Время Босха. Андрей Фурсов
Mar. 13th, 2020 03:00 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Жизнь Босха пришлась на начало длинного, как говорят историки, XVI века. "Длинный XVI век" — это, условно, период с 1453-го по 1648 год. 1453 год — это падение Ромейской империи (Византии), конец Столетней войны. 1648 год — это Вестфальский мир, который увенчал Тридцатилетнюю войну. В эти 195 лет уложился переход от средневековой феодальной к раннекапиталистической Европе.
"Длинный XVI век" был мрачной эпохой, которая в свою очередь плавно вытекла из не менее мрачного, можно сказать, зловещего периода европейской истории: между началом эпидемии чумы — "чёрной смерти" (1348 г.) — и началом "длинного XVI века". В то же время, говоря об истории средних веков Западной Европы, важно не забывать, что она тоже, как и многие страницы нашей истории, была изрядно фальсифицирована. Деятелям Ренессанса и Просвещения нужно было расписать всю эпоху феодализма как символ мрачного, нединамичного, отсталого состояния общества. Что, конечно, не соответствовало действительности." Андрей Фурсов.
"Феодализм был весьма динамичной социальной системой, богатой, как сказали бы сегодня, инновациями — экономическими, финансовыми, техническими. Неслучайно капитализм исторически появляется из разложения только феодализма, а западная цивилизация, умирающая на наших глазах, представлена двумя системами — феодализмом и капитализмом. Эта "двугорбость" — уникальный случай в истории. Именно феодализм, а не Античность — детство Запада. Об этом хорошо написал У. Эко: "Все проблемы современной Европы сформированы в нынешнем своём виде всем опытом Средневековья: демократическое общество, банковская экономика, национальные монархии, самостоятельные города, технологическое обновление, восстания бедных слоёв. Средние века — это наше детство, к которому надо постоянно возвращаться за анализом". (Читаешь эти строки и думается: писал бы Эко только про то, что знает, — про Средневековье, про "Имя розы", а то ведь как посмотришь на те глупости, которые он написал о фашизме и в ещё большей степени о коммунизме, — и не верится, что серьёзный автор.)
До конца XIII — начала XIV века Средневековье было не мрачным, а скорее светлым. Европа с XI по XIII век пережила свою первую промышленную революцию; Западная Европа пережила бум строительства готических соборов и интеллектуальный взрыв; появилось большое количество идей и схем, упиравших на то, что разум и вера не противоречат друг другу. И только в конце XIII века архиепископ Парижский своим указом запретил 219 "вредных" доктрин, которые примиряли веру и разум. "Темень" наступила в XIV веке. Она совпала с социально-экономическим кризисом, крушением крупнейших банков Барди и Перуцци и приходом эпидемии чумы, "чёрной смерти". Вот тогда и началось мрачное Средневековье.
В середине XV века феодальное общество стало ломаться. Этот процесс ускорялся тем, что в условиях кризиса сеньоры стремились сохранить свои привилегии, и выбор у них был невелик: либо они уступают часть их королям, либо превращаются в нечто вроде богатых бюргеров, утрачивая ряд статусных характеристик в пользу низов. Классовый выбор пал, естественно, на монархов. И как следствие во второй половине XV века, как раз при жизни Босха, в Западной Европе появляются монархии нового типа — намного более жестокие, чем традиционные средневековые. Это Генрих VII в Англии и Людовик XI во Франции. Современники называли их "новыми монархами", а Макиавелли, который проницательно понял, что дело не просто в обновлении, а в появлении чего-то принципиально нового, придумал новый термин: Lo Stato — государство как организованный властный институт.
Это был принципиально новый — уже не феодальный, но ещё не капиталистический — феномен. Новизна государства-stato (state, l’état, der Staat) заключалась в следующем. Это была легальная сфера насилия, выделившаяся из производственных отношений и имевшая легитимность на определённой территории. Производственные отношения феодализма носят внеэкономический характер — насилие (отчуждение воли) исходно в них встроено. Разложение феодализма привело к выделению экономических производственных отношений, которые станут доминирующими при капитализме. Сфера социального насилия оказалась вне собственно производства и его отношений. Эту новую социальную ситуацию институционально и оформило государство/state. И пока сеньоры были уже недостаточно сильны, а буржуазия ещё слаба, в течение двухсот, а то и более лет этот новый институт мало что сдерживало. Особенно он развернулся в эпоху Ренессанса.
По поводу этой эпохи имеется много иллюзий и неадекватных преставлений. На неё переносятся красота, блеск и величие ренессансного искусства. На самом деле искусство это произрастало на обильно удобренной кровью, жестокостью и преступлениями почве. Достаточно почитать введение А.Ф. Лосева к его "Эстетике Возрождения" или "Ужасный Ренессанс" Александра Ли. Кстати, хорошо дух эпохи передан в фильме Пола Верховена "Плоть и кровь".
Босх — вот кто по-своему великолепно отразил эпоху с её страхом и ужасом: для средневековых людей то, что шло на смену их ломающемуся, вывихнутому веку, не могло не казаться ужасным. Взгляните на картины Босха. Центральная часть "Сада земных наслаждений" словно символизирует "золотой" (райский) век Средневековья — XI–XIII столетия. Правая часть — это XIV — начало XVI века, новое европейское Темновековье — третье по счёту.
Первые "тёмные века" — Х–VIII века до н.э., период, последовавший за Троянской войной вплоть до полисной революции. Второе Темновековье — хроноклазм V–VII века. И, наконец, третье, тоже длившееся три сотни лет — 1340–1640-е годы. Кстати, по всей видимости, ныне мы вступаем в очередное Темновековье, и, возможно именно поэтому нам интересен Босх, интересны Брейгель-старший, Дюрер, Грюневальд. Мир самого Босха — это правая часть триптиха, разгул Зла.
Инквизиция начала свой разгул в XIII веке; кроме того, она была не только злом (хотя им тоже), но кое-чего достигла и в борьбе с реальным злом — диалектика, не отменяющая общую оценку инквизиции. Последняя, к тому же, деградировала в ходе своей эволюции, засоряясь теми элементами, для подавления которых была исходно создана. В "длинном XVI веке" разгулялись иезуиты. Можно сказать, что иезуиты — это один из скрытых ликов Ренессанса. Вообще ни одна новая эпоха, ни одна новая система не приходит в "белых одеждах". Любая новая система — это адаптация к кризису, примитивизация, ужесточение социального контроля, усиление эксплуатации народа и ухудшение жизни огромных его масс. Низы Западной Европы (и то не все) только к концу XIX — началу ХХ века стали жить лучше, чем низы эпохи расцвета феодализма. Только на рубеже 1950–1960-х годов, в эпоху де Голля у французов появилось такое же количество праздников и выходных, как в XIV веке. Французским крестьянам ещё повезло: они попали под пресс раскрестьянивания только в ХХ веке, а вот за английских верхушка взялась в XVI — XVII веках: огораживания и массовые (десятки тысяч людей) казни тех, кого сгоняли с земли, — чтобы не бродяжничали и не портили ландшафт. Ну, а у французской верхушки в XVI веке было своё "развлечение" — религиозные войны, то ещё мочилово. Одна Варфоломеевская ночь чего стоит. По сравнению с Генрихом VIII, его дочкой Елизаветой, Екатериной Медичи и её отпрысками, Филиппом II и герцогом Альба, их современник Иоанн Грозный — гуманист.
