнби, абсолютно третьесортный мыслитель, едва на четверть усвоивший мысли Шпенглера и косноязычно пересказавший то, что смог понять, на английский, потеряв в пересказе еще больше, чем при чтении... Его провозгласили великим историком за неимением лучшего, как это и водится у британцев - точно так же "выдающимся военным мыслителем и теоретиком" сделался неплохой историк, отставной "пехотный капитан на полставки" (да, была у англичан такая практика службы) Лиддл-Гарт... Но тот же Тойнби предстает невероятно зорким и точным в книге "Пережитое. Мои встречи". Его лаконичная характеристика Индии - "государство вестернизированных брахманов" - стала для меня главным ключем к пониманию происходящих там процессов - абсолютно невозможному без такого ключа... Другое дело, что британское понимание оглашается только в случае, если это выгодно или хотя бы безразлично. В противном случае англичане поголовно будут отстаивать в публичном пространстве очевидную для них самих ложь. Почитайте, например, "Англо-бурскую войну" Конан-Дойла - первое в истории проявление политпиара. У меня где-то был довольно подробный текст об этой книге - но сейчас уже не вспомнить, где... Взвалив на себя абсолютно невыполнимую, казалось бы, задачу - отрицание зверств британской армии в этой позорной войне - Конан-Дойл справляется с поставленной задачей совершенно блистательно. Причем он был прекрасно информирован о реально положении дел - он ведь практически всю войну провел в качестве военного врача. Но он именно таким образом понимал свое служение Империи - и потом не только опубликовал, но и активно распространял книгу исключительно за свой счет... Империя, впрочем, достойно оценило его действия - именно за эту книгу и усилия по ее популяризации он и был удостоен рыцарского звания. Просто надо всегда помнить, что подлинном списке британских добродетелей нет никакого намека на этику.
***
Путевые заметки Куракина – удивительное чтение. Он первый достиг той оптимальной дистанции во взгляде на европейские обычаи, которая потом из всех пишущих давалась только зрелому Пушкину и Тютчеву – заинтересованная отстраненность, основанная на глубоком понимании культурной чужеродности. Интонация британского офицера, описывающего забавные обычаи маори. "Хозяин дискурса".
К сожалению, российский мейнстрим изъяснялся исключительно женским, виктимным голосом.
От бескорыстной и безответной любви крепостной к жестокому барину, к которой и сводится все раоссийское «западничество», от Чаадаева до сегодняшних либералов, и до «антизападнического» обиженного визга отвергнутой любовницы, за которым всегда звучит не особо и скрываемая готовность все простить, стоит только изменщику сменить гнев на милость: «последний раз на братский пир сзывает варварская лира».
В глубине всегда неизменное цветаевское «мой милый, что тебе я сделала».
***
Мало кто сегодня понимает, что культурное значение Гумилева неизмеримо шире собственно поэзии. Сословное чувство отбито напрочь – поэтому, максимум, что различает современный взгляд – это героический миф об интеллигентном юноше, переплавившем себя в воина и первооткрывателя. "Легенда о Мисиме", русская редакция, на полвека раньше японской.
В действительности же Гумилев произвел чудо не только с собственной жизнью, но с самой природой литературы. К концу XIX века русская литература представляла собой странное зрелище. Несколько раньше здесь вызревала трансформация культуры, сравнимая только с японской же городской культурной революцией эпохи Гэнроку. Но беглые поповичи, интеллигенты-разночинцы, невероятно быстро затоптали литературу всех других сословий, памятниками несбывшемуся остались одинокие фигуры, наподобие Алексея Кольцова или Александра Островского. Неслучившившиеся жанры крестьянского, мещанского, купеческого искусства так навсегда и закостенели в зачаточном состоянии "народных промыслов".
В интеллигентской же литературе и поздние графы Толстые, и крестьяне Клюев с Есениным оставались причудливыми, экзотическими, но вполне себе "интеллигентами". Арьергардный бой уходящей дворянской литературы – гениальный проект братьев Жемчужниковых и Алексея Толстого – так и остался непонятым и непрочитанным. Козьма Прутков - абсолютно точный усредненный портрет "писателя-интеллигента" – хранится в отделе "юмора"... Но урок Ивана Панаева подсознательно усвоили все – ценности провозглашаешь чуть не в тон, пьешь (хотя бы временами) не в той тусовке – и останешься в истории литературы в примечаниях к Некрасову, хотя все должно было обстоять ровно наоборот. И к появлению Гумилева море интеллигентской литературы уже затопило все пространство – озлобленный Сухово-Кобылин был "не в счет", а партизанящий в интеллигентском тылу Чехов очень уж хорошо маскировался...
