Андрей Игнатьев. Интересные заметки 3
Sep. 28th, 2019 02:58 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxКнига "Синдром Вертепа" мне долго не давалась, никак не мог выстроить гипертекст относительно множества частных замечаний и соображений, пока вдруг не понял, что мне надо говорить не о религии вовсе, мне надо говорить о теократии как особой институциональной матрице "политического", потому что социальная функция религии состоит именно в формировании теократий, т.е. структур лидерства и господства, специфическое устройство которых позволяет совладать с пост-революционным социальным распадом.
Всякая теократия, пусть даже "крипто", т.е. камуфлированная под светский политический режим - субститут библейского ковчега, не случайно же глава общины у хлыстов назывался "кормчий", без которого, как известно, не обойтись в открытом море.
Пресловутое ритуальное действо в честь Диониса, дериватом которого принято считать древнюю греческую трагедию, первоначально состояло в том, что какого-то человека приносили в жертву божеству, позднее, тоже по чисто ритуальным соображениям, человека заменили козлом, но все знали, что это жертва заместительная и символическая, оттого-то ещё позднее, когда жертвоприношение выродилось в спектакль, его участники надевали на себя маски с козлиными бородами и рогами.
В книжке "Хроноскоп, или Топография социального признания" на стр. 61 экспонирована зонтичная структура, в центре которой лидер, а на одной из периферийных позиций жертва, что любопытно, издатель почему-то заменил слово "жертва" на "лидер", тем самым справедливо отождествляя обе эти позиции: действительно, Ромул и Рем или Каин и Авель близнецы, строго говоря, неизвестно, кто из них стал лидером, а кто принесён в жертву, это как аверс и реверс, одного без другого не бывает, более того, статус лидера - функция от статуса жертвы.
Что совсем любопытно, аналитик, реконструирующий подобные структуры, поневоле размещает себя в их центре, т.е. действует и мыслит как лидер, по сути дела, это его дублёр.
2 марта. Читая панегирики сегодняшнему знаменитому имениннику, думаю о том, что политический лидер - фигура несамостоятельная, марионетка массовых ожиданий, диспозитив исполнения желаний, которые владеют его "народом", инициатор и промоутер перемен теряет статус, будто его и не было никогда, как только эти желания исполнены.
Лидер всегда искупительная жертва божеству, в просторечии именуемому "История", именно поэтому Моисей не может войти в Землю Обетованную, именно поэтому Нестор Махно умер в нищете и забвении, именно поэтому именинник теперь никто.
Особенность, которая отличает "хроноскоп" от обычных циклических моделей, тем более астрологических, состоит в том, что в данном случае постулировано некое содержательное представление о социальной динамике как последовательности циклов социального признания, которая начинается с инициации проекта, далее продолжается как соучастие в чьём-то лидерстве и завершается как интеграция в элиту, сложившуюся вокруг лидера, двенадцатилетняя метрика и трехчастное разбиение цикла уже вторичны по отношению к этому исходному допущению.
Утопия безгосударственности, будь то политическая доктрина анархизма или мифологема Беловодья, предполагает государство в его простейшей форме договора о патронаже ("крыше") между обладателями "силового ресурса" и хозяйствующими субъектами, именно в таких контекстах складывается, с одной стороны, идеология права на статусную ренту, а с другой - утопия свободного труда.
Дуализм идеологии и утопии существует повсюду, в любом обществе (кроме, разумеется, традиционного, где нет ни того, ни другого), проблема в том, как именно, при посредстве каких эпистемических и социальных механизмов, обеспечивается их баланс: это может быть и обыкновенный "стокгольмский синдром", и эффективные социальные лифты, позволяющие выходцам из "народа" сделать карьеру, и автономия частной жизни, позволяющая дифференцировать соответствующие контексты (где можно, а где не стоит злословить о начальстве), и много чего ещё, чего я сразу не припомню, но в первую очередь это пресловутый "общественный договор", явное или неявное соглашение о "крыше", вынуждающее господ не борзеть, а простой народ держать свои утопии при себе.
Господа борзеют - эрго народ перестает держать утопии при себе= революция?
Скорее, "беспорядки", кризис власти и прочее такое, революция дело тонкое, не так сразу.
В наши дни термин "революция" очень сильно девальвирован, что только так не называют, между тем, это событие исключительно важное и достаточно редкое, а главное - всегда неожиданное, более того - эпистемические или социальные перемены идентифицируют как революцию далеко не сразу и только задним числом.
Идеология и утопия вполне могут рассматриваться как "маска" и "тень" политической идентичности, по этой причине они коррелятивны, одно - зеркальное отображение другого: коммунистическая утопия, например - реверс капиталистической социальной рутины, а утопия рынка, соответственно - реверс традиционного общества.
Катастрофы типа мировой войны, массового нашествия мигрантов или вот пандемии коронавируса прежде всего обнуляют иллюзии, которые обеспечивают баланс между трендами, репрезентирующими идеологию и утопию, именно поэтому они провоцируют революцию.
Идеологию я бы определил как универсальное нормативное определение контекста, в котором находится её субъект, утопия, строго говоря, тоже универсальное нормативное определение контекста, притом того же самого, разница в характере социальных механизмов, обеспечивающих нормативность: для идеологий это механизмы социального контроля, для утопий - механизмы социализации и пресловутого "койноса", т.е. выработки консенсуса.
И утопия, и идеология, конечно, миф, т.е. нарратив, транслирующий предметы веры.
Это, кстати, вполне точка зрения Мангейма, только что не так прямолинейно выраженная, её справедливость если не доказана, то вполне убедительно показана.
Революция прежде всего дезавуирует прежнюю идеологию, а вместе с ней и рассыпает прежнюю властвующую элиту, превращая её в мультитюд индивидов, место прежней идеологии занимает былая утопия, под знамёнами которой собирается новая элита, тогда как новая утопия формируется в конкурентной борьбе между претендентами на этот статус, объединёнными только негативной идентификацией с пост-революционным социальным порядком.
Общим правилом такой смены является чередование детерминированной и стохастической парадигм стратегической рефлексии: утопия рынка, например, вызревает на периферии централизованной плановой экономики и наоборот.
Поразмыслив, вынужден поправить гипотезу, высказанную прежде: раскол общества на сторонников и противников перемен случается не в пред- а в пост-революционный период, отчего, собственно, и начинается гражданская война, в предреволюционный период наблюдается, скорее, эпидемия пограничного синдрома (аномии, то есть), которая, собственно, и провоцирует обрушение институтов.
Сколько могу судить, именно в такой ситуации к "первому лицу" является группа заинтересованных и влиятельных граждан, которые предлагают ему/ей сделать выбор: или отказаться от роли модератора и поддержать одну из сторон конфликта, или уйти в отставку.
Пожалуй, раскол общества наступает даже не в пост-революционный период, а непосредственно в процессе транзита, его основанием служит формирование пограничного синдрома, в частности - проективные идентификации двойника, а вовсе не политический выбор.
Проблема, короче, состоит вовсе не в том, как возможен социальный порядок, т.е. как так получается, что человек ведёт себя правильно, придерживается единых общепринятых норм повседневного действия, про это есть целая наука социология, это в природе человека как zoon politikon, истинная проблема в том, как так получается, что местами и временами человек перестаёт это делать, притом в массовом порядке.
В частности, проблема вовсе не в том, что такое государство, про это множество книг, которые сотни, тысячи и миллионы раз внимательнейшим образом прочитаны, многими даже выучены наизусть, истинная проблема в том, как возможна революция, отчего временами случаются кризисы власти.
Протестанты, староверы, скопцы и прочие "сектанты", возможно, добивались такого успеха в бизнесе прежде всего из-за специфической трудовой мотивации, а также высокого уровня сплочённости в коллективах орденского типа.
Сильно подозреваю, что концепт фаланстера или как там это называлось у Р.Оуэна вырос не из доктрины социализма, а из наблюдений за сектами и мафиозными семьями (которые, говорят, исторически произошли от каких-то древних сект).
Оксана Куропаткина. Это точный факт - Оуэн читал, в частности, Дж. Беллерса, квакерского утописта, который предлагал учредить вместо обычного образования коммуно-трудовое. И наблюдения за прочими сектами, само собой ;-)
Леонид Блехер. Понятно, что любое частичное сообщество в России будет иметь и сплочённость, и мотивацию, по сравнению с обществом, живущем в бесконечности, как большинство народа. И это сразу же становится заметно, если побеседовать со старообрядцами, особенно молодыми. Это совсем другие русские. Совсем. Они всем, кажется, лучше, но ощущения актуальной бесконечности в них нет.