Ещё одна особенность эпохи Босха заключается в том, что это была особая точка сжатого времени, из которой одновременно видно прошлое и отчасти будущее. Есть аналогия. Космологи предполагают, что воображаемый путешественник в космосе, пересекая шварцшильдовский радиус "чёрной дыры", видит всё будущее своей Вселенной, а затем, по ту сторону "чёрной дыры", видит прошлое другой, новой Вселенной. Но нас-то интересует старая — в данном контексте это Европа позднего Средневековья и раннего Нового времени.
"Длинный XVI век" и был чем-то вроде исторической "чёрной дыры", в которой, словно сдавив настоящее до сингулярности, присутствовали одновременно прошлое и будущее, и особо чувствительные натуры, к которым, безусловно, относился Босх, смогли почувствовать что-то очень важное и отразить это на своих полотнах. Мы живём в эквивалентно-сравнимую эпоху. Нам не дано знать, будет ли XXI век длинным, начавшись в 1991 году разрушением Советского Союза и окончившись где-нибудь в 30-е годы XXII века (привет Стругацким) или же, напротив, окажется коротким, уступив пальму "длинновековости" ХХ и XXII векам (разумеется, если XXII веку суждено состояться). Но что мы несомненно можем констатировать — это нишевое, хроноисторическое сходство эпох. Мы живём на выходе из той эпохи (и системы), у входа в которую творил Босх, а вход и выход, как известно, зеркальны.
В полотнах Босха зашифровано очень много. В них замкнуто упреждающее отражение реальности, упреждающее на уровне эмоций, на уровне интуиции. Босх родился в середине XV века, прожил 50 лет и оказался в XVI веке. За это время была открыта Америка, хлынуло серебро из Мексики. Художник не дожил одного года до Мартина Лютера с его тезисами. Не дожил нескольких лет до страшной крестьянской войны в Германии. Казалось бы, он не застал этих событий, но они словно присутствуют в его произведениях!
Вглядываясь в образы ада Иеронима Босха, мы видим фонтаны огня на померкших горизонтах. Под ними скворчит и бряцает вся мировая история, наполненная насилием и войнами. В копошении и битве монстров мы узнаем и наш век. Среди таинственных аллегорий и непостижимой символики явлена сама современность.
Перекликается всё это и с "Триумфом смерти" Брейгеля-старшего, и с "Четырьмя всадниками апокалипсиса" Дюрера. Ведь, по сути, один из ликов апокалипсиса — война.
Средневековье — эпоха постоянных войн, но то были в основном династические войны. Столетняя война — это не война между "государствами Англией и Францией". Не было тогда таких государств — они в значительной степени родились в огне этой войны, воевали династии по династическому поводу. А вот войны Нового времени, причём с самого начала, с раннего Нового времени, к которому и относится "длинный XVI век", приобрели другой характер.
Во-первых, они стали намного более жестокими — "войнами на уничтожение". Классовый и религиозный накал войн "длинного XVI века" не идёт ни в какое сравнение со средневековыми при всех их жестокостях и эксцессах. Старые правила и старая мораль ушли, а новые не пришли. Моральный вакуум — специфика волкодавьих веков со всеми последствиями.
"Траву ел жук, жука клевала птица, хорёк пил мозг из птичьей головы и страхом перекошенные лица лесных существ смотрели из травы". Эти строки Н. Заболоцкого как нельзя лучше характеризуют психологическую атмосферу третьего западного европейского Темновековья.
Во-вторых, после военной революции XVI века началась профессионализация армий, что резко увеличило уровень и потенциал государственно-организованного насилия, прежде всего по отношению к низам. "Нормализация" ("рутинизация") насилия происходит после окончания "длинного XVI века" — с началом войн капиталов: англо-голландских, англо-французских. В это же время в Англии (с 1707 г. — Великобритании) начинает всерьёз меняться соотношение сил между государством/монархией и капиталом. Более того, капитал начинает создавать монархии как бы от самого себя. Так, задача тесной координации действий и капиталов двух Ост-Индских компаний — английской и голландской — имела своим следствием свержение династии Стюартов (они восходят к Меровингам) и "организацию" новой династии — Оранской; за ней последовали династии мелких, а потому зависимых от Сити немецких князьков. По английскому пути, по сути, (независимо от историчности корней династий) пошли Норвегия, Швеция, Нидерланды, иными словами — протестантская Европа. По сравнению с настоящими великими династиями — Меровингов, Рюриковичей, Гогенштауфенов, Чингизидов — протестантские монархии смотрятся как беспородный новодел. Именно этот комплекс лежит в основе отношения "протестантских" династий к настоящей королевской/царской крови — Sang Royale. Если в одном случае перед нами история и кровь, то во втором это деньги и максимально иудаизированная версия христианства — протестантизм.
Те же Виндзоры или ганноверская династия автоматически становились зависимыми от Сити. Кстати, до сих пор жив "обряд дома Сити". Английский монарх, например, нынешняя королева, как частное лицо может вполне прийти в Сити. В качестве же королевы она может быть введена туда только мэром Сити. Этот обряд указывает место капиталистической монархии, которая, помимо прочего, становится политическим партнёром бизнеса. Кровь здесь превращается в капитал, как, например, земельная собственность. А вот, например, кровь Рюриковичей или Чингизидов — это не капитал, это субстанция намного более высокого качества.
С точки зрения средневекового человека то насилие, что имело место в начале XVI века, было предельным ужасом; дальше, казалось, начинался уже ад. Скажем, Босх не дожил до крестьянской войны в Германии, а Лютер дожил. Сначала он призывал вешать, топить и убивать восставших крестьян, а потом, когда увидел, как это делается, пришёл в ужас. Крестьянская война в Германии — это первое серьёзное социальное волнение "длинного XVI века", она была значительно более жестокой и крутой, чем Жакерия, восстания Уота Тайлера, чомпи или "белых колпаков". Это было нечто новое, далёкая прелюдия Французской революции 1789–1799 годов. Конечно, степень политической зрелости лидеров несопоставима, но некоторое сравнение вполне допустимо. В том числе и по линии любования своей жестокостью и смертью противника.
Интересная деталь: для европейцев очень характерна эстетизация смерти. Уже практически в наше время в немецких лагерях расстрелы или повешенья проводились под музыку Вагнера. Эта культурно-психологическая традиция отчасти ведёт своё начало от "danсe macabre" — "танца смерти" в эпоху чумы. Так люди адаптировались к страшной реальности, смирялись с ней, соединяли с ней жизни. Если в XI-XIII вв. в светлую пору Средневековья юноши назначали свидания девушкам около мельниц, то во времена "чёрной смерти" и после неё свидания нередко происходили на кладбищах. Но дело, разумеется, не только в "чёрной смерти". Задолго до неё на въезде в средневековые города красовались виселицы — в русских городах такого не было. Запад — имманентно жестокая цивилизация. И это неудивительно: он — наследник жестоковыйной Римской империи и зачат в крови Великого переселения германцев. Романо-германский синтез — это не только инновативный феодализм, но и мир злых сеньоров и жадных монахов; сравните холодно-колючий взгляд поджарого католического священника с сонно-благодушным (порой только внешне) взглядом православного батюшки с брюшком. Эстетика смерти Запада — лишь отражение его истории и социального генотипа. Отсюда различные концепции и образы Зла в русской и западной традициях. На Западе зло носит абсолютный характер. На Руси — относительный: с Бабой-Ягой и даже Кощеем возможно вступать в человеческие отношения. Иными словами, жестокость здесь не имманентна, она носит ситуационный характер. В этом отличие Иоанна Грозного от Генриха VIII.