Гумилев показал России чудо возрождения уже похороненной литературной традиции. Его поэзия не была «героической» – это к Мисиме. Она просто была дворянской. И только пример Гумилева позволяет надеяться, что чудо может повториться. И с литературой других сословий – тоже.
Из личного же – мой собственный счет к ранним большевикам достаточно велик. Но одно из первых мест в нем занимает тот невыносимый факт, что нам никогда не прочитать полной «Поэмы начала», только перечитывать «Дракона», и гадать, и сожалеть… И еще подростком, встречая в биографиях пламенных революционеров дату смерти «1937», я удовлетворенно кивал. «Это вам и за Гумилева».
Рассказ "Бывший" ("The Man Who Was", 1891) - это, наверное, самый британский рассказ Киплинга. Чего стоит одна только деталь: офицеры полка Белых гусар празднуют победу в поло над офицерами туземного полка, но представитель противников, принц ("the son of a king son"), приходит только к десерту: не существует уровня знатности, которая позволила бы пригласить туземца к обеду… Пересказывать рассказ не буду - он стоит того, чтобы каждый его прочел сам. Такую концентрацию ненависти и абсолютно карикатурной лжи вы мало где встречали.
И именно здесь была впервые озвучена чеканная формула, исчерпывающе описывающая неизменный взгляд англосакса на русского: "Поймите меня правильно, всякий русский - милейший человек, пока не пытается заправить рубашку в штаны (в смысле - пока не пытается выглядеть по-европейски - А.А.). Как азиат он очарователен. И лишь когда настаивает, чтобы к русским относились не как к самому западному из восточных народов, а, напротив, как к самому восточному из западных, превращается в этническое недоразумение, с которым, право, нелегко иметь дело. Он сам никогда не знает, какая сторона его натуры возобладает в следующий миг".
("Let it be clearly understood that the Russian is a delightful person till he tucks in his shirt. As an Oriental he is charming. It is only when he insists upon being treated as the most easterly of western peoples instead of the most westerly of easterns that he becomes a racial anomaly extremely difficult to handle. The host never knows which side of his nature is going to turn up next").
И только через призму прощального стихотворения, через главное признание можно правильно понять эту чеканную формулу. Это не констатация, это заклятье, заговор. Не "русский - азиат" а всего лишь "русский обязан быть, должен стать азиатом, чтобы перестать представлять собой вечную угрозу владычеству англосаксов, превратиться из конкурента в добычу, в ресурс". Другое дело, что, в отличие от Киплинга, сегодняшние англосаксы успешно заклинают сами себя. Они искренне верят в свою мантру. Киплинговская трезвость навсегда осталась в золотом веке Британской империи и в реальный мир уже никогда не вернется.
***
Поводом к написанию "Мировой с Медведем" было предложение Николая Александровича созвать Гаагаскую конференцию для принятия более гуманных правила ведения войн, а также запретить самые бесчеловечные виды оружия. Т.е. стихотворение оказалось, в определенной мере, "вынужденным", своего рода "не могу молчать!" Не исключено, что если бы смог бы, если бы не возник такой вопиющий (с точки зрения Киплинга) повод - то и смолчал бы...
Ежегодно, схватив винтовки, белые люди идут
Маттианским проходом в долины поохотиться там и тут.
Ежегодно сопровождает беспечных белых людей
Матун, ужасный нищий, забинтованный до бровей.
Беззубый, безгубый, безносый, с разбитой речью, без глаз,
Прося у ворот подаянье, бормочет он свой рассказ -
Снова и снова все то же с утра до глубокой тьмы:
«Не заключайте мировой с Медведем, что ходит, как мы».
«Кремень был в моей винтовке, был порох насыпая в ствол
Когда я шел на медведя, на Адам-зада я шел.
Был последним мой взгляд на деревья, был последним на снег мой взгляд,
Когда я шел на медведя полвека тому назад.