Ну, по крайней мере, мне так показалось.
Андрей Игнатьев. Сублимация. Не зря там так часто целибат, иногда в радикальных формах.
Михаил Шафеев. Ну это типа "диаспор" - свои выручают своих. Смотрите на эффективность тех-же еврейских диаспор в любой стране. Принцип практически тот же - "протаскивание родоплеменных отношений для своих" - ну а для остальных - "законность".
Дмитрий Лисин. Человекоинсектоидность, не в обиду сказать. Есть пчеломатки, трутни, дисциплина труда.
Aleksandr Ignatyev. Один из постулатов «протестантизма»- бог, это творец, созидательный труд богоугоден и приближает людей к творцу.
В этом отличие протестантских течений от мафии и канонической религии.
Шиитская концепция "махди", как и практика мобилизации сторонников, реализованная Жанной д'Арк в контексте англо-французских войн XV века, как и лидерами отечественных крестьянских войн 17 - 18 веков, предполагает, что превращение мультитюда индивидов в "народ" является следствием действий истинного правителя, тогда как актуальный политический лидер или другой перформер только его диспозитив, который обеспечивает появление и трансляцию соответствующего аффекта.
Психоаналитик Р.Лопес Педраза, комментируя эссе Ф.Гарсия Лорки о канте фламенко и корриде, отмечает, что на кульминацию перформанса в обоих случаях зрителями овладевает аффект (duende), который превращает мультитюд индивидов в единое многоголовой существо, в контекстах шоу-бизнеса именуемое "публикой", а в чисто политических "народ", задача перформера, соответственно, в обоих случаях состоит в том, чтобы спровоцировать и потом удерживать этот аффект.
Уместно, видимо, предположить, что в периоды кризиса задача политического лидера состоит прежде всего в достижении этого аффекта, если так, очень может быть, что Гоббс именует Левиафаном именно "народ", а вовсе не государство.
Древнейшая и универсальная политическая философия, из которой, в сущности, исходит Дюркгейм в своей аналитике тотемизма, состоит в том, что любой сколько-нибудь значительный коллектив, превосходящий границы отношений непосредственного родства или персональной ресурсной созависимости (этнос, нация), является результатом объединения индивидов устойчивым общим аффектом солидарности, "предполагаемым обстоятельством" которого является воображаемый правитель, вызывающий этот аффект всегда и удерживающий его сколько угодно долго, символом такого правителя, собственно, и является тотем.
Индивид, способный вызвать такой системообразующий аффект, т.е. превратить скопище перепуганных и деморализованных индивидов в "народ", считается воплощением этого идеального правителя, иудеи называют его "мессия", а мусульмане-шииты "махди", понятно, что на практике такой человек - редкое, даже исключительное явление, реальный политический лидер, как правило, способен творить чудеса солидарности только иногда и на какое-то время, обычно на время и в контекстах предвыборной кампании или какой-нибудь другой чрезвычайной ситуации.
Понятно, что концепт "мессии"/"махди" только экстраполяция этой способности на любые перформативные контексты, включая ситуации терминального кризиса, и что на практике такой статус всегда может оказаться мнимым или даже притворным, именно об этом вопрос, который жители Иерусалима задают Иисусу: ты ли Тот, кого мы ждём, или нам ждать другого?
Древнейшая политическая философия, которую я вспоминал вчера, исходит из предположения, что всякая социальная система возникает как чьё-то персональное лидерство и только затем очень постепенно обрастает структурами, камуфлирующими этот факт, тем не менее, residue, напоминающее об этом факте, остаётся, это фигура "первого лица", главы государства или правительства, например, которая приобретает исключительный статус в ситуациях кризиса.
Гипотеза "пассионарности", которую когда-то выдвинул Л.Н.Гумилёв, представляет собой, пожалуй, наиболее решительную попытку игнорировать этот факт.
Андрей Парибок. Лидерство в корпускулярном подходе, а пасссионарность в волновом.
Первое - от начала Римом правили цари. Второе - пассионарность от какой-то волны ( Гумилев заметает следы и говорит нарочно, что космической) под которую попадают. Правдоподобнее, что волна смысловая (мемы какие-т).
Maxim Fomin. Как говорил И. Сталин (или не он?): у каждой ошибки есть имя, фамилия и отчество. Вот то же самое и про "вспышки пассионарности".
Лабиринт это архитектурная имитация места, даже хронотопа, топография которого мало того, что неизвестна априори, она иррациональна и заведомо непостижима или невероятно сложна, в этот настоящий Лабиринт не входят, там внезапно оказываются, обычно где-нибудь в середине жизни, пробудившись от забытья, и задача состоит в том, чтобы оттуда выбраться, найти выход, иначе смерть.
Обитатели лабиринта делятся на три группы: местные, для которых знакомство с топографией лабиринта - результат их социализации, предполагается их идентичностью и хабитусом, затем, важные гости, у которых всегда есть провожатый из местных, и, наконец, случайные попаданцы из простых, на которых всем плевать.
Танец, о котором рассказывает К.Кереньи в своей книге о лабиринтах - ритуал, имитирующий странствие через Лабиринт, своего рода тренинг на "чувство локтя" и доверие лидеру, помимо которых из пограничных контекстов не выбраться.
Образцовый рассказ о странствии через Лабиринт - эпизод из романа "Приключения Тома Сойера", когда Том и Бекки Тэтчер заблудились в карстовой пещере.
Прихотливая траектория танца в Лабиринте, скорее всего, является следствием попыток лидера обойти трикстера, который ему, в свою очередь, мешает: тупики лабиринта как бы моделируют встречу с трикстером.
Задача трикстера, вероятно, состояла в том, чтобы претендент на социальное амплуа лидера не мог уклониться от инициации, возможно, трикстер отступает, открывая путь к центру Лабиринта, только когда убеждается, что инициант готов пройти свой путь до конца и принести себя в жертву, вот как Индиана Джонс в критически важных эпизодах кинотрилогии.
Совершенно замечательное воплощение Лабиринта экспонировано в повести Стругацких "Пикник на обочине", а затем в фильме Тарковского "Сталкер", у этого лабиринта нет ни устойчивой топографии, ни внятной логики построения, о них приходится судить чисто по факту благополучного продвижения вперёд.
Собственно, трикстер и есть персонификация непонятного, вторгающегося в привычный мир.
То есть, понятно, что ведущему хоровода (танца в лабиринте) ничто реально не препятствует, ни тупики, ни действия трикстера, наоборот, он совершает внезапные повороты, когда чувствует, что движения ведомых превращаются в хабитуальную рутину, но это тот самый поступок, которого добивался бы трикстер от него самого.
Нового у меня немного, но по существу: догадался, что лабиринт моделирует инициатический поединок с трикстером.
То есть, трикстер вовсе не самостоятельная фигура, это коуч, как бы мы сказали сегодня, спарринг-партнёр индивида, претендующего на лидерство, по инициатическому поединку, вероятнее всего, как и хоровод - реликт первоначального воинского культа.
В романе М.А.Булгакова "МиМ" два очевидных трикстера, это Коровьев и Бегемот, а вот инициант совсем не очевиден, это, скорее всего, сам автор, повествователь, вслед за которым читатели романа.
Есть в этой истории какое-то чувство безнадёжности: кто такого не пережил, тем ничего не объяснишь, нет на такое слов.
Юлия Метельская. Мне кажется, в этом романе все главные герои пропускаются через инициационные ритуалы. Только часть проходят испытания и трансформирутся, а часть - нет. В русских сказках и мифах так же. Что касается героев - мастер проходит инициацию через написание романа, Маргарита, становясь ведьмой. Бездомный как раз герой, не прошедший испытание, он просто травмирован, как и Римский и др.
А читатель - через его прочтение, в этом фишка (альтер эго автора, конечно, Бездомный, фигура, которая помещена куда-то в уголок, как на средневековых фресках автопортрет автора).
История какая-то вообще безнадёжная: одни умрут, хотя и будут отомщены, другие, их большинство, ничего не поймут, третьи, до которых что-то дошло, обратятся в полное ничтожество и так проживут свои жизни, в общем, ночь, улица, фонарь, аптека.
Интересно, что в русской литературе истории, воспроизводящие сценарий инициатического поединка, практически отсутствуют, если только у самых ранних советских авторов, тогда как в западной литературе это наиболее популярное сюжетное клише. ("Золотой осёл" Апулея, "Волхв" Джона Фаулза, история с Ирэн Адлер, в викторианской Англии трикстер это обычно женщина). Из русских, пожалуй, "Золотой ключик" Толстого, "Капитанская дочка".