Вся эстетика и философия Запада пронизана образами и символами смерти. Европа — воистину "страна заката"…
Да, и одной из причин тому — историческая жестокость и социальный шок от эпохи чумы. Эпидемия чумы лишь краем зацепила Русь. В Западной Европе чума выкосила 20 миллионов из 60-ти, это треть населения. Причём со временем болеть меньше стали не потому, что гигиена улучшилась. Наоборот, гигиенические показатели в раннем Новом времени иногда были похуже, чем в Средневековье. Просто выработался иммунитет, люди адаптировались к данному возбудителю.
Сегодня я смотрю на современную западную Европу, и меня не оставляет мысль о том, что эта цивилизация объята метафизической, этнокультурной, религиозной, расовой волей к смерти! Такое впечатление, что люди не хотят быть. Они не хотят остаться в истории европейцами, не хотят и не могут даже сохранить свою половую идентичность! И опять вспоминается Заболоцкий: "Всё смешалось в общем танце, / И летят во все концы / Гамадрилы и британцы, / Ведьмы, блохи, мертвецы. / Кандидат былых столетий, / Полководец новых лет, / Разум мой! Уродцы эти — / Только вымысел и бред. / Только вымысел, мечтанье, / Сонной мысли колыханье…". Только это не бред, а нынешняя западно-европейская реальность.
Босх в своих картинах отобразил и современную техногенную цивилизацию, прозрел технологический миропорядок… В этом тоже явлено потрясающее предвидение мастера.
Технологичность Босха — отдельная, очень интересная тема. Но когда мы говорим о технологичности, мы не должны забывать, что феодализм породил очень технологичное общество со множеством технических достижений.
Собственно, вся история феодализма — это череда революций. Сначала была сельскохозяйственная революция VII–VIII веков, когда изобрели тяжёлый плуг. Затем сеньориальная революция — генезис феодализма. Потом коммунальная революция, давшая свободу городам. И, наконец, последняя революция эпохи феодализма — это первая промышленная революция XI–XIII веков, когда, например, орден цистерцианцев усеял всю Европу мельницами. Ведь что такое мельница? — это энергетический потенциал. Всего за 200 лет в одном департаменте Об во Франции количество мельниц увеличилось с 14 до 200, что же говорить о всей Европе? Вся Европа была усыпана мельницами, и это позволило резко увеличить получаемый продукт и создать задел для будущего рывка.
Таким образом, битва Дон Кихота с ветряными мельницами — это своеобразный финал огромного периода…
Отчасти. "Длинный XVI век" — это конец очень многих вещей. Флагманы эпохи уходили тоже. Ударной силой перехода к новой системе стал Мартин Лютер, человек малокультурный, попросту говоря — грубый, неотёсанный "тёмный мужик", как о нём отзывался Эразм Роттердамский. Эразм — утончённый интеллектуал — посмеивался над Мартином Лютером и такими, как он. Но, как говорится, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Будущее было не за Эразмом, а за Лютером, который — внешне — пятился в прошлое. Однако, отступая назад, в прошлое, Мартин Лютер делал рывок в будущее. По своей сути он был фундаменталистом, революционером, взрывающим традицию. Он опирался на Священное Писание и противопоставлял его традициям и Папе. Парадоксально, но для принятия воззрений Мартина Лютера необходимо было отказаться от очень многих интеллектуальных достижений Средневековья. Трудно представить, чтобы Эразму Роттердамскому привиделся чёрт, и он запустил бы в него чернильницей. Однако именно в этой средневековой подверженности глюкам, в отступлении от достижений позднего Средневековья содержался потенциал для рывка. Почти по Конфуцию: "Тот, кто отпрыгнул дальше всех, сможет прыгнуть ещё раз".
Схоластика интеллектуалов зашла в тупик, потому что, помимо прочего, раздробилась на большое количество отдельных дисциплин, у которых не было "универсального лексикона" для диалога друг с другом. Кстати, почти то же самое происходит с наукой сегодня. Огромное количество дисциплин, которые плохо связаны друг с другом и не обладают универсальным лексиконом, раздирают её. Сегодня наука как форма рациональной организации знания, похоже, повторяет судьбу схоластики.
Пока Лютер швырялся чернильницами, в очередной раз была открыта Америка. Начался отсчет новейшего периода в истории цивилизации.
Америку открывали не раз, туда плавали и финикийцы, и египтяне, и викинги. Но при жизни Босха её открыли значимо, и это стало экономическим фактором развития Европы. Трудно сказать, сумел ли Босх оценить значение этого открытия. Думаю, скорее всего, нет, но сам факт открытия Америки привёл к тому, что империя Карла V, отца Филиппа II, вобрала в себя Мексику и часть Южной Америки. Европа закончила эпоху Средневековья, и развернулся "длинный XVI век" с империей Карла V. В этот "век" произошло нечто очень важное, изменившее ход истории Евразии и мира. На западной оконечности Евразии, на её уткнувшемся в Атлантику полуострове Европа случилась историческая мутация — возникли капитализм и североатлантическая мир-система. До XVI века Евразия жила континентальными циклами. В XVI веке начала оформляться североатлантическая, морская, в силу своей морской устремлённости, система, которая начала жить своими ритмами и которая уже в XVII веке вступила в борьбу с Евразией как у себя на Западе, в Европе, так и на Востоке, в Азии. Северная Атлантика выскочила за пределы евразийского типа развития и оформила свой собственный, персонификатором которого стала Англия. Персонификатором евразийского развития стала Россия. Само развитие европейского исторического субъекта в XVI веке раздвоилось: с одной стороны — самодержавие, с другой — капитал и государство/state; с XVIII века к ним добавятся наднациональные группы мирового согласования и управления, и для России возникнет новое издание трёхглавого Змея-Горыныча, только не на востоке, а на западе.
Возвращаясь к империи Карла V, отмечу: она превосходила империю Карла Великого. Однако Карл V и его сын Филипп проиграли голландцам, а по сути — союзу капитала и "чёрной аристократии". Венеция и Генуя финансировали и Карла V, и Филиппа II, и голландцев. Им это нужно было для того, чтобы Испания не стала по-настоящему сильной державой, а находилась в финансовой зависимости от них.
Те же венецианцы впоследствии сыграли большую роль в подъёме Англии. Произошла смычка северного и южного капитала, голландцев с англичанами при активнейшей роли еврейского капитала. Так родилась линия торгового капитала, которая начала противостоять классическим монархиям. Филипп II не был тем садистом, о котором мы читаем у Шарля де Костера. Мерзавцами были как раз голландские, английские купцы и пираты.
Подобное перевёртывание смыслов — типичный пример исторического вранья, шельмования Средних веков, Испании, католиков. На протяжении сколького времени нам рассказывают, как католики жгли людей! Но исследования последних пятидесяти лет показывают, что протестанты сожгли людей намного больше, чем католики.
Англо-голландская, протестантская склонность к фальсификации начала проявляться в борьбе с Испанией, затем в войне Англии и Франции и, наконец, предстала перед нами во всей красе в борьбе англосаксов с Россией и Советским Союзом. И это психоисторическое информационное оружие тоже породил "длинный XVI век".
Кстати, картина Босха "Сад земных наслаждений" была приобретена испанским монархом Филиппом II. Она висела у него во дворце.
Меня впечатляет "Триумф смерти" Брейгеля-старшего. Брейгель тоже кое-что увидел, почувствовал. Это были особенные художники, что-то упрямо вводило их в дискомфорт. Ломалась эпоха, и они сталкивались с очень многими непонятными для их чувств вещами. Это что-то, столь ощутимо, болезненно чувствуемое ими, они и пытались изобразить, как могли.