Я знал его время и пору, он - мой; и дерзок, и смел,
Он ночью в маисовом поле мой хлеб преспокойно ел.
Я знал его хитрость и силу, он - мой; и тихонько брал
Овец из моей овчарни, пока я крепко спал.
Из каменной пещеры, где гордых сосен ряд,
Тяжелый от обеда, бежал медведь Адам-зад,
Ворча, рыча, бушуя, вдоль голых диких скал.
Два перехода на север - и я его догнал.
Два перехода на север - к концу второго дня
Был мной настигнут Адам-зад, бегущий от меня.
Был заряд у меня в винтовке, был курок заранее взведен
Как человек, надо мною внезапно поднялся он.
Лапы сложив на молитву, чудовищен, страшен, космат,
Как будто меня умоляя, стоял медведь Адам-зад.
Я взглянул на тяжелое брюхо, и мне показался теперь
Каким-то ужасно жалким громадный, молящий зверь.
Чудесной жалостью тронут, не выстрелил я... С тех пор
Я не смотрел на женщин, с друзьями не вел разговор.
Подходил он все ближе и ближе, умоляющ, жалок и стар,
От лба и до подбородка распорол мне лицо удар...
Внезапно, безмолвно, дико железною лапой смят,
Перед ним я упал, безликий, полвека тому назад.
Я слышал его ворчанье, я слышал хруст ветвей,
Он темным годам оставил меня и жалости людей.
С ружьями новой системы идете вы, господа,
Я щупал, как их заряжают, они попадают всегда.
Удача - винтовкам белых, они приносят смерть,
Заплатите, и я покажу вам, что может сделать Медведь.
Мясо, как головешка, в морщинах, в шрамах, в узлах –
Матун, ужасный нищий, угощает на совесть и страх.
«Заберитесь в полдень в кустарник, его подымите там, -
Пусть он бушует и злится, идите за ним по пятам!
(Заплатите - надену повязку.) Наступает страшный миг,
Когда на дыбы он встанет, шатаясь, словно старик,
Когда на дыбы он встанет, человек и зверь зараз,
Когда он прикроет ярость и злобу свинячьих глаз,
Когда он сложит лапы, с поникшей головой.
Вот это минута смерти, минута Мировой».
Беззубый, безгубый, безносый, прося прохожих подать,
Матун, ужасный нищий, повторяет все то же опять.
Зажав меж колен винтовки, руки держа над огнем,
Беспечные белые люди заняты завтрашним днем.
Снова и снова все то же твердит он до поздней тьмы:
«Не заключайте мировой с Медведем, что ходит, как мы».
***
С пониманием у британцев все прекрасно. Это вообще главное умение социального паразита - мгновенное инстинктивное понимание природы человека или общества. Мой любимый пример - Тойнби, абсолютно третьесортный мыслитель, едва на четверть усвоивший мысли Шпенглера и косноязычно пересказавший то, что смог понять, на английский, потеряв в пересказе еще больше, чем при чтении... Его провозгласили великим историком за неимением лучшего, как это и водится у британцев - точно так же "выдающимся военным мыслителем и теоретиком" сделался неплохой историк, отставной "пехотный капитан на полставки" (да, была у англичан такая практика службы) Лиддл-Гарт... Но тот же Тойнби предстает невероятно зорким и точным в книге "Пережитое. Мои встречи". Его лаконичная характеристика Индии - "государство вестернизированных брахманов" - стала для меня главным ключем к пониманию происходящих там процессов - абсолютно невозможному без такого ключа... Другое дело, что британское понимание оглашается только в случае, если это выгодно или хотя бы безразлично. В противном случае англичане поголовно будут отстаивать в публичном пространстве очевидную для них самих ложь. Почитайте, например, "Англо-бурскую войну" Конан-Дойла - первое в истории проявление политпиара. У меня где-то был довольно подробный текст об этой книге - но сейчас уже не вспомнить, где... Взвалив на себя абсолютно невыполнимую, казалось бы, задачу - отрицание зверств британской армии в этой позорной войне - Конан-Дойл справляется с поставленной задачей совершенно блистательно. Причем он был прекрасно информирован о реально положении дел - он ведь практически всю войну провел в качестве военного врача. Но он именно таким образом понимал свое служение Империи - и потом не только опубликовал, но и активно распространял книгу исключительно за свой счет... Империя, впрочем, достойно оценило его действия - именно за эту книгу и усилия по ее популяризации он и был удостоен рыцарского звания. Просто надо всегда помнить, что подлинном списке британских добродетелей нет никакого намека на этику.