Иван Титаренко. А ведь с русской еще сложнее будет) хотя бы потому, что русская литература до 16 века и ранее, особенно "душеспасительная", всегда подразумевала поединок. Здесь есть некоторый парадокс - как раз западная культура, протестантская, отказывается от инициации и игры по правилам, так как Бог уже определил богатых и бедных. Наоборот, наша культура твердо держится на почти мазохистских убеждениях, что необходима "долгая дорога к счастью", как стояние на камне или сидение на столбе. "Испытания" (например, даже посмертные) это православно-католические идеи. Как пример можно взять подход Билла Гейтса или любого "несистемного" миллиардера в США. Утверждающих, что нет правил, не нужно изучать что-то, надо дерзать.
Джейд Сильвестри. Потому что они - коллективный self-made man, лучший воин племени, изучивший правила игры и выигравший по ним, а мы - пророк-мессия, которому не нужна инициация, высшие силы сами найдут и заставят идти по предначертанному пути, попытка взять свою жизнь под контроль приведет только к болезненной демонстрации бессмысленности и невозможности такого акта, это даже не смирение или смерть, это смирение или смирение.
Я не могу вспомнить тех, кто проходил. Инициация - это момент включения индивида в общество, постановка на определенно место в системе. А пророк - он вне системы, путь героя всегда включает уход из сообщества, чтобы потом туда вернуться извне. У него нет места в системе, поэтому он плохо понимает как она работает, творит странное, ритуалы нарушает, всячески шатает устоявшийся порядок вещей одним своим присутствием. А все его заслуги - от особой отмеченности высшими силами, не его личная заслуга.
Нужно, конечно, понимать, что и жертвоприношение фармака, и практики инициации лидера, и посты, и евхаристия, и статус homo sacer, и концепция истинного правителя, qui est in caelis, и многое другое, что предписывает религия - только ритуалы, спектакль, дискурс, который моделирует какое-то реальное, критически важное и притом типовое развитие событий, иногда моделирует до полной неразличимости искусства и полной гибели всерьёз, тем не менее.
Исходное допущение, определяющее рациональность массовых опросов, маркетинговых фокус-групп и прочей теперешней социологической рутины, состоит прежде всего в том, что респонденты знают о реальности что-то такое, чего не знает исследователь, это, однако, верно только в стационарных контекстах, в периоды кризиса респондент, как правило, воспроизводит стереотипы уходящей культуры.
Нетрудно также заметить, что указанное допущение воспроизводит чисто колониальный тип отношений между исследователем и респондентом, т.е. валидно только при условии, что исследователь воспринимается как представитель "властей предержащих", а респондент им лоялен, оттого готов информировать, как на самом деле.
Собственно, я не сказал ничего такого, чего полевые антропологи не знают уже добрых полвека.
Самая большая глупость, какую я когда-либо читал или слышал, это утверждение, будто молодые не такие, как их родители, будто они совсем другие.
Собственно, в России, с тех пор, как это государство возникло при Иване IV и оформилось при Петре I, всегда существовал и продолжает существовать раскол элит на "западников" и "почвенников", "теневиков" и "силовиков", а также "регионалов" и "центровых", этот перманентный многомерный раскол, собственно, и является причиной революций, время от времени обрушивающих тутошние политические режимы.
Какой-то серьёзный раскол элит имел место в 1996 году и обусловил смену "первого лица", не менее серьёзный раскол наметился к 2010 году и вынудил П. к свёртыванию выборности, сейчас, думаю, будет складываться примерно такая же ситуация, отсюда и замысел политической реформы, пандемия, конечно, сильно осложняет его воплощение, но ничего не меняет.
Александр II, строго говоря, был последним российским императором, его преемники уже попытались быть просто русскими царями, Сталин и его политический режим претерпели примерно такую же эволюцию, что-то, видимо, есть в самой природе нашего государства, что порождает этот тренд.
Михаил Рожанский. Третий Александр взял в голову национальную русскую империю, т.е. превращение империи в царство. Сталин к этому и вернулся, когда мировая революция ушла в непроглядываемое будущее.
Политика П. и Николая I схожа в том отношении, что оба правителя вынуждены были действовать в условиях обрушения даже тех рудиментарных политических институтов, которые существовали прежде, и, соответственно, очень высокой аномии, оба прибегли к управлению в "ручном режиме", т.е. в режиме личной власти, тем самым, конечно, не преодолев терминальный политический кризис империи, а только переведя его из острой формы в вялотекущую, вот как сейчас медики и политики пытаются справиться с пандемией.
Mikhail Povaliaev. Знал ли создатель Свода Законов Российской Империи (и основатель Школы Правоведения), что он перевел Империю на ручное управление? Институт может носить личностный характер. Священник, судья, учитель - их деятельность имеет общую заданность, но милосердие, мудрость или справедливость не могут висеть в воздухе - они вменяются этому человеку, когда на него надевают ризу или мантию, или форму. Ему говорят: ты теперь таков! - а дальше уже кто как справится с ней. И монарх - наиболее очевидный пример вочеловеченного института.
Если в школе и в суде учителей и судей м.б.несколько и между ними возможна иерархия - то самодержец именно один и своей последней волей должен решить любой вопрос. Его одиночество - очень важная часть его работы.
Leonid Loshenkov. Любопытно, что каждая перемена "первого лица" происходила коряво, практически как переворот. Разве, может, Алексей Михайлович, да и то с натяжкой. А так: то табакеркой по башке, то завещание пропадёт, то "работает с документами".
Вдогонку одному диалогу на фейсбуке: никакой концепции, которую можно было бы усвоить, читая мои книги или слушая мои лекции, а затем вести себя правильно, у меня, конечно, нет, такой концепции вообще быть не может, есть, пожалуй, только достаточно мощная методология, т.е. пресловутые "оптика и язык", которые позволяют более или менее успешно концептуализировать вопросы, которые у меня возникают или мне задают, и благодаря этому предлагать достаточно эффективные "теории среднего уровня", как сказал бы Р.К.Мертон, моделирующие тот или иной конкретный феномен.
Сейчас, например, меня интересуют некоторые вопросы, которые не удалось дообсудить в книге "Синдром Вертепа", и феномены, которые там не удалось дорассмотреть, прежде всего, как можно заметить, феномен революции, но не только.
Словенцы как общество, конечно, организованы вокруг "женского мира", мать с ребёнком здесь центр социальной структуры, это хорошо видно невооружённым глазом, альтернативный (идеократический и мужской) центр здесь, безусловно, тоже есть, однако снаружи его не видно, для этого надо быть основательно вхожим в околоцерковную и политическую жизнь, что для иностранца практически табу.
Феномен, идентифицируемый в диалоге или рефлексии как "государство", вообще говоря, наблюдаем в двух версиях: "западной", как политический институт, т.е. совокупность безличных нормативных образцов поведения, понятий и ценностей, и "восточной", как административный аппарат, т.е. совокупность реальных межличностных отношений лидерства и господства, государство как институт обеспечивает воспроизводство контекстов частного повседневного действия и социальный контроль над его субъектами, государство как аппарат обеспечивает регуляцию частного повседневного действия и социализацию его субъекта, отсюда монополия на образование.
Государство как институт исключает суверена, рассматривая его в лучшем случае как неизбежное зло, residue учредительной ситуации, государство как аппарат его, наоборот, предполагает как своё conditio sine qua non, вследствие чего находится как бы в состоянии непрерывного переучреждения заново, понятно, что на практике это чисто типология, реальные государства всегда "гибридны", как теперь говорят, и располагаются in-between этих крайних позиций шкалы.
Перелистывая фейсбук: противопоставление собственного мнения расхожим массовым клише уместно и полезно в стабильных репрессивных контекстах, в кризисе и во времена перемен куда более важным оказывается деконструкция этого самого личного мнения, осознание того, как на самом деле, отсюда уже выбор пути.
Истинный социолог тем неприятно отличается о социального философа, что ему/ей непременно надо увидеть изучаемый феномен, более того - пережить его на собственном опыте изнутри, статистика и опросы это уже так, алиби для суждений прилюдно.
Идентичность социолога определяется готовностью погрузиться в ситуацию: кто не готов, тот не социолог.
Исследуя конкретную проблемную ситуацию, надо различать "проекты" и "порядки", т.е. развитие событий, которого ожидаем и на которое ориентируемся мы сами, и развитие событий, которое диктует реальность (или, если угодно, воля Божия), так сказать, "реальность-в себе" и "реальность -для -нас", в норме, конечно, то и другое если не совпадает, то конгруэнтно, в кризисе между "проектами" и "порядками" возникает зазор, из которого и прилетают чёрные лебеди, жареные петухи или другие аватары птицы Феникс.