"Триумф смерти" — нападение скелетов на людей. Популярный голливудский сюжет.
В нашем противостоянии Западу, англосаксам нужно помнить, что в их сознании эстетика смерти и жестокости играет очень большую роль. Повторю: в русской сказке можно договориться со злом, посмеяться над ним. Если у нас оно носит относительный характер, то в западной традиции зло — это абсолют. Будь то западноевропейские сказки, или Саурон Джона Толкина, или Моби Дик в романе Германа Мелвилла — в них зло абсолютно, и договориться с ним нельзя.
Абсолютизация зла в случае подчинения человека или общества последнему оборачивается безостановочной деградацией по логике "если нас изгнали из рая, то мы будем грешить по полной". В целом ряде стран Европы идёт дискуссия с целью открыть публичные дома для зоофилов — привет монстрам Босха… Что-то мне подсказывает, что расплата Западной Европы, а со временем и Северной Америки за их "сад земных наслаждений" близится. И она будет страшной. "Миграционный кризис" — это новый тип военных операций геоисторического типа. Африканцы, арабы — это чуждые европейцам существа, врывающиеся в их некогда уютный мир, подобно оркам в Хоббитании. Со своей толерастией-педерастией-мультикультурастией североатлантические европейцы вступили на совершенно определённую дорогу — "а в конце дороги той — плаха с топорами". Или ещё что похуже — как на полотнах Босха.
В 2012 году в Лондоне Обама заявил, что XXI век будет веком возникновения новых наций. Этот процесс уже начался в Западной Европе, и скорее он будет похож не на "длинный XVI век", а на тёмные века, на переселение народов V–VII вв. нашей эры. Тот "микс" привёл к подъёму Западной Европы, её народов, потому что их объединяла одна культура и, пусть разделившаяся, но одна религия. Теперь же мы видим рвущихся в Европу мигрантов — людей иной религии, иной расы, иного этноса, всего иного. А потому "микса" и подъёма не будет, а будет упадок и мясорубка. Здравствуй, Босх.
Мы являемся свидетелями конца Модерна, кровавой зарёй которого было время Босха. Что придёт ему на смену? Что-то подсказывает мне как историку, что это будет очень невкусное и агрессивное смешение предыдущих эпох, которое попытается прорваться и в наш русский мир, и нужно быть готовыми при всей нашей миролюбивости сурово насупить брови и встретить его "в лоб", секирой сверху — до пояса."
Кино и кризис современного мира
Лев Игошев: "Примерно в 1960-х годах в кинематографе ощущение сакрального, очарованного вследствие своей гармоничности пространства начало теряться. И – всё: ощущение чудесного пропало, исчезло, сдохло. Не помогают и голливудские чудеса. В конце концов, это – только удачные, грандиозные, масштабные фокусы. А касания-то к мирам иным нет как нет…"
Новая добродетель это подлость, новая красота это уродство. Хотя большинство и чувствует что-то неладное, всё происходит в неявной форме, виртуальная реальность подарила прекрасную возможность быть оторванным от корней идиотом, которым так легко и приятно манипулировать, давая определённую картинку. Фильм "Аватар", казалось бы, о возвращении людей к природе, но на самом деле результат высоких технологий, которые подменяют природу, являясь, по сути, антиприродой. Главный герой предаёт не злыдней, уничтожающих планету, а самого себя, чтобы оказаться в уютной мирке специально сконструированной для него реальности.
Современное кино (сериалы, игры) - это отражение кризиса западной модели, которая через глобализацию навязывает себя остальному миру. Спецэффекты - чуть ли не единственное, что сейчас привлекает людей в кинотеатры, а ведь это условность в квадрате. Какая может быть актёрская игра в нарисованных декорациях, где сюжет строится на том, чтобы можно было что-нибудь взорвать, обрушить, сжечь и т.д.
Другая крайность у интеллектуалов, разбирают по винтикам одну больную ситуацию за другой, но при этом не в силах сделать хоть какой-то вывод.
nik'olette. "Мучительно пытаюсь вспомнить название французского фильма, который посмотрела около года назад, если не ошибаюсь. Суть его сводится к тому, что известный французский режиссер со своей дочерью подросткового возраста и молодой женой-нимфоманкой запирается в провинции, в аутентичном замке, куда выписывает девочку, приславшую ему сценарий в клетчатой тетрадке, разумеется, для работы над его будущим фильмом. Уже смешно? Дальше - хуже, девочка оказывается егойной истеричной фанаткой, в мечтах своих видит себя музой и грозится подарить ему свою девственность. В итоге устраивает всем веселую жизнь, совокупляется с режиссером, с бойфрендом его дочери и, если не ошибаюсь, с женой. Устраивает полное военное положение с веновскрыванием, тасканием жены по полу за волосы, шантажом и прочим. При этом постоянно плачет и жалится на тяжелое детство, так что никто ее не выгоняют, потому как все цивилизованные люди и наследники европейской традиции, и на протяжении полутора часов все дружно занимаются саморефлексией, психоанализом и прочим мракобесием. Заканчивается дивно - режиссер и его молодая жена сидят на крыше и мечтательно смотрят в будущее...
После просмотра дружно сказали: кризис французского кинематографа. Подруга, живущая во Франции, поправила - кризис семьи, нашедший свое отражение в кризисе кинематографа.
Перечитала и представила в американской транскрипции. Мог бы выйти неплохой триллер. А в традиции европейской вышло нечто чудовищное. При этом перед лучшими образцами европейского кино преклоняюсь, люблю, ценю и уважаю, но этот фильм стал для меня олицетворением кризиса замкнутой системы, пожирающей себя изнутри."
А. Елисеев: «В мифе всё происходит сразу - "здесь и сейчас". А потом неоднократно воспроизводится, циклически, утверждая некий факт Бытия (ну, после Элиаде об этом лишний раз напоминать даже как-то некомильфо но..). Поэтому "хорошие" фильмы. где реально отражена героика (любая - воинская или любовная) происходящего, можно смотреть бесконечно, но циклически. Сериал бесконечен в плане "дурной бесконечности", он бесконечно оттягивает финальную битву Героя и завершение фильма с его циклическим воспроизведением.»
Андрей Фурсов: "80-е годы были временем стремления к объединяющей и унифицирующей глобальной культуре, носителями которого выступали крупные транснациональные компании, изгонявшие «культурные универсумы», чтобы обеспечить распространение своих товаров, услуг и сетей на мировом рынке, но они же (80-е. — А.Ф.) стали также временем реванша уникальных, единственных в своем роде культур». Культур, противостоящих универсальной культуре и ее ценностям и соответствующим неким культурно-(этно-)пространственным локусам, зонам или даже точкам. Мировое («глобальное») качество «мир-коммуникации» имеет не столько реальный, сколько виртуальный характер. Точечный, пуантилистский мир, строго говоря, в единой мировой системе и не нуждается. Любая точка этого мира может быть виртуально представлена как «мировая система» — достаточно провалиться в «черную дыру» киберпространства. Вселенная или точка — иррелевантно. Релевантно то, что целые группы могут творить свой мир на основе этой иррелевантности, эксплуатируя ее и с ее помощью эксплуатируя (но уже в другом смысле) других, подключая сюда фрейдизм, генную инженерию и многое другое, о чем мы и не догадываемся. А какие возможности новым господам предоставляет вытеснение социальных конфликтов в киберпространство? Существа из альбома «Человек после человека» Д.Диксона и ситуации типа Фредди Крюгера, преследующего и убивающего свои жертвы в их снах, могут оказаться цветочками, что, однако, не должно ни пугать (пугаться — поздно и бессмысленно), ни лишать воли к сопротивлению. Другой вопрос, сколько времени понадобится людям, чтобы выработать средства сопротивления, адекватные посткапиталистическим формам угнетения и эксплуатации. Над этим нужно думать уже сейчас."
