![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Года полтора назад моя подруга, известная шведская журналистка Кайса Экис Экман, съездила на несколько дней в Москву. «Это полностью хипстерский мир, — рассказала она мне. — Город велосипедистов, латте с овсяным молоком, местные дизайнеры, люди с рюкзаками Kånken, повсюду лесбийские пары, курить запрещено везде, даже на открытом воздухе. Все как в Стокгольме, только больше!» Я тогда подумал, что она не заметила главного: пульсирующей, перехлестывающей через край энергии. А когда вернулся, с изумлением заметил, что этой энергии действительно нет. В центре Москвы восторжествовала интернациональная культура среднего класса с его любовью к велосипедам, уличным променадам, барбершопам и прочей милоте." Алексей Сахнин.
"Выросшая из 1990-х Москва, которая в общих чертах сохраняла свой облик до начала 2010-х годов, была городом рыночного хаоса. Все торговали всем и где ни попадя. Рядом с шедевром архитектуры можно было купить хот-дог или пачку сигарет, и каждый свободный метр пространства употреблялся для всей этой коммерческой самодеятельности. Отсюда и хаос рекламных баннеров, и паутина проводов, которые закрывали собой исторический облик города. Но само городское пространство оставалось общественным, им пользовались все подряд. В десятые место свободных парковок заняла упорядоченная аренда машино-мест у города. Выяснилось, что выгоднее убрать безобразные ларьки с шаурмой и пластиковые павильоны с колготками и парфюмом из центра. Теперь вместо десятка таких точек существует один дорогой бутик или ресторан, способный оплачивать высокую аренду, которая отбивается за счет того, что выросла привлекательность улиц для пеших прогулок. Велосипедные дорожки потеснили автомобили, и это тоже повысило посещаемость кафе и размер среднего чека. Городское пространство обрело товарную стоимость, при которой важен уже не только квадратный метр, но и то, где он расположен.
Социологи называют это коммодификацией, то есть превращением в товар того, что прежде им не являлось. В Москве конца десятых таким товаром стала не просто близость к центру, но и городской пейзаж, красота церквей и особняков, построенных столетия назад. И у этой трансформации есть собственная логика. Например, она ведет к джентрификации города, когда части жителей становится не по карману жить в престижных районах, а социальная демография структурируется вслед за пирамидой экономического неравенства. И если уйти из засасывающего московского центра на окраины, то легко ощутить оборотную сторону этого процесса.
Стокгольм — город глубокой сегрегации. В районе Ринкебю, который называют маленьким Могадишо, трудно встретить не то что человека европейской внешности, но порой и просто кого-нибудь в западной одежде. А в соседней Спонге, застроенной коттеджами преуспевающего среднего класса, глаза режет от обилия блондинов. Районы города складываются в разноцветный пазл социального неравенства. Если ехать из привилегированного района Дандерюд на севере Стокгольма, где живут представители элиты и верхушки среднего класса, в эмигрантский район Ворберг на юге города, где велики показатели безработицы и преступности, то с каждой станцией метро средняя ожидаемая продолжительность жизни будет падать на полгода. Я тысячу раз рассказывал шведским друзьям, что Москва благодаря советскому наследию избавлена от этой логики гетто. Но вот я дома, и целые кварталы новых «человейников» где-нибудь в Жулебино или в Саларьево с заслоняющей небо «шанхайской» застройкой убеждают в том, что я был неправ. Российская столица следует глобальным трендам, пожалуй, даже более точно и рельефно, чем сонные города Западной Европы.
Миры джентрифицированного, уютного и во всех смыслах «упакованного» центра и циклопических сооружений в лавкрафтовском стиле на окраинах соединены сетями «платформенной экономики». Это первое, что бросается в глаза по приезде в Москву из Европы: всюду невероятное обилие онлайн-такси и служб доставки еды. В таком количестве их нет нигде.
В нулевых большинство моих сверстников рассчитывали на плавные карьеры в бесконечных офисах. И они были правы. Выросшим из хаоса 1990-х корпорациям нужны были менеджеры и технократы. Но теперь эта «революция менеджеров» в прошлом. Пробиться наверх для человека из низов стало если не невозможным, то крайне проблематичным. И вот тысячи людей оказались одеты в униформу курьеров, приговорены к неустойчивой, временной и ненадежной занятости, которая, словно якорь, держит их на дне общества.