Где-то в 2000 году Viktor Misiano у себя в "ХЖ" затеял "круглый стол", на котором обсуждался вопрос, чего теперь ждать, я попытался говорить о "порядках", имманентных туземному контексту и текущей ситуации, однако А.Осмоловский быстро перебил тематику, заговоривши о своих "проектах", другие участники "круглого стола" этот разворот дискуссии радостно подхватили, один только Д.А.Пригов понял, о чём конкретно речь.
Перелистывая фейсбук, замечаю, что политически озабоченные интеллектуалы по-прежнему заняты изобретением "правильной" идеологии, деликатно именуя её политической философией - в надежде, наверное, что вот, придёт к власти истинно мудрый правитель и призовёт их к трону давать советы.
Колонизация предполагает, что реальности с её "порядками" и повседневной социальной рутиной может быть навязан "проект", т.е. перемены, направленные на исполнение чьего-то личного или группового желания, отсюда уже конфликт между "архаистами" и "новаторами", полностью и окончательно разрешаемый только насилием, именно поэтому основоположник считал его повивальной бабкой истории.
Прогноз как диспозитив колонизации будущего.
Истинная "экономика дара", конечно, не искусство, это отношения с "дикой", неосвоенной человеком, природой, откуда этот самый человек даром забирает всякого рода ресурсы (энергетические, пищевые, водные, какие угодно), собственно, ресурсами мы называем исключительно всякое такое, что нам досталось даром - унаследовано, подарено, украдено, найдено.
Юрий Солозобов. Розанов пишет что вся сособственность в России произошла от того что подарили или украл. Оттого некрепка и не уважается) Чистая экономика дара.
Попытки обмануть божество упоминаются в любой священной истории, другое дело, что всеведение божества заведомо обрекает их на неудачу.
Прогноз является, с одной стороны, основанием каких угодно планов на будущее (в том числе пассивных, связанных чисто с ожиданием естественного развития событий), а с другой - функцией контроля над контекстом, в стационарных, т.е. полностью контролируемых, контекстах глубина и детализация прогноза может быть какой угодно, в условиях кризиса глубина прогноза сокращается до часов, минут или даже секунд, а его детализация сводится к достижению (или недостижению) каких-то хорошо распознаваемых результатов - остаться в живых, например.
Тем не менее, если у нас нет какого-то прогноза, мы не можем строить планы на будущее, это значит, вынуждены пассивно отдаться течению событий, когда оно благоприятное, такая позиция не становится источником каких-то проблем, а вот когда нет, приходится что-то делать, для этого и нужен прогноз: человек, вооружённый прогнозом, не важно даже, насколько правдоподобным и детальным, получает возможность осуществить рациональный стратегический выбор, предусматривающий исполнение каких-то собственных желаний, и тем самым вступить в конфронтацию с естественными процессами, т.е. становится политическим игроком, успешным или нет уже как выйдет.
Коротко говоря, пока с нашими планами на будущее всё было в порядке, феномен прогноза, его основания, техника конструирования и прочее такое мало кого интересовали, попытки заглянуть в будущее оставались расхожим предметом насмешек, это вообще признак "хорошо устроенного" человека, сегодня мы обсуждаем феномен прогноза именно потому, что наши планы на будущее обрушились.
Понятно, что безусловно достоверный прогноз может дать только Творец всего сущего в откровении какому-нибудь своему конфиденту (пророку), достоверность рукотворного прогноза - социальная конвенция, т.е. чисто вопрос доверия его автору.
Существуют вполне достоверные прогнозы, которые остаются невостребованными чисто по той причине, что с ними невозможно согласовать никакие массовые ожидания или влиятельные планы на будущее: думаю, именно по этой причине Сталин игнорировал информацию о предполагаемом вторжении немецких войск, современные политики - информацию о вероятности разрушительной пандемии, а игроки на фондовых биржах - долгоиграющего и крупномасштабного финансового кризиса.
Если прогнозы действительно основание планов на будущее, то всякий прогноз прежде всего касается вопроса, какие именно индивиды и какие именно их действия будут вознаграждены аплодисментами, сборами, назначениями на должность или другими знаками успеха и повышения статуса, потому что реально будут исполнены только планы на будущее, которые предполагают такие действия, коротко говоря, истинным предметом какого угодно прогноза является чья-то карьера.
Элита по "хроноскопу" это индивиды, которые добились бесспорного и устойчивого социального признания благодаря правильной идентификации лидера, вокруг которого надлежит сплотиться, так понимаемые элиты, конечно, исключая их "жёсткое ядро", меняются с каждым циклом.
Коль скоро прогноз приобретает валидность в контексте планов на будущее, а они всегда чьи-то, это, очевидно, знание консультативное, а не исследовательское, т.е. ответ на чей-то конкретный вопрос о будущем, вот почему, когда меня, бывало, спрашивали показать, что я могу, я всегда отвечал вопросом: а что, собственно, вас интересует? - ответа, как правило, не было, потому что дать ответ в подобной ситуации значит обратиться за консультацией и даже согласиться на статус клиента.
Второй или даже десятый вопрос: суждение о будущем проблематично всегда, независимо от того, кто его делает и каким образом получает, это всегда акт власти, функция уровня контроля над ситуацией, а вовсе не метода.
Понятно, что человеку, который хорошо ориентируется в контексте, никакой прогноз не нужен, тогда как человеку, который не ориентируется вовсе, нужен не прогноз, а пример или совет кого-то, кому он/она доверяет, прогноз нужен в какой-то промежуточной ситуации, когда ориентация в контесте относительна, но её можно углубить и отрефлектировать в консультативном диалоге.
Произвол эксперта ограничен не столько паяльником, сколько отношениями с клиентом: доверие клиента - залог статуса.
Есть такое понятие, дилемма зеркала", она же дилемма Гермеса": ответ на консультативный запрос, а это всегда в конечном счёте запрос на прогноз, должен быть, с одной стороны, правдивым, а с другой - устраивать клиента, в аналогичной ситуации царица разбила зеркало ("ах ты, мерзкое стекло"), а Гермеса сбросили с Олимпа, если бы не крылатые сандалии, разбился бы, оттого их впоследствии никогда не снимал.
Собственно, прогноз ничего не говорит о том, что и как будет на самом деле, прогноз говорит о том, какие сценарии развития событий и, соответственно, альтернативы выбора предполагает модель, которая используется при его подготовке, выбор как самой модели, так и предполагаемых ею альтернатив остаётся личным делом субъекта, которому адресован прогноз.
Опять меня отругали за "поток сознания", мол, ерунда какая-то, но ведь сознания же, а не бессознательного, потом, это всё-таки сознание человека с основательной профессиональной выучкой, занятого исследованием текущей ситуации, а не сочинением рассказов о том, что он увидел, выйдя пройтись.
Не думаю, кстати, что текущую ситуацию можно адекватно зафиксировать в виде хорошо выстроенного концептуального текста, сегодня такой текст - верный признак "промывки мозгов", т.е. чисто идеологической, а не аналитической задачи.
Постепенно начинаю понимать, по какому признаку отбирались пассажиры ковчега, куда меня не взяли: хорошо обеспеченный статус "выездного", готовность защищать собственную избранность любыми, какие понадобятся, средствами и, конечно, возраст, старикам в светлом будущем не место.
А может быть это и хорошо? Судя по признаку "готовности защищать..." на том ковчеге не самое лучшее общество.
Избранное и не должно значить лучшее.
Ну да, ведь еще важно кем и для чего избрано.
Православие как-то так устроено, что не допускает Реформации, если только "сверху", как при старших Романовых, в лучшем случае образование секты.
Гигиеническая маска не столько неудобна, реально мешает или контекстуально избыточна, сколько создаёт дистанцию (психологическую и социальную), отделяющую индивида, который её носит, от прочих встречных, отсюда уже маски полицейских, грабителей, медиков и уполномоченных на раздаче каких-нибудь ништяков или отношение к этой практике рядовых граждан.
Хиджаб и паранджа тоже так делают?
Похоже, что да (и вуаль, кстати).
Маска сегодня - городской камуфляж и уже признак свой/чужой.
Институт маски и практики дара, скорее всего - ритуалы, возникающие как побочный эффект инициации лидера: маска указывает на перемену идентичности и необходимость её защиты от скверны, а дар воспроизводит первичный опыт удачи, лидер, получивший спасительное откровение, выходит к своему народу в маске.