Пётр Карцев: "Я думаю, что изначально хоррор зародился из готической мелодрамы - в противовес викторианскому позитивизму - скорее как серьезная литература. А вот современный хоррор, или большая его часть - далее, для простоты, плохой хоррор, - это профанация трагедии в обратную (от хэппи-энда) сторону, в сторону фантастики и, с точки зрения реального человеческого опыта, бессмыслицы. При этом немаловажно то, что плохой хоррор стремится вызвать физиологическую реакцию - если он не вызывает страха, он не выполняет свою функцию, - а потому я не уверен, стоит ли его вообще рассматривать в рамках литературы. Плохой хоррор соотносится с трагедией так же, как порнография с любовью. Недаром Кинг - очевидный графоман. "Хороший" же хоррор может быть вполне эвкатастрофичен; приведу яркий пример из кино: Экзорцист."
Небывалое нашествие вампиров, оборотней, мутантов и прочих фантастических существ, причём зачастую в роли положительных героев. Мир будущего очевидно будет предлагать альтернативу человеческой природе и ценностям цивилизации, межличностные связи уже в процессе изменения.
Мелодрамы и комедии работают на формирование поверхностных форм поведения, никаких обязательств, есть только миг, бери от жизни всё.
Высокобюджетные 3D мультфильмы, холодные, от и до просчитанные сюжеты, сказка высоких технологий.
Артхаус, скандинавские триллеры и фильмы ужасов, оборотная сторона тихой европейской жизни.
В фильме "Впусти меня" продвигается идея, что зло можно одолеть ещё большим злом, с помощью отрицания человеческой природы. По сюжету девочка-вампир (хотя вопрос пола там сложный) начинает дружить с забитым и неуверенным в себе мальчиком, решая его проблемы самым радикальным способом, он же становится её помощником в поисках жертв, которые ей необходимы для жизни. Любовь 21-го века, огромное число поклонников и американский ремейк. Кино перекликается с самым раскрученным фильмом Ларса Фон Триера "Догвилль", где в провокативной манере людям дают понять, что мир - это средоточие зла, поэтому надо быть безжалостным и жестоким.
О фильме "Начало". bors: "В надежде победить одиночество, люди понастроили себе городов сверхплотной застройки, ходят на вечеринки, нюхают кокаин, чтобы болтать всю ночь ни о чем (но после кокаина даже не потрахаться как следует - тот еще метод избежать одиночества, but sometimes it works). Одиночество в жизни, конечно, никуда не делось (вспоминается фильм Clockwatchers, где лишь неуловимые связи, зацепки позволяют персонажам надеяться, что они не одни), но люди уже принялись за сны. Снимают фильмы, где персонажи видят сны вдвоем, втроем, вчетвером; получается так себе. We live, as we dream - alone."
Александр Елисеев о дружелюбных роботах. "Я всегда был за технофутуризм. Но есть некоторые моменты, где я бы наложил ограничения, касающиеся не столько "техники", сколько "эстетики". Антропоморфные роботы - это, вне всякого сомнения, пародия на человека, причем пародия весьма и весьма сильная... Роботизация и големизация социума идёт уже давно, ликвидируя как личности, так и малые пространства (общины), и даже государства. Человек превращается в робота, но нужно, чтобы и робот превращался в человека. И его будут делать таковым - отсюда и антропоморфность, и разговоры о грядущем искусственном интеллекте. При этом, в самой антропоморфности нет никакой насущной, "технической" необходимости. Это больше "магическое" действие."
Ярослав Жиловский о фильме "Двухсотлетний человек". "Заметьте - фильм "трогает до глубины души" отсутствием души. Не первый продукт из этой серии. Тихим сапом вбивают народу "андроидное" равенство. Национальное есть. Религиозное есть. Гендерное есть. Толерантное есть. Теперь вот роботоидное..."
Пётр Карцев: "Вы будете смеяться, но у меня есть версия, за что Молчание ягнят в свое время получило Оскар (факт до сей поры необъяснимый). Когда объемы и степень зла, творящегося в мире, переходят все доступные человеческому пониманию рамки, возникает соблазн сделать это Зло ручным и добрым, одомашнить и заставить работать на нас. Хотя бы в воображении. Как комфортно верить, что маньяк-убийца может на самом деле быть хорошим! И, более того, обладать сверхчеловеческими способностями, которые он использует предосудительным образом, но в конечном итоге нам же на благо. Ведь Лектер уничтожает исключительно тех, кто этого заслуживает; а то, что он имеет обыкновение ужинать человеческой печенью - вовсе не его маленькая слабость; напротив, это возвышает его над нами, простыми смертными, придавая ему атрибут непостижимости, близкий к божественному. Нам становится все труднее верить в благого и милосердного Бога, но, чтобы не отказываться от самой идеи, мы, не вполне еще осознавая, что делаем, подменяем его другим, свирепым и безжалостным, которому приносим человеческие жертвы, веря, что нас-то он тронет... Как давно еще заметил Борхес, мы не способны верить в рай, но с легкостью - в ад. И - добавляю я - мы испытываем подсознательную необходимость убедить себя в том, что в аду можно жить комфортно, если никому не мешать; чудовища - тоже люди, и, если вдуматься, многие из них гораздо лучше нас. Молчание ягнят - это наш Мюнхенский сговор с дьяволом.
Ну хорошо, пусть не сговор. Пока только первая страница. Распишитесь кровью."
"Длинный XVI век" был мрачной эпохой, которая в свою очередь плавно вытекла из не менее мрачного, можно сказать, зловещего периода европейской истории: между началом эпидемии чумы — "чёрной смерти" (1348 г.) — и началом "длинного XVI века". В то же время, говоря об истории средних веков Западной Европы, важно не забывать, что она тоже, как и многие страницы нашей истории, была изрядно фальсифицирована. Деятелям Ренессанса и Просвещения нужно было расписать всю эпоху феодализма как символ мрачного, нединамичного, отсталого состояния общества. Что, конечно, не соответствовало действительности." Андрей Фурсов.
"Феодализм был весьма динамичной социальной системой, богатой, как сказали бы сегодня, инновациями — экономическими, финансовыми, техническими. Неслучайно капитализм исторически появляется из разложения только феодализма, а западная цивилизация, умирающая на наших глазах, представлена двумя системами — феодализмом и капитализмом. Эта "двугорбость" — уникальный случай в истории. Именно феодализм, а не Античность — детство Запада. Об этом хорошо написал У. Эко: "Все проблемы современной Европы сформированы в нынешнем своём виде всем опытом Средневековья: демократическое общество, банковская экономика, национальные монархии, самостоятельные города, технологическое обновление, восстания бедных слоёв. Средние века — это наше детство, к которому надо постоянно возвращаться за анализом". (Читаешь эти строки и думается: писал бы Эко только про то, что знает, — про Средневековье, про "Имя розы", а то ведь как посмотришь на те глупости, которые он написал о фашизме и в ещё большей степени о коммунизме, — и не верится, что серьёзный автор.)