И важно здесь даже не только абсолютное измерение богатства и бедности, но их относительные величины. «В этом городе чувствуешь себя невероятно бедным, — жалуется приехавшая из Питера айтишница Алена Осадченко. — Это при том, что мы с мужем работаем в крупной компании и получаем каждый зарплату больше ста тысяч, которая у нас считалась бы суперуспехом. Но тут вокруг все слишком шикарно. Контрасты слишком велики. Богатые здесь богаче, а бедные — беднее».
Согласно докладу «Глобальные риски 2019», подготовленному к прошлогоднему Давосскому форуму, только с 1990 по 2013 год число случаев диагностированной клинической депрессии выросло на 54%, а тревожных расстройств — на 42%. Причем самыми быстрыми темпами растет депрессия и тревожность среди молодого и среднего поколений. Москва и здесь идет в ногу со всем миром: ключевыми словами в соцсетях в последние годы стали «депрессия» и «проработка травмы». Бунтарские проявления социального недовольства, прежде находившие выражение в деструктивном поведении, сегодня сублимируются в подавленную замкнутость."
Московский психолог Ольга Гуманова, например, рассказывает, что среди ее клиентов появилось довольно много людей, сделавших осознанный выбор в пользу одиночества. «Если раньше существовала накатанная схема, согласно которой личная жизнь и отношения являлись необходимым элементом существования, то теперь многие задумываются, а нужны ли им отношения как таковые, — говорит она. — Мир сильно изменился. Семья перестала быть обязательной жизненной ценностью. Выяснилось, что для одиночек жизнь даже более вариабельна».
А поскольку в близости вообще много рисков, близкий человек может больно ранить, многие испытывают «страх привязанности». И люди сознательно отказываются от рискованных эмоциональных инвестиций. Прежде такой выбор был практически недоступен. «Человеку приходилось ходить на “проклятую” работу и общаться с “мерзкими людишками”, — иронизирует Ольга. — А это создавало предпосылки для возникновения отношений, в том числе и интимных. Сама жизнь прижимала людей друг к другу. Сегодня стремительный рост удаленной и неустойчивой занятости, в том числе и “платформенной”, создает предпосылки для выбора в пользу одиночества. Возникает логика “эмоционального капитализма”, в рамках которой кризис сопровождается дефицитом инвестиций».
В некоторых городах США несколько лет назад городские сети Wi-Fi создавались с помощью бездомных, которых снабжали роутерами. Передвигаясь по городу в поисках еды и пивных бутылок, они разносили сигнал сети для хипстеров и представителей среднего класса, которые платили за пользование интернетом символические взносы. Даже парии общества таким образом включались в бесконечный процесс капиталистического производства. Общество отказывало им в жилье и работе, но использовало в качестве живых, но недорогих антенн.
В сегодняшней Москве невидимая рука рынка обладает не меньшей мощью и проникает даже в самые заповедные области человеческого существования, превращая их в товар и подчиняя логике накопления. Джентрификация превратила московский центр в триумф уюта и благоустройства, сублимировав на окраинах безликие циклопические «человейники», воспроизведя в географии города пирамиду социального неравенства. Молодежные банды в спальных районах распались, потому что их участники надели желтые и зеленые костюмы курьеров. Законы рынка проникли даже в сферу эмоционального, сделав интимный опыт нерентабельным для тысяч людей. Люди, сведенные к нолям и единичкам в громадных неравенствах этого великого города, послушно носят униформу своих социальных ролей и все реже позволяют себе бунт. Некогда фантастический ритм столицы, которая, согласно известной поговорке never sleeps, стал гораздо более глухим и мерным.
Ничего, как известно, не бывает бесконечным. Логика рынка, которая определяла развитие Москвы, как и тысяч других городов на планете, последние 30 лет тоже имеет свои пределы. Все превратилось в товар — красота старинных церквей, свободное время горожан, их личные данные и эмоциональная жизнь. Тем опаснее становится кризис перепроизводства, в рыночной экономике неизбежный. Коммодификация на фоне экономической стагнации не просто вызывает растущую депрессию и подавленность, она заставляет искать альтернативу.