Маски - прикладной образ универсальной защиты не только лица, но и внутреннего - духовного пространства.
Биография индивида тоже складывается как серия проектов, другое дело, что очень часто это чьи-то чужие проекты, в которых индивид участвует на правах соисполнителя или вовсе расходного материала.
Всякая теократия, пусть даже "крипто", т.е. камуфлированная под светский политический режим - субститут библейского ковчега, не случайно же глава общины у хлыстов назывался "кормчий", без которого, как известно, не обойтись в открытом море.
Пресловутое ритуальное действо в честь Диониса, дериватом которого принято считать древнюю греческую трагедию, первоначально состояло в том, что какого-то человека приносили в жертву божеству, позднее, тоже по чисто ритуальным соображениям, человека заменили козлом, но все знали, что это жертва заместительная и символическая, оттого-то ещё позднее, когда жертвоприношение выродилось в спектакль, его участники надевали на себя маски с козлиными бородами и рогами.
В книжке "Хроноскоп, или Топография социального признания" на стр. 61 экспонирована зонтичная структура, в центре которой лидер, а на одной из периферийных позиций жертва, что любопытно, издатель почему-то заменил слово "жертва" на "лидер", тем самым справедливо отождествляя обе эти позиции: действительно, Ромул и Рем или Каин и Авель близнецы, строго говоря, неизвестно, кто из них стал лидером, а кто принесён в жертву, это как аверс и реверс, одного без другого не бывает, более того, статус лидера - функция от статуса жертвы.
Что совсем любопытно, аналитик, реконструирующий подобные структуры, поневоле размещает себя в их центре, т.е. действует и мыслит как лидер, по сути дела, это его дублёр.
2 марта. Читая панегирики сегодняшнему знаменитому имениннику, думаю о том, что политический лидер - фигура несамостоятельная, марионетка массовых ожиданий, диспозитив исполнения желаний, которые владеют его "народом", инициатор и промоутер перемен теряет статус, будто его и не было никогда, как только эти желания исполнены.
Лидер всегда искупительная жертва божеству, в просторечии именуемому "История", именно поэтому Моисей не может войти в Землю Обетованную, именно поэтому Нестор Махно умер в нищете и забвении, именно поэтому именинник теперь никто.
Особенность, которая отличает "хроноскоп" от обычных циклических моделей, тем более астрологических, состоит в том, что в данном случае постулировано некое содержательное представление о социальной динамике как последовательности циклов социального признания, которая начинается с инициации проекта, далее продолжается как соучастие в чьём-то лидерстве и завершается как интеграция в элиту, сложившуюся вокруг лидера, двенадцатилетняя метрика и трехчастное разбиение цикла уже вторичны по отношению к этому исходному допущению.
Утопия безгосударственности, будь то политическая доктрина анархизма или мифологема Беловодья, предполагает государство в его простейшей форме договора о патронаже ("крыше") между обладателями "силового ресурса" и хозяйствующими субъектами, именно в таких контекстах складывается, с одной стороны, идеология права на статусную ренту, а с другой - утопия свободного труда.
Дуализм идеологии и утопии существует повсюду, в любом обществе (кроме, разумеется, традиционного, где нет ни того, ни другого), проблема в том, как именно, при посредстве каких эпистемических и социальных механизмов, обеспечивается их баланс: это может быть и обыкновенный "стокгольмский синдром", и эффективные социальные лифты, позволяющие выходцам из "народа" сделать карьеру, и автономия частной жизни, позволяющая дифференцировать соответствующие контексты (где можно, а где не стоит злословить о начальстве), и много чего ещё, чего я сразу не припомню, но в первую очередь это пресловутый "общественный договор", явное или неявное соглашение о "крыше", вынуждающее господ не борзеть, а простой народ держать свои утопии при себе.
Господа борзеют - эрго народ перестает держать утопии при себе= революция?
Скорее, "беспорядки", кризис власти и прочее такое, революция дело тонкое, не так сразу.
В наши дни термин "революция" очень сильно девальвирован, что только так не называют, между тем, это событие исключительно важное и достаточно редкое, а главное - всегда неожиданное, более того - эпистемические или социальные перемены идентифицируют как революцию далеко не сразу и только задним числом.
Идеология и утопия вполне могут рассматриваться как "маска" и "тень" политической идентичности, по этой причине они коррелятивны, одно - зеркальное отображение другого: коммунистическая утопия, например - реверс капиталистической социальной рутины, а утопия рынка, соответственно - реверс традиционного общества.
Катастрофы типа мировой войны, массового нашествия мигрантов или вот пандемии коронавируса прежде всего обнуляют иллюзии, которые обеспечивают баланс между трендами, репрезентирующими идеологию и утопию, именно поэтому они провоцируют революцию.
Идеологию я бы определил как универсальное нормативное определение контекста, в котором находится её субъект, утопия, строго говоря, тоже универсальное нормативное определение контекста, притом того же самого, разница в характере социальных механизмов, обеспечивающих нормативность: для идеологий это механизмы социального контроля, для утопий - механизмы социализации и пресловутого "койноса", т.е. выработки консенсуса.
И утопия, и идеология, конечно, миф, т.е. нарратив, транслирующий предметы веры.
Это, кстати, вполне точка зрения Мангейма, только что не так прямолинейно выраженная, её справедливость если не доказана, то вполне убедительно показана.
Революция прежде всего дезавуирует прежнюю идеологию, а вместе с ней и рассыпает прежнюю властвующую элиту, превращая её в мультитюд индивидов, место прежней идеологии занимает былая утопия, под знамёнами которой собирается новая элита, тогда как новая утопия формируется в конкурентной борьбе между претендентами на этот статус, объединёнными только негативной идентификацией с пост-революционным социальным порядком.
Общим правилом такой смены является чередование детерминированной и стохастической парадигм стратегической рефлексии: утопия рынка, например, вызревает на периферии централизованной плановой экономики и наоборот.
Поразмыслив, вынужден поправить гипотезу, высказанную прежде: раскол общества на сторонников и противников перемен случается не в пред- а в пост-революционный период, отчего, собственно, и начинается гражданская война, в предреволюционный период наблюдается, скорее, эпидемия пограничного синдрома (аномии, то есть), которая, собственно, и провоцирует обрушение институтов.
Сколько могу судить, именно в такой ситуации к "первому лицу" является группа заинтересованных и влиятельных граждан, которые предлагают ему/ей сделать выбор: или отказаться от роли модератора и поддержать одну из сторон конфликта, или уйти в отставку.
Пожалуй, раскол общества наступает даже не в пост-революционный период, а непосредственно в процессе транзита, его основанием служит формирование пограничного синдрома, в частности - проективные идентификации двойника, а вовсе не политический выбор.
Проблема, короче, состоит вовсе не в том, как возможен социальный порядок, т.е. как так получается, что человек ведёт себя правильно, придерживается единых общепринятых норм повседневного действия, про это есть целая наука социология, это в природе человека как zoon politikon, истинная проблема в том, как так получается, что местами и временами человек перестаёт это делать, притом в массовом порядке.
В частности, проблема вовсе не в том, что такое государство, про это множество книг, которые сотни, тысячи и миллионы раз внимательнейшим образом прочитаны, многими даже выучены наизусть, истинная проблема в том, как возможна революция, отчего временами случаются кризисы власти.
Протестанты, староверы, скопцы и прочие "сектанты", возможно, добивались такого успеха в бизнесе прежде всего из-за специфической трудовой мотивации, а также высокого уровня сплочённости в коллективах орденского типа.
Сильно подозреваю, что концепт фаланстера или как там это называлось у Р.Оуэна вырос не из доктрины социализма, а из наблюдений за сектами и мафиозными семьями (которые, говорят, исторически произошли от каких-то древних сект).
Оксана Куропаткина. Это точный факт - Оуэн читал, в частности, Дж. Беллерса, квакерского утописта, который предлагал учредить вместо обычного образования коммуно-трудовое. И наблюдения за прочими сектами, само собой ;-)
Леонид Блехер. Понятно, что любое частичное сообщество в России будет иметь и сплочённость, и мотивацию, по сравнению с обществом, живущем в бесконечности, как большинство народа. И это сразу же становится заметно, если побеседовать со старообрядцами, особенно молодыми. Это совсем другие русские. Совсем. Они всем, кажется, лучше, но ощущения актуальной бесконечности в них нет.
Ну, по крайней мере, мне так показалось.
Андрей Игнатьев. Сублимация. Не зря там так часто целибат, иногда в радикальных формах.