До конца XIII — начала XIV века Средневековье было не мрачным, а скорее светлым. Европа с XI по XIII век пережила свою первую промышленную революцию; Западная Европа пережила бум строительства готических соборов и интеллектуальный взрыв; появилось большое количество идей и схем, упиравших на то, что разум и вера не противоречат друг другу. И только в конце XIII века архиепископ Парижский своим указом запретил 219 "вредных" доктрин, которые примиряли веру и разум. "Темень" наступила в XIV веке. Она совпала с социально-экономическим кризисом, крушением крупнейших банков Барди и Перуцци и приходом эпидемии чумы, "чёрной смерти". Вот тогда и началось мрачное Средневековье.
В середине XV века феодальное общество стало ломаться. Этот процесс ускорялся тем, что в условиях кризиса сеньоры стремились сохранить свои привилегии, и выбор у них был невелик: либо они уступают часть их королям, либо превращаются в нечто вроде богатых бюргеров, утрачивая ряд статусных характеристик в пользу низов. Классовый выбор пал, естественно, на монархов. И как следствие во второй половине XV века, как раз при жизни Босха, в Западной Европе появляются монархии нового типа — намного более жестокие, чем традиционные средневековые. Это Генрих VII в Англии и Людовик XI во Франции. Современники называли их "новыми монархами", а Макиавелли, который проницательно понял, что дело не просто в обновлении, а в появлении чего-то принципиально нового, придумал новый термин: Lo Stato — государство как организованный властный институт.
Это был принципиально новый — уже не феодальный, но ещё не капиталистический — феномен. Новизна государства-stato (state, l’état, der Staat) заключалась в следующем. Это была легальная сфера насилия, выделившаяся из производственных отношений и имевшая легитимность на определённой территории. Производственные отношения феодализма носят внеэкономический характер — насилие (отчуждение воли) исходно в них встроено. Разложение феодализма привело к выделению экономических производственных отношений, которые станут доминирующими при капитализме. Сфера социального насилия оказалась вне собственно производства и его отношений. Эту новую социальную ситуацию институционально и оформило государство/state. И пока сеньоры были уже недостаточно сильны, а буржуазия ещё слаба, в течение двухсот, а то и более лет этот новый институт мало что сдерживало. Особенно он развернулся в эпоху Ренессанса.
По поводу этой эпохи имеется много иллюзий и неадекватных преставлений. На неё переносятся красота, блеск и величие ренессансного искусства. На самом деле искусство это произрастало на обильно удобренной кровью, жестокостью и преступлениями почве. Достаточно почитать введение А.Ф. Лосева к его "Эстетике Возрождения" или "Ужасный Ренессанс" Александра Ли. Кстати, хорошо дух эпохи передан в фильме Пола Верховена "Плоть и кровь".
Босх — вот кто по-своему великолепно отразил эпоху с её страхом и ужасом: для средневековых людей то, что шло на смену их ломающемуся, вывихнутому веку, не могло не казаться ужасным. Взгляните на картины Босха. Центральная часть "Сада земных наслаждений" словно символизирует "золотой" (райский) век Средневековья — XI–XIII столетия. Правая часть — это XIV — начало XVI века, новое европейское Темновековье — третье по счёту.
Первые "тёмные века" — Х–VIII века до н.э., период, последовавший за Троянской войной вплоть до полисной революции. Второе Темновековье — хроноклазм V–VII века. И, наконец, третье, тоже длившееся три сотни лет — 1340–1640-е годы. Кстати, по всей видимости, ныне мы вступаем в очередное Темновековье, и, возможно именно поэтому нам интересен Босх, интересны Брейгель-старший, Дюрер, Грюневальд. Мир самого Босха — это правая часть триптиха, разгул Зла.
Инквизиция начала свой разгул в XIII веке; кроме того, она была не только злом (хотя им тоже), но кое-чего достигла и в борьбе с реальным злом — диалектика, не отменяющая общую оценку инквизиции. Последняя, к тому же, деградировала в ходе своей эволюции, засоряясь теми элементами, для подавления которых была исходно создана. В "длинном XVI веке" разгулялись иезуиты. Можно сказать, что иезуиты — это один из скрытых ликов Ренессанса. Вообще ни одна новая эпоха, ни одна новая система не приходит в "белых одеждах". Любая новая система — это адаптация к кризису, примитивизация, ужесточение социального контроля, усиление эксплуатации народа и ухудшение жизни огромных его масс. Низы Западной Европы (и то не все) только к концу XIX — началу ХХ века стали жить лучше, чем низы эпохи расцвета феодализма. Только на рубеже 1950–1960-х годов, в эпоху де Голля у французов появилось такое же количество праздников и выходных, как в XIV веке. Французским крестьянам ещё повезло: они попали под пресс раскрестьянивания только в ХХ веке, а вот за английских верхушка взялась в XVI — XVII веках: огораживания и массовые (десятки тысяч людей) казни тех, кого сгоняли с земли, — чтобы не бродяжничали и не портили ландшафт. Ну, а у французской верхушки в XVI веке было своё "развлечение" — религиозные войны, то ещё мочилово. Одна Варфоломеевская ночь чего стоит. По сравнению с Генрихом VIII, его дочкой Елизаветой, Екатериной Медичи и её отпрысками, Филиппом II и герцогом Альба, их современник Иоанн Грозный — гуманист.
Ещё одна особенность эпохи Босха заключается в том, что это была особая точка сжатого времени, из которой одновременно видно прошлое и отчасти будущее. Есть аналогия. Космологи предполагают, что воображаемый путешественник в космосе, пересекая шварцшильдовский радиус "чёрной дыры", видит всё будущее своей Вселенной, а затем, по ту сторону "чёрной дыры", видит прошлое другой, новой Вселенной. Но нас-то интересует старая — в данном контексте это Европа позднего Средневековья и раннего Нового времени.
"Длинный XVI век" и был чем-то вроде исторической "чёрной дыры", в которой, словно сдавив настоящее до сингулярности, присутствовали одновременно прошлое и будущее, и особо чувствительные натуры, к которым, безусловно, относился Босх, смогли почувствовать что-то очень важное и отразить это на своих полотнах. Мы живём в эквивалентно-сравнимую эпоху. Нам не дано знать, будет ли XXI век длинным, начавшись в 1991 году разрушением Советского Союза и окончившись где-нибудь в 30-е годы XXII века (привет Стругацким) или же, напротив, окажется коротким, уступив пальму "длинновековости" ХХ и XXII векам (разумеется, если XXII веку суждено состояться). Но что мы несомненно можем констатировать — это нишевое, хроноисторическое сходство эпох. Мы живём на выходе из той эпохи (и системы), у входа в которую творил Босх, а вход и выход, как известно, зеркальны.
В полотнах Босха зашифровано очень много. В них замкнуто упреждающее отражение реальности, упреждающее на уровне эмоций, на уровне интуиции. Босх родился в середине XV века, прожил 50 лет и оказался в XVI веке. За это время была открыта Америка, хлынуло серебро из Мексики. Художник не дожил одного года до Мартина Лютера с его тезисами. Не дожил нескольких лет до страшной крестьянской войны в Германии. Казалось бы, он не застал этих событий, но они словно присутствуют в его произведениях!
Вглядываясь в образы ада Иеронима Босха, мы видим фонтаны огня на померкших горизонтах. Под ними скворчит и бряцает вся мировая история, наполненная насилием и войнами. В копошении и битве монстров мы узнаем и наш век. Среди таинственных аллегорий и непостижимой символики явлена сама современность.
Перекликается всё это и с "Триумфом смерти" Брейгеля-старшего, и с "Четырьмя всадниками апокалипсиса" Дюрера. Ведь, по сути, один из ликов апокалипсиса — война.