И по Москве распространяется мода на мировоззренческие поиски. На протяжении почти всех десятых годов как грибы здесь росли лектории, интеллектуальные клубы, исторические экскурсии и научно-популярные комьюнити. Когда я уезжал, было невозможно себе представить, что молодежь будет забивать собой до отказа актовый зал ДК ЗИЛ, только чтобы послушать лекцию, скажем, о нелинеарной истории или о вендской биоте."
"Выросшая из 1990-х Москва, которая в общих чертах сохраняла свой облик до начала 2010-х годов, была городом рыночного хаоса. Все торговали всем и где ни попадя. Рядом с шедевром архитектуры можно было купить хот-дог или пачку сигарет, и каждый свободный метр пространства употреблялся для всей этой коммерческой самодеятельности. Отсюда и хаос рекламных баннеров, и паутина проводов, которые закрывали собой исторический облик города. Но само городское пространство оставалось общественным, им пользовались все подряд. В десятые место свободных парковок заняла упорядоченная аренда машино-мест у города. Выяснилось, что выгоднее убрать безобразные ларьки с шаурмой и пластиковые павильоны с колготками и парфюмом из центра. Теперь вместо десятка таких точек существует один дорогой бутик или ресторан, способный оплачивать высокую аренду, которая отбивается за счет того, что выросла привлекательность улиц для пеших прогулок. Велосипедные дорожки потеснили автомобили, и это тоже повысило посещаемость кафе и размер среднего чека. Городское пространство обрело товарную стоимость, при которой важен уже не только квадратный метр, но и то, где он расположен.
Социологи называют это коммодификацией, то есть превращением в товар того, что прежде им не являлось. В Москве конца десятых таким товаром стала не просто близость к центру, но и городской пейзаж, красота церквей и особняков, построенных столетия назад. И у этой трансформации есть собственная логика. Например, она ведет к джентрификации города, когда части жителей становится не по карману жить в престижных районах, а социальная демография структурируется вслед за пирамидой экономического неравенства. И если уйти из засасывающего московского центра на окраины, то легко ощутить оборотную сторону этого процесса.
Стокгольм — город глубокой сегрегации. В районе Ринкебю, который называют маленьким Могадишо, трудно встретить не то что человека европейской внешности, но порой и просто кого-нибудь в западной одежде. А в соседней Спонге, застроенной коттеджами преуспевающего среднего класса, глаза режет от обилия блондинов. Районы города складываются в разноцветный пазл социального неравенства. Если ехать из привилегированного района Дандерюд на севере Стокгольма, где живут представители элиты и верхушки среднего класса, в эмигрантский район Ворберг на юге города, где велики показатели безработицы и преступности, то с каждой станцией метро средняя ожидаемая продолжительность жизни будет падать на полгода. Я тысячу раз рассказывал шведским друзьям, что Москва благодаря советскому наследию избавлена от этой логики гетто. Но вот я дома, и целые кварталы новых «человейников» где-нибудь в Жулебино или в Саларьево с заслоняющей небо «шанхайской» застройкой убеждают в том, что я был неправ. Российская столица следует глобальным трендам, пожалуй, даже более точно и рельефно, чем сонные города Западной Европы.
Миры джентрифицированного, уютного и во всех смыслах «упакованного» центра и циклопических сооружений в лавкрафтовском стиле на окраинах соединены сетями «платформенной экономики». Это первое, что бросается в глаза по приезде в Москву из Европы: всюду невероятное обилие онлайн-такси и служб доставки еды. В таком количестве их нет нигде.
В нулевых большинство моих сверстников рассчитывали на плавные карьеры в бесконечных офисах. И они были правы. Выросшим из хаоса 1990-х корпорациям нужны были менеджеры и технократы. Но теперь эта «революция менеджеров» в прошлом. Пробиться наверх для человека из низов стало если не невозможным, то крайне проблематичным. И вот тысячи людей оказались одеты в униформу курьеров, приговорены к неустойчивой, временной и ненадежной занятости, которая, словно якорь, держит их на дне общества.
И важно здесь даже не только абсолютное измерение богатства и бедности, но их относительные величины. «В этом городе чувствуешь себя невероятно бедным, — жалуется приехавшая из Питера айтишница Алена Осадченко. — Это при том, что мы с мужем работаем в крупной компании и получаем каждый зарплату больше ста тысяч, которая у нас считалась бы суперуспехом. Но тут вокруг все слишком шикарно. Контрасты слишком велики. Богатые здесь богаче, а бедные — беднее».