***
Путевые заметки Куракина – удивительное чтение. Он первый достиг той оптимальной дистанции во взгляде на европейские обычаи, которая потом из всех пишущих давалась только зрелому Пушкину и Тютчеву – заинтересованная отстраненность, основанная на глубоком понимании культурной чужеродности. Интонация британского офицера, описывающего забавные обычаи маори. "Хозяин дискурса".
К сожалению, российский мейнстрим изъяснялся исключительно женским, виктимным голосом.
От бескорыстной и безответной любви крепостной к жестокому барину, к которой и сводится все раоссийское «западничество», от Чаадаева до сегодняшних либералов, и до «антизападнического» обиженного визга отвергнутой любовницы, за которым всегда звучит не особо и скрываемая готовность все простить, стоит только изменщику сменить гнев на милость: «последний раз на братский пир сзывает варварская лира».
В глубине всегда неизменное цветаевское «мой милый, что тебе я сделала».
***
Мало кто сегодня понимает, что культурное значение Гумилева неизмеримо шире собственно поэзии. Сословное чувство отбито напрочь – поэтому, максимум, что различает современный взгляд – это героический миф об интеллигентном юноше, переплавившем себя в воина и первооткрывателя. "Легенда о Мисиме", русская редакция, на полвека раньше японской.
В действительности же Гумилев произвел чудо не только с собственной жизнью, но с самой природой литературы. К концу XIX века русская литература представляла собой странное зрелище. Несколько раньше здесь вызревала трансформация культуры, сравнимая только с японской же городской культурной революцией эпохи Гэнроку. Но беглые поповичи, интеллигенты-разночинцы, невероятно быстро затоптали литературу всех других сословий, памятниками несбывшемуся остались одинокие фигуры, наподобие Алексея Кольцова или Александра Островского. Неслучившившиеся жанры крестьянского, мещанского, купеческого искусства так навсегда и закостенели в зачаточном состоянии "народных промыслов".
В интеллигентской же литературе и поздние графы Толстые, и крестьяне Клюев с Есениным оставались причудливыми, экзотическими, но вполне себе "интеллигентами". Арьергардный бой уходящей дворянской литературы – гениальный проект братьев Жемчужниковых и Алексея Толстого – так и остался непонятым и непрочитанным. Козьма Прутков - абсолютно точный усредненный портрет "писателя-интеллигента" – хранится в отделе "юмора"... Но урок Ивана Панаева подсознательно усвоили все – ценности провозглашаешь чуть не в тон, пьешь (хотя бы временами) не в той тусовке – и останешься в истории литературы в примечаниях к Некрасову, хотя все должно было обстоять ровно наоборот. И к появлению Гумилева море интеллигентской литературы уже затопило все пространство – озлобленный Сухово-Кобылин был "не в счет", а партизанящий в интеллигентском тылу Чехов очень уж хорошо маскировался...
Гумилев показал России чудо возрождения уже похороненной литературной традиции. Его поэзия не была «героической» – это к Мисиме. Она просто была дворянской. И только пример Гумилева позволяет надеяться, что чудо может повториться. И с литературой других сословий – тоже.
Из личного же – мой собственный счет к ранним большевикам достаточно велик. Но одно из первых мест в нем занимает тот невыносимый факт, что нам никогда не прочитать полной «Поэмы начала», только перечитывать «Дракона», и гадать, и сожалеть… И еще подростком, встречая в биографиях пламенных революционеров дату смерти «1937», я удовлетворенно кивал. «Это вам и за Гумилева».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-02-07 12:00 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Литература (https://www.livejournal.com/category/literatura).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2020-02-07 04:52 pm (UTC)no subject
Date: 2023-10-03 04:02 am (UTC)какой позор
вроде весь такой интеллигентный, начитанный... но увидел "англосакс" и захотелось руки вымыть. Спасибо еще "наглосакс" не написал
ПОЗОР