Средневековье — эпоха постоянных войн, но то были в основном династические войны. Столетняя война — это не война между "государствами Англией и Францией". Не было тогда таких государств — они в значительной степени родились в огне этой войны, воевали династии по династическому поводу. А вот войны Нового времени, причём с самого начала, с раннего Нового времени, к которому и относится "длинный XVI век", приобрели другой характер.
Во-первых, они стали намного более жестокими — "войнами на уничтожение". Классовый и религиозный накал войн "длинного XVI века" не идёт ни в какое сравнение со средневековыми при всех их жестокостях и эксцессах. Старые правила и старая мораль ушли, а новые не пришли. Моральный вакуум — специфика волкодавьих веков со всеми последствиями.
"Траву ел жук, жука клевала птица, хорёк пил мозг из птичьей головы и страхом перекошенные лица лесных существ смотрели из травы". Эти строки Н. Заболоцкого как нельзя лучше характеризуют психологическую атмосферу третьего западного европейского Темновековья.
Во-вторых, после военной революции XVI века началась профессионализация армий, что резко увеличило уровень и потенциал государственно-организованного насилия, прежде всего по отношению к низам. "Нормализация" ("рутинизация") насилия происходит после окончания "длинного XVI века" — с началом войн капиталов: англо-голландских, англо-французских. В это же время в Англии (с 1707 г. — Великобритании) начинает всерьёз меняться соотношение сил между государством/монархией и капиталом. Более того, капитал начинает создавать монархии как бы от самого себя. Так, задача тесной координации действий и капиталов двух Ост-Индских компаний — английской и голландской — имела своим следствием свержение династии Стюартов (они восходят к Меровингам) и "организацию" новой династии — Оранской; за ней последовали династии мелких, а потому зависимых от Сити немецких князьков. По английскому пути, по сути, (независимо от историчности корней династий) пошли Норвегия, Швеция, Нидерланды, иными словами — протестантская Европа. По сравнению с настоящими великими династиями — Меровингов, Рюриковичей, Гогенштауфенов, Чингизидов — протестантские монархии смотрятся как беспородный новодел. Именно этот комплекс лежит в основе отношения "протестантских" династий к настоящей королевской/царской крови — Sang Royale. Если в одном случае перед нами история и кровь, то во втором это деньги и максимально иудаизированная версия христианства — протестантизм.
Те же Виндзоры или ганноверская династия автоматически становились зависимыми от Сити. Кстати, до сих пор жив "обряд дома Сити". Английский монарх, например, нынешняя королева, как частное лицо может вполне прийти в Сити. В качестве же королевы она может быть введена туда только мэром Сити. Этот обряд указывает место капиталистической монархии, которая, помимо прочего, становится политическим партнёром бизнеса. Кровь здесь превращается в капитал, как, например, земельная собственность. А вот, например, кровь Рюриковичей или Чингизидов — это не капитал, это субстанция намного более высокого качества.
С точки зрения средневекового человека то насилие, что имело место в начале XVI века, было предельным ужасом; дальше, казалось, начинался уже ад. Скажем, Босх не дожил до крестьянской войны в Германии, а Лютер дожил. Сначала он призывал вешать, топить и убивать восставших крестьян, а потом, когда увидел, как это делается, пришёл в ужас. Крестьянская война в Германии — это первое серьёзное социальное волнение "длинного XVI века", она была значительно более жестокой и крутой, чем Жакерия, восстания Уота Тайлера, чомпи или "белых колпаков". Это было нечто новое, далёкая прелюдия Французской революции 1789–1799 годов. Конечно, степень политической зрелости лидеров несопоставима, но некоторое сравнение вполне допустимо. В том числе и по линии любования своей жестокостью и смертью противника.
Интересная деталь: для европейцев очень характерна эстетизация смерти. Уже практически в наше время в немецких лагерях расстрелы или повешенья проводились под музыку Вагнера. Эта культурно-психологическая традиция отчасти ведёт своё начало от "danсe macabre" — "танца смерти" в эпоху чумы. Так люди адаптировались к страшной реальности, смирялись с ней, соединяли с ней жизни. Если в XI-XIII вв. в светлую пору Средневековья юноши назначали свидания девушкам около мельниц, то во времена "чёрной смерти" и после неё свидания нередко происходили на кладбищах. Но дело, разумеется, не только в "чёрной смерти". Задолго до неё на въезде в средневековые города красовались виселицы — в русских городах такого не было. Запад — имманентно жестокая цивилизация. И это неудивительно: он — наследник жестоковыйной Римской империи и зачат в крови Великого переселения германцев. Романо-германский синтез — это не только инновативный феодализм, но и мир злых сеньоров и жадных монахов; сравните холодно-колючий взгляд поджарого католического священника с сонно-благодушным (порой только внешне) взглядом православного батюшки с брюшком. Эстетика смерти Запада — лишь отражение его истории и социального генотипа. Отсюда различные концепции и образы Зла в русской и западной традициях. На Западе зло носит абсолютный характер. На Руси — относительный: с Бабой-Ягой и даже Кощеем возможно вступать в человеческие отношения. Иными словами, жестокость здесь не имманентна, она носит ситуационный характер. В этом отличие Иоанна Грозного от Генриха VIII.
Вся эстетика и философия Запада пронизана образами и символами смерти. Европа — воистину "страна заката"…
Да, и одной из причин тому — историческая жестокость и социальный шок от эпохи чумы. Эпидемия чумы лишь краем зацепила Русь. В Западной Европе чума выкосила 20 миллионов из 60-ти, это треть населения. Причём со временем болеть меньше стали не потому, что гигиена улучшилась. Наоборот, гигиенические показатели в раннем Новом времени иногда были похуже, чем в Средневековье. Просто выработался иммунитет, люди адаптировались к данному возбудителю.
Сегодня я смотрю на современную западную Европу, и меня не оставляет мысль о том, что эта цивилизация объята метафизической, этнокультурной, религиозной, расовой волей к смерти! Такое впечатление, что люди не хотят быть. Они не хотят остаться в истории европейцами, не хотят и не могут даже сохранить свою половую идентичность! И опять вспоминается Заболоцкий: "Всё смешалось в общем танце, / И летят во все концы / Гамадрилы и британцы, / Ведьмы, блохи, мертвецы. / Кандидат былых столетий, / Полководец новых лет, / Разум мой! Уродцы эти — / Только вымысел и бред. / Только вымысел, мечтанье, / Сонной мысли колыханье…". Только это не бред, а нынешняя западно-европейская реальность.
Босх в своих картинах отобразил и современную техногенную цивилизацию, прозрел технологический миропорядок… В этом тоже явлено потрясающее предвидение мастера.
Технологичность Босха — отдельная, очень интересная тема. Но когда мы говорим о технологичности, мы не должны забывать, что феодализм породил очень технологичное общество со множеством технических достижений.
Собственно, вся история феодализма — это череда революций. Сначала была сельскохозяйственная революция VII–VIII веков, когда изобрели тяжёлый плуг. Затем сеньориальная революция — генезис феодализма. Потом коммунальная революция, давшая свободу городам. И, наконец, последняя революция эпохи феодализма — это первая промышленная революция XI–XIII веков, когда, например, орден цистерцианцев усеял всю Европу мельницами. Ведь что такое мельница? — это энергетический потенциал. Всего за 200 лет в одном департаменте Об во Франции количество мельниц увеличилось с 14 до 200, что же говорить о всей Европе? Вся Европа была усыпана мельницами, и это позволило резко увеличить получаемый продукт и создать задел для будущего рывка.