Согласно докладу «Глобальные риски 2019», подготовленному к прошлогоднему Давосскому форуму, только с 1990 по 2013 год число случаев диагностированной клинической депрессии выросло на 54%, а тревожных расстройств — на 42%. Причем самыми быстрыми темпами растет депрессия и тревожность среди молодого и среднего поколений. Москва и здесь идет в ногу со всем миром: ключевыми словами в соцсетях в последние годы стали «депрессия» и «проработка травмы». Бунтарские проявления социального недовольства, прежде находившие выражение в деструктивном поведении, сегодня сублимируются в подавленную замкнутость."
Московский психолог Ольга Гуманова, например, рассказывает, что среди ее клиентов появилось довольно много людей, сделавших осознанный выбор в пользу одиночества. «Если раньше существовала накатанная схема, согласно которой личная жизнь и отношения являлись необходимым элементом существования, то теперь многие задумываются, а нужны ли им отношения как таковые, — говорит она. — Мир сильно изменился. Семья перестала быть обязательной жизненной ценностью. Выяснилось, что для одиночек жизнь даже более вариабельна».
А поскольку в близости вообще много рисков, близкий человек может больно ранить, многие испытывают «страх привязанности». И люди сознательно отказываются от рискованных эмоциональных инвестиций. Прежде такой выбор был практически недоступен. «Человеку приходилось ходить на “проклятую” работу и общаться с “мерзкими людишками”, — иронизирует Ольга. — А это создавало предпосылки для возникновения отношений, в том числе и интимных. Сама жизнь прижимала людей друг к другу. Сегодня стремительный рост удаленной и неустойчивой занятости, в том числе и “платформенной”, создает предпосылки для выбора в пользу одиночества. Возникает логика “эмоционального капитализма”, в рамках которой кризис сопровождается дефицитом инвестиций».
В некоторых городах США несколько лет назад городские сети Wi-Fi создавались с помощью бездомных, которых снабжали роутерами. Передвигаясь по городу в поисках еды и пивных бутылок, они разносили сигнал сети для хипстеров и представителей среднего класса, которые платили за пользование интернетом символические взносы. Даже парии общества таким образом включались в бесконечный процесс капиталистического производства. Общество отказывало им в жилье и работе, но использовало в качестве живых, но недорогих антенн.
В сегодняшней Москве невидимая рука рынка обладает не меньшей мощью и проникает даже в самые заповедные области человеческого существования, превращая их в товар и подчиняя логике накопления. Джентрификация превратила московский центр в триумф уюта и благоустройства, сублимировав на окраинах безликие циклопические «человейники», воспроизведя в географии города пирамиду социального неравенства. Молодежные банды в спальных районах распались, потому что их участники надели желтые и зеленые костюмы курьеров. Законы рынка проникли даже в сферу эмоционального, сделав интимный опыт нерентабельным для тысяч людей. Люди, сведенные к нолям и единичкам в громадных неравенствах этого великого города, послушно носят униформу своих социальных ролей и все реже позволяют себе бунт. Некогда фантастический ритм столицы, которая, согласно известной поговорке never sleeps, стал гораздо более глухим и мерным.
Ничего, как известно, не бывает бесконечным. Логика рынка, которая определяла развитие Москвы, как и тысяч других городов на планете, последние 30 лет тоже имеет свои пределы. Все превратилось в товар — красота старинных церквей, свободное время горожан, их личные данные и эмоциональная жизнь. Тем опаснее становится кризис перепроизводства, в рыночной экономике неизбежный. Коммодификация на фоне экономической стагнации не просто вызывает растущую депрессию и подавленность, она заставляет искать альтернативу.
И по Москве распространяется мода на мировоззренческие поиски. На протяжении почти всех десятых годов как грибы здесь росли лектории, интеллектуальные клубы, исторические экскурсии и научно-популярные комьюнити. Когда я уезжал, было невозможно себе представить, что молодежь будет забивать собой до отказа актовый зал ДК ЗИЛ, только чтобы послушать лекцию, скажем, о нелинеарной истории или о вендской биоте."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-03-04 09:40 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2020-03-05 04:13 am (UTC)no subject
Date: 2020-03-05 06:56 am (UTC)И да, работаю именно без ТК и каких-либо контрактов, про личную жизнь пришлось забыть ещё когда устроился работать на завод 9 лет назад.