Михаил Шафеев. Ну это типа "диаспор" - свои выручают своих. Смотрите на эффективность тех-же еврейских диаспор в любой стране. Принцип практически тот же - "протаскивание родоплеменных отношений для своих" - ну а для остальных - "законность".
Дмитрий Лисин. Человекоинсектоидность, не в обиду сказать. Есть пчеломатки, трутни, дисциплина труда.
Aleksandr Ignatyev. Один из постулатов «протестантизма»- бог, это творец, созидательный труд богоугоден и приближает людей к творцу.
В этом отличие протестантских течений от мафии и канонической религии.
Шиитская концепция "махди", как и практика мобилизации сторонников, реализованная Жанной д'Арк в контексте англо-французских войн XV века, как и лидерами отечественных крестьянских войн 17 - 18 веков, предполагает, что превращение мультитюда индивидов в "народ" является следствием действий истинного правителя, тогда как актуальный политический лидер или другой перформер только его диспозитив, который обеспечивает появление и трансляцию соответствующего аффекта.
Психоаналитик Р.Лопес Педраза, комментируя эссе Ф.Гарсия Лорки о канте фламенко и корриде, отмечает, что на кульминацию перформанса в обоих случаях зрителями овладевает аффект (duende), который превращает мультитюд индивидов в единое многоголовой существо, в контекстах шоу-бизнеса именуемое "публикой", а в чисто политических "народ", задача перформера, соответственно, в обоих случаях состоит в том, чтобы спровоцировать и потом удерживать этот аффект.
Уместно, видимо, предположить, что в периоды кризиса задача политического лидера состоит прежде всего в достижении этого аффекта, если так, очень может быть, что Гоббс именует Левиафаном именно "народ", а вовсе не государство.
Древнейшая и универсальная политическая философия, из которой, в сущности, исходит Дюркгейм в своей аналитике тотемизма, состоит в том, что любой сколько-нибудь значительный коллектив, превосходящий границы отношений непосредственного родства или персональной ресурсной созависимости (этнос, нация), является результатом объединения индивидов устойчивым общим аффектом солидарности, "предполагаемым обстоятельством" которого является воображаемый правитель, вызывающий этот аффект всегда и удерживающий его сколько угодно долго, символом такого правителя, собственно, и является тотем.
Индивид, способный вызвать такой системообразующий аффект, т.е. превратить скопище перепуганных и деморализованных индивидов в "народ", считается воплощением этого идеального правителя, иудеи называют его "мессия", а мусульмане-шииты "махди", понятно, что на практике такой человек - редкое, даже исключительное явление, реальный политический лидер, как правило, способен творить чудеса солидарности только иногда и на какое-то время, обычно на время и в контекстах предвыборной кампании или какой-нибудь другой чрезвычайной ситуации.
Понятно, что концепт "мессии"/"махди" только экстраполяция этой способности на любые перформативные контексты, включая ситуации терминального кризиса, и что на практике такой статус всегда может оказаться мнимым или даже притворным, именно об этом вопрос, который жители Иерусалима задают Иисусу: ты ли Тот, кого мы ждём, или нам ждать другого?
Древнейшая политическая философия, которую я вспоминал вчера, исходит из предположения, что всякая социальная система возникает как чьё-то персональное лидерство и только затем очень постепенно обрастает структурами, камуфлирующими этот факт, тем не менее, residue, напоминающее об этом факте, остаётся, это фигура "первого лица", главы государства или правительства, например, которая приобретает исключительный статус в ситуациях кризиса.
Гипотеза "пассионарности", которую когда-то выдвинул Л.Н.Гумилёв, представляет собой, пожалуй, наиболее решительную попытку игнорировать этот факт.
Андрей Парибок. Лидерство в корпускулярном подходе, а пасссионарность в волновом.
Первое - от начала Римом правили цари. Второе - пассионарность от какой-то волны ( Гумилев заметает следы и говорит нарочно, что космической) под которую попадают. Правдоподобнее, что волна смысловая (мемы какие-т).
Maxim Fomin. Как говорил И. Сталин (или не он?): у каждой ошибки есть имя, фамилия и отчество. Вот то же самое и про "вспышки пассионарности".
Лабиринт это архитектурная имитация места, даже хронотопа, топография которого мало того, что неизвестна априори, она иррациональна и заведомо непостижима или невероятно сложна, в этот настоящий Лабиринт не входят, там внезапно оказываются, обычно где-нибудь в середине жизни, пробудившись от забытья, и задача состоит в том, чтобы оттуда выбраться, найти выход, иначе смерть.
Обитатели лабиринта делятся на три группы: местные, для которых знакомство с топографией лабиринта - результат их социализации, предполагается их идентичностью и хабитусом, затем, важные гости, у которых всегда есть провожатый из местных, и, наконец, случайные попаданцы из простых, на которых всем плевать.
Танец, о котором рассказывает К.Кереньи в своей книге о лабиринтах - ритуал, имитирующий странствие через Лабиринт, своего рода тренинг на "чувство локтя" и доверие лидеру, помимо которых из пограничных контекстов не выбраться.
Образцовый рассказ о странствии через Лабиринт - эпизод из романа "Приключения Тома Сойера", когда Том и Бекки Тэтчер заблудились в карстовой пещере.
Прихотливая траектория танца в Лабиринте, скорее всего, является следствием попыток лидера обойти трикстера, который ему, в свою очередь, мешает: тупики лабиринта как бы моделируют встречу с трикстером.
Задача трикстера, вероятно, состояла в том, чтобы претендент на социальное амплуа лидера не мог уклониться от инициации, возможно, трикстер отступает, открывая путь к центру Лабиринта, только когда убеждается, что инициант готов пройти свой путь до конца и принести себя в жертву, вот как Индиана Джонс в критически важных эпизодах кинотрилогии.
Совершенно замечательное воплощение Лабиринта экспонировано в повести Стругацких "Пикник на обочине", а затем в фильме Тарковского "Сталкер", у этого лабиринта нет ни устойчивой топографии, ни внятной логики построения, о них приходится судить чисто по факту благополучного продвижения вперёд.
Собственно, трикстер и есть персонификация непонятного, вторгающегося в привычный мир.
То есть, понятно, что ведущему хоровода (танца в лабиринте) ничто реально не препятствует, ни тупики, ни действия трикстера, наоборот, он совершает внезапные повороты, когда чувствует, что движения ведомых превращаются в хабитуальную рутину, но это тот самый поступок, которого добивался бы трикстер от него самого.
Нового у меня немного, но по существу: догадался, что лабиринт моделирует инициатический поединок с трикстером.
То есть, трикстер вовсе не самостоятельная фигура, это коуч, как бы мы сказали сегодня, спарринг-партнёр индивида, претендующего на лидерство, по инициатическому поединку, вероятнее всего, как и хоровод - реликт первоначального воинского культа.
В романе М.А.Булгакова "МиМ" два очевидных трикстера, это Коровьев и Бегемот, а вот инициант совсем не очевиден, это, скорее всего, сам автор, повествователь, вслед за которым читатели романа.
Есть в этой истории какое-то чувство безнадёжности: кто такого не пережил, тем ничего не объяснишь, нет на такое слов.
Юлия Метельская. Мне кажется, в этом романе все главные герои пропускаются через инициационные ритуалы. Только часть проходят испытания и трансформирутся, а часть - нет. В русских сказках и мифах так же. Что касается героев - мастер проходит инициацию через написание романа, Маргарита, становясь ведьмой. Бездомный как раз герой, не прошедший испытание, он просто травмирован, как и Римский и др.
А читатель - через его прочтение, в этом фишка (альтер эго автора, конечно, Бездомный, фигура, которая помещена куда-то в уголок, как на средневековых фресках автопортрет автора).
История какая-то вообще безнадёжная: одни умрут, хотя и будут отомщены, другие, их большинство, ничего не поймут, третьи, до которых что-то дошло, обратятся в полное ничтожество и так проживут свои жизни, в общем, ночь, улица, фонарь, аптека.
Интересно, что в русской литературе истории, воспроизводящие сценарий инициатического поединка, практически отсутствуют, если только у самых ранних советских авторов, тогда как в западной литературе это наиболее популярное сюжетное клише. ("Золотой осёл" Апулея, "Волхв" Джона Фаулза, история с Ирэн Адлер, в викторианской Англии трикстер это обычно женщина). Из русских, пожалуй, "Золотой ключик" Толстого, "Капитанская дочка".
Иван Титаренко. А ведь с русской еще сложнее будет) хотя бы потому, что русская литература до 16 века и ранее, особенно "душеспасительная", всегда подразумевала поединок. Здесь есть некоторый парадокс - как раз западная культура, протестантская, отказывается от инициации и игры по правилам, так как Бог уже определил богатых и бедных. Наоборот, наша культура твердо держится на почти мазохистских убеждениях, что необходима "долгая дорога к счастью", как стояние на камне или сидение на столбе. "Испытания" (например, даже посмертные) это православно-католические идеи. Как пример можно взять подход Билла Гейтса или любого "несистемного" миллиардера в США. Утверждающих, что нет правил, не нужно изучать что-то, надо дерзать.
Джейд Сильвестри. Потому что они - коллективный self-made man, лучший воин племени, изучивший правила игры и выигравший по ним, а мы - пророк-мессия, которому не нужна инициация, высшие силы сами найдут и заставят идти по предначертанному пути, попытка взять свою жизнь под контроль приведет только к болезненной демонстрации бессмысленности и невозможности такого акта, это даже не смирение или смерть, это смирение или смирение.
Я не могу вспомнить тех, кто проходил. Инициация - это момент включения индивида в общество, постановка на определенно место в системе. А пророк - он вне системы, путь героя всегда включает уход из сообщества, чтобы потом туда вернуться извне. У него нет места в системе, поэтому он плохо понимает как она работает, творит странное, ритуалы нарушает, всячески шатает устоявшийся порядок вещей одним своим присутствием. А все его заслуги - от особой отмеченности высшими силами, не его личная заслуга.
Нужно, конечно, понимать, что и жертвоприношение фармака, и практики инициации лидера, и посты, и евхаристия, и статус homo sacer, и концепция истинного правителя, qui est in caelis, и многое другое, что предписывает религия - только ритуалы, спектакль, дискурс, который моделирует какое-то реальное, критически важное и притом типовое развитие событий, иногда моделирует до полной неразличимости искусства и полной гибели всерьёз, тем не менее.
Исходное допущение, определяющее рациональность массовых опросов, маркетинговых фокус-групп и прочей теперешней социологической рутины, состоит прежде всего в том, что респонденты знают о реальности что-то такое, чего не знает исследователь, это, однако, верно только в стационарных контекстах, в периоды кризиса респондент, как правило, воспроизводит стереотипы уходящей культуры.
Нетрудно также заметить, что указанное допущение воспроизводит чисто колониальный тип отношений между исследователем и респондентом, т.е. валидно только при условии, что исследователь воспринимается как представитель "властей предержащих", а респондент им лоялен, оттого готов информировать, как на самом деле.
Собственно, я не сказал ничего такого, чего полевые антропологи не знают уже добрых полвека.
Самая большая глупость, какую я когда-либо читал или слышал, это утверждение, будто молодые не такие, как их родители, будто они совсем другие.
Собственно, в России, с тех пор, как это государство возникло при Иване IV и оформилось при Петре I, всегда существовал и продолжает существовать раскол элит на "западников" и "почвенников", "теневиков" и "силовиков", а также "регионалов" и "центровых", этот перманентный многомерный раскол, собственно, и является причиной революций, время от времени обрушивающих тутошние политические режимы.
Какой-то серьёзный раскол элит имел место в 1996 году и обусловил смену "первого лица", не менее серьёзный раскол наметился к 2010 году и вынудил П. к свёртыванию выборности, сейчас, думаю, будет складываться примерно такая же ситуация, отсюда и замысел политической реформы, пандемия, конечно, сильно осложняет его воплощение, но ничего не меняет.
Александр II, строго говоря, был последним российским императором, его преемники уже попытались быть просто русскими царями, Сталин и его политический режим претерпели примерно такую же эволюцию, что-то, видимо, есть в самой природе нашего государства, что порождает этот тренд.
Михаил Рожанский. Третий Александр взял в голову национальную русскую империю, т.е. превращение империи в царство. Сталин к этому и вернулся, когда мировая революция ушла в непроглядываемое будущее.
Политика П. и Николая I схожа в том отношении, что оба правителя вынуждены были действовать в условиях обрушения даже тех рудиментарных политических институтов, которые существовали прежде, и, соответственно, очень высокой аномии, оба прибегли к управлению в "ручном режиме", т.е. в режиме личной власти, тем самым, конечно, не преодолев терминальный политический кризис империи, а только переведя его из острой формы в вялотекущую, вот как сейчас медики и политики пытаются справиться с пандемией.
Mikhail Povaliaev. Знал ли создатель Свода Законов Российской Империи (и основатель Школы Правоведения), что он перевел Империю на ручное управление? Институт может носить личностный характер. Священник, судья, учитель - их деятельность имеет общую заданность, но милосердие, мудрость или справедливость не могут висеть в воздухе - они вменяются этому человеку, когда на него надевают ризу или мантию, или форму. Ему говорят: ты теперь таков! - а дальше уже кто как справится с ней. И монарх - наиболее очевидный пример вочеловеченного института.
Если в школе и в суде учителей и судей м.б.несколько и между ними возможна иерархия - то самодержец именно один и своей последней волей должен решить любой вопрос. Его одиночество - очень важная часть его работы.
Leonid Loshenkov. Любопытно, что каждая перемена "первого лица" происходила коряво, практически как переворот. Разве, может, Алексей Михайлович, да и то с натяжкой. А так: то табакеркой по башке, то завещание пропадёт, то "работает с документами".
Вдогонку одному диалогу на фейсбуке: никакой концепции, которую можно было бы усвоить, читая мои книги или слушая мои лекции, а затем вести себя правильно, у меня, конечно, нет, такой концепции вообще быть не может, есть, пожалуй, только достаточно мощная методология, т.е. пресловутые "оптика и язык", которые позволяют более или менее успешно концептуализировать вопросы, которые у меня возникают или мне задают, и благодаря этому предлагать достаточно эффективные "теории среднего уровня", как сказал бы Р.К.Мертон, моделирующие тот или иной конкретный феномен.
Сейчас, например, меня интересуют некоторые вопросы, которые не удалось дообсудить в книге "Синдром Вертепа", и феномены, которые там не удалось дорассмотреть, прежде всего, как можно заметить, феномен революции, но не только.
Словенцы как общество, конечно, организованы вокруг "женского мира", мать с ребёнком здесь центр социальной структуры, это хорошо видно невооружённым глазом, альтернативный (идеократический и мужской) центр здесь, безусловно, тоже есть, однако снаружи его не видно, для этого надо быть основательно вхожим в околоцерковную и политическую жизнь, что для иностранца практически табу.
Феномен, идентифицируемый в диалоге или рефлексии как "государство", вообще говоря, наблюдаем в двух версиях: "западной", как политический институт, т.е. совокупность безличных нормативных образцов поведения, понятий и ценностей, и "восточной", как административный аппарат, т.е. совокупность реальных межличностных отношений лидерства и господства, государство как институт обеспечивает воспроизводство контекстов частного повседневного действия и социальный контроль над его субъектами, государство как аппарат обеспечивает регуляцию частного повседневного действия и социализацию его субъекта, отсюда монополия на образование.
Государство как институт исключает суверена, рассматривая его в лучшем случае как неизбежное зло, residue учредительной ситуации, государство как аппарат его, наоборот, предполагает как своё conditio sine qua non, вследствие чего находится как бы в состоянии непрерывного переучреждения заново, понятно, что на практике это чисто типология, реальные государства всегда "гибридны", как теперь говорят, и располагаются in-between этих крайних позиций шкалы.
Перелистывая фейсбук: противопоставление собственного мнения расхожим массовым клише уместно и полезно в стабильных репрессивных контекстах, в кризисе и во времена перемен куда более важным оказывается деконструкция этого самого личного мнения, осознание того, как на самом деле, отсюда уже выбор пути.
Истинный социолог тем неприятно отличается о социального философа, что ему/ей непременно надо увидеть изучаемый феномен, более того - пережить его на собственном опыте изнутри, статистика и опросы это уже так, алиби для суждений прилюдно.
Идентичность социолога определяется готовностью погрузиться в ситуацию: кто не готов, тот не социолог.
Исследуя конкретную проблемную ситуацию, надо различать "проекты" и "порядки", т.е. развитие событий, которого ожидаем и на которое ориентируемся мы сами, и развитие событий, которое диктует реальность (или, если угодно, воля Божия), так сказать, "реальность-в себе" и "реальность -для -нас", в норме, конечно, то и другое если не совпадает, то конгруэнтно, в кризисе между "проектами" и "порядками" возникает зазор, из которого и прилетают чёрные лебеди, жареные петухи или другие аватары птицы Феникс.
Где-то в 2000 году Viktor Misiano у себя в "ХЖ" затеял "круглый стол", на котором обсуждался вопрос, чего теперь ждать, я попытался говорить о "порядках", имманентных туземному контексту и текущей ситуации, однако А.Осмоловский быстро перебил тематику, заговоривши о своих "проектах", другие участники "круглого стола" этот разворот дискуссии радостно подхватили, один только Д.А.Пригов понял, о чём конкретно речь.
Перелистывая фейсбук, замечаю, что политически озабоченные интеллектуалы по-прежнему заняты изобретением "правильной" идеологии, деликатно именуя её политической философией - в надежде, наверное, что вот, придёт к власти истинно мудрый правитель и призовёт их к трону давать советы.
Колонизация предполагает, что реальности с её "порядками" и повседневной социальной рутиной может быть навязан "проект", т.е. перемены, направленные на исполнение чьего-то личного или группового желания, отсюда уже конфликт между "архаистами" и "новаторами", полностью и окончательно разрешаемый только насилием, именно поэтому основоположник считал его повивальной бабкой истории.
Прогноз как диспозитив колонизации будущего.
Истинная "экономика дара", конечно, не искусство, это отношения с "дикой", неосвоенной человеком, природой, откуда этот самый человек даром забирает всякого рода ресурсы (энергетические, пищевые, водные, какие угодно), собственно, ресурсами мы называем исключительно всякое такое, что нам досталось даром - унаследовано, подарено, украдено, найдено.
Юрий Солозобов. Розанов пишет что вся сособственность в России произошла от того что подарили или украл. Оттого некрепка и не уважается) Чистая экономика дара.
Попытки обмануть божество упоминаются в любой священной истории, другое дело, что всеведение божества заведомо обрекает их на неудачу.
Прогноз является, с одной стороны, основанием каких угодно планов на будущее (в том числе пассивных, связанных чисто с ожиданием естественного развития событий), а с другой - функцией контроля над контекстом, в стационарных, т.е. полностью контролируемых, контекстах глубина и детализация прогноза может быть какой угодно, в условиях кризиса глубина прогноза сокращается до часов, минут или даже секунд, а его детализация сводится к достижению (или недостижению) каких-то хорошо распознаваемых результатов - остаться в живых, например.
Тем не менее, если у нас нет какого-то прогноза, мы не можем строить планы на будущее, это значит, вынуждены пассивно отдаться течению событий, когда оно благоприятное, такая позиция не становится источником каких-то проблем, а вот когда нет, приходится что-то делать, для этого и нужен прогноз: человек, вооружённый прогнозом, не важно даже, насколько правдоподобным и детальным, получает возможность осуществить рациональный стратегический выбор, предусматривающий исполнение каких-то собственных желаний, и тем самым вступить в конфронтацию с естественными процессами, т.е. становится политическим игроком, успешным или нет уже как выйдет.
Коротко говоря, пока с нашими планами на будущее всё было в порядке, феномен прогноза, его основания, техника конструирования и прочее такое мало кого интересовали, попытки заглянуть в будущее оставались расхожим предметом насмешек, это вообще признак "хорошо устроенного" человека, сегодня мы обсуждаем феномен прогноза именно потому, что наши планы на будущее обрушились.
Понятно, что безусловно достоверный прогноз может дать только Творец всего сущего в откровении какому-нибудь своему конфиденту (пророку), достоверность рукотворного прогноза - социальная конвенция, т.е. чисто вопрос доверия его автору.
Существуют вполне достоверные прогнозы, которые остаются невостребованными чисто по той причине, что с ними невозможно согласовать никакие массовые ожидания или влиятельные планы на будущее: думаю, именно по этой причине Сталин игнорировал информацию о предполагаемом вторжении немецких войск, современные политики - информацию о вероятности разрушительной пандемии, а игроки на фондовых биржах - долгоиграющего и крупномасштабного финансового кризиса.
Если прогнозы действительно основание планов на будущее, то всякий прогноз прежде всего касается вопроса, какие именно индивиды и какие именно их действия будут вознаграждены аплодисментами, сборами, назначениями на должность или другими знаками успеха и повышения статуса, потому что реально будут исполнены только планы на будущее, которые предполагают такие действия, коротко говоря, истинным предметом какого угодно прогноза является чья-то карьера.
Элита по "хроноскопу" это индивиды, которые добились бесспорного и устойчивого социального признания благодаря правильной идентификации лидера, вокруг которого надлежит сплотиться, так понимаемые элиты, конечно, исключая их "жёсткое ядро", меняются с каждым циклом.
Коль скоро прогноз приобретает валидность в контексте планов на будущее, а они всегда чьи-то, это, очевидно, знание консультативное, а не исследовательское, т.е. ответ на чей-то конкретный вопрос о будущем, вот почему, когда меня, бывало, спрашивали показать, что я могу, я всегда отвечал вопросом: а что, собственно, вас интересует? - ответа, как правило, не было, потому что дать ответ в подобной ситуации значит обратиться за консультацией и даже согласиться на статус клиента.
Второй или даже десятый вопрос: суждение о будущем проблематично всегда, независимо от того, кто его делает и каким образом получает, это всегда акт власти, функция уровня контроля над ситуацией, а вовсе не метода.
Понятно, что человеку, который хорошо ориентируется в контексте, никакой прогноз не нужен, тогда как человеку, который не ориентируется вовсе, нужен не прогноз, а пример или совет кого-то, кому он/она доверяет, прогноз нужен в какой-то промежуточной ситуации, когда ориентация в контесте относительна, но её можно углубить и отрефлектировать в консультативном диалоге.
Произвол эксперта ограничен не столько паяльником, сколько отношениями с клиентом: доверие клиента - залог статуса.
Есть такое понятие, дилемма зеркала", она же дилемма Гермеса": ответ на консультативный запрос, а это всегда в конечном счёте запрос на прогноз, должен быть, с одной стороны, правдивым, а с другой - устраивать клиента, в аналогичной ситуации царица разбила зеркало ("ах ты, мерзкое стекло"), а Гермеса сбросили с Олимпа, если бы не крылатые сандалии, разбился бы, оттого их впоследствии никогда не снимал.
Собственно, прогноз ничего не говорит о том, что и как будет на самом деле, прогноз говорит о том, какие сценарии развития событий и, соответственно, альтернативы выбора предполагает модель, которая используется при его подготовке, выбор как самой модели, так и предполагаемых ею альтернатив остаётся личным делом субъекта, которому адресован прогноз.
Опять меня отругали за "поток сознания", мол, ерунда какая-то, но ведь сознания же, а не бессознательного, потом, это всё-таки сознание человека с основательной профессиональной выучкой, занятого исследованием текущей ситуации, а не сочинением рассказов о том, что он увидел, выйдя пройтись.
Не думаю, кстати, что текущую ситуацию можно адекватно зафиксировать в виде хорошо выстроенного концептуального текста, сегодня такой текст - верный признак "промывки мозгов", т.е. чисто идеологической, а не аналитической задачи.
Постепенно начинаю понимать, по какому признаку отбирались пассажиры ковчега, куда меня не взяли: хорошо обеспеченный статус "выездного", готовность защищать собственную избранность любыми, какие понадобятся, средствами и, конечно, возраст, старикам в светлом будущем не место.
А может быть это и хорошо? Судя по признаку "готовности защищать..." на том ковчеге не самое лучшее общество.
Избранное и не должно значить лучшее.
Ну да, ведь еще важно кем и для чего избрано.
Православие как-то так устроено, что не допускает Реформации, если только "сверху", как при старших Романовых, в лучшем случае образование секты.
Гигиеническая маска не столько неудобна, реально мешает или контекстуально избыточна, сколько создаёт дистанцию (психологическую и социальную), отделяющую индивида, который её носит, от прочих встречных, отсюда уже маски полицейских, грабителей, медиков и уполномоченных на раздаче каких-нибудь ништяков или отношение к этой практике рядовых граждан.
Хиджаб и паранджа тоже так делают?
Похоже, что да (и вуаль, кстати).
Маска сегодня - городской камуфляж и уже признак свой/чужой.
Институт маски и практики дара, скорее всего - ритуалы, возникающие как побочный эффект инициации лидера: маска указывает на перемену идентичности и необходимость её защиты от скверны, а дар воспроизводит первичный опыт удачи, лидер, получивший спасительное откровение, выходит к своему народу в маске.
Маски - прикладной образ универсальной защиты не только лица, но и внутреннего - духовного пространства.
Биография индивида тоже складывается как серия проектов, другое дело, что очень часто это чьи-то чужие проекты, в которых индивид участвует на правах соисполнителя или вовсе расходного материала.