Таким образом, битва Дон Кихота с ветряными мельницами — это своеобразный финал огромного периода…
Отчасти. "Длинный XVI век" — это конец очень многих вещей. Флагманы эпохи уходили тоже. Ударной силой перехода к новой системе стал Мартин Лютер, человек малокультурный, попросту говоря — грубый, неотёсанный "тёмный мужик", как о нём отзывался Эразм Роттердамский. Эразм — утончённый интеллектуал — посмеивался над Мартином Лютером и такими, как он. Но, как говорится, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Будущее было не за Эразмом, а за Лютером, который — внешне — пятился в прошлое. Однако, отступая назад, в прошлое, Мартин Лютер делал рывок в будущее. По своей сути он был фундаменталистом, революционером, взрывающим традицию. Он опирался на Священное Писание и противопоставлял его традициям и Папе. Парадоксально, но для принятия воззрений Мартина Лютера необходимо было отказаться от очень многих интеллектуальных достижений Средневековья. Трудно представить, чтобы Эразму Роттердамскому привиделся чёрт, и он запустил бы в него чернильницей. Однако именно в этой средневековой подверженности глюкам, в отступлении от достижений позднего Средневековья содержался потенциал для рывка. Почти по Конфуцию: "Тот, кто отпрыгнул дальше всех, сможет прыгнуть ещё раз".
Схоластика интеллектуалов зашла в тупик, потому что, помимо прочего, раздробилась на большое количество отдельных дисциплин, у которых не было "универсального лексикона" для диалога друг с другом. Кстати, почти то же самое происходит с наукой сегодня. Огромное количество дисциплин, которые плохо связаны друг с другом и не обладают универсальным лексиконом, раздирают её. Сегодня наука как форма рациональной организации знания, похоже, повторяет судьбу схоластики.
Пока Лютер швырялся чернильницами, в очередной раз была открыта Америка. Начался отсчет новейшего периода в истории цивилизации.
Америку открывали не раз, туда плавали и финикийцы, и египтяне, и викинги. Но при жизни Босха её открыли значимо, и это стало экономическим фактором развития Европы. Трудно сказать, сумел ли Босх оценить значение этого открытия. Думаю, скорее всего, нет, но сам факт открытия Америки привёл к тому, что империя Карла V, отца Филиппа II, вобрала в себя Мексику и часть Южной Америки. Европа закончила эпоху Средневековья, и развернулся "длинный XVI век" с империей Карла V. В этот "век" произошло нечто очень важное, изменившее ход истории Евразии и мира. На западной оконечности Евразии, на её уткнувшемся в Атлантику полуострове Европа случилась историческая мутация — возникли капитализм и североатлантическая мир-система. До XVI века Евразия жила континентальными циклами. В XVI веке начала оформляться североатлантическая, морская, в силу своей морской устремлённости, система, которая начала жить своими ритмами и которая уже в XVII веке вступила в борьбу с Евразией как у себя на Западе, в Европе, так и на Востоке, в Азии. Северная Атлантика выскочила за пределы евразийского типа развития и оформила свой собственный, персонификатором которого стала Англия. Персонификатором евразийского развития стала Россия. Само развитие европейского исторического субъекта в XVI веке раздвоилось: с одной стороны — самодержавие, с другой — капитал и государство/state; с XVIII века к ним добавятся наднациональные группы мирового согласования и управления, и для России возникнет новое издание трёхглавого Змея-Горыныча, только не на востоке, а на западе.
Возвращаясь к империи Карла V, отмечу: она превосходила империю Карла Великого. Однако Карл V и его сын Филипп проиграли голландцам, а по сути — союзу капитала и "чёрной аристократии". Венеция и Генуя финансировали и Карла V, и Филиппа II, и голландцев. Им это нужно было для того, чтобы Испания не стала по-настоящему сильной державой, а находилась в финансовой зависимости от них.
Те же венецианцы впоследствии сыграли большую роль в подъёме Англии. Произошла смычка северного и южного капитала, голландцев с англичанами при активнейшей роли еврейского капитала. Так родилась линия торгового капитала, которая начала противостоять классическим монархиям. Филипп II не был тем садистом, о котором мы читаем у Шарля де Костера. Мерзавцами были как раз голландские, английские купцы и пираты.
Подобное перевёртывание смыслов — типичный пример исторического вранья, шельмования Средних веков, Испании, католиков. На протяжении сколького времени нам рассказывают, как католики жгли людей! Но исследования последних пятидесяти лет показывают, что протестанты сожгли людей намного больше, чем католики.
Англо-голландская, протестантская склонность к фальсификации начала проявляться в борьбе с Испанией, затем в войне Англии и Франции и, наконец, предстала перед нами во всей красе в борьбе англосаксов с Россией и Советским Союзом. И это психоисторическое информационное оружие тоже породил "длинный XVI век".
Кстати, картина Босха "Сад земных наслаждений" была приобретена испанским монархом Филиппом II. Она висела у него во дворце.
Меня впечатляет "Триумф смерти" Брейгеля-старшего. Брейгель тоже кое-что увидел, почувствовал. Это были особенные художники, что-то упрямо вводило их в дискомфорт. Ломалась эпоха, и они сталкивались с очень многими непонятными для их чувств вещами. Это что-то, столь ощутимо, болезненно чувствуемое ими, они и пытались изобразить, как могли.
"Триумф смерти" — нападение скелетов на людей. Популярный голливудский сюжет.
В нашем противостоянии Западу, англосаксам нужно помнить, что в их сознании эстетика смерти и жестокости играет очень большую роль. Повторю: в русской сказке можно договориться со злом, посмеяться над ним. Если у нас оно носит относительный характер, то в западной традиции зло — это абсолют. Будь то западноевропейские сказки, или Саурон Джона Толкина, или Моби Дик в романе Германа Мелвилла — в них зло абсолютно, и договориться с ним нельзя.
Абсолютизация зла в случае подчинения человека или общества последнему оборачивается безостановочной деградацией по логике "если нас изгнали из рая, то мы будем грешить по полной". В целом ряде стран Европы идёт дискуссия с целью открыть публичные дома для зоофилов — привет монстрам Босха… Что-то мне подсказывает, что расплата Западной Европы, а со временем и Северной Америки за их "сад земных наслаждений" близится. И она будет страшной. "Миграционный кризис" — это новый тип военных операций геоисторического типа. Африканцы, арабы — это чуждые европейцам существа, врывающиеся в их некогда уютный мир, подобно оркам в Хоббитании. Со своей толерастией-педерастией-мультикультурастией североатлантические европейцы вступили на совершенно определённую дорогу — "а в конце дороги той — плаха с топорами". Или ещё что похуже — как на полотнах Босха.
В 2012 году в Лондоне Обама заявил, что XXI век будет веком возникновения новых наций. Этот процесс уже начался в Западной Европе, и скорее он будет похож не на "длинный XVI век", а на тёмные века, на переселение народов V–VII вв. нашей эры. Тот "микс" привёл к подъёму Западной Европы, её народов, потому что их объединяла одна культура и, пусть разделившаяся, но одна религия. Теперь же мы видим рвущихся в Европу мигрантов — людей иной религии, иной расы, иного этноса, всего иного. А потому "микса" и подъёма не будет, а будет упадок и мясорубка. Здравствуй, Босх.
Мы являемся свидетелями конца Модерна, кровавой зарёй которого было время Босха. Что придёт ему на смену? Что-то подсказывает мне как историку, что это будет очень невкусное и агрессивное смешение предыдущих эпох, которое попытается прорваться и в наш русский мир, и нужно быть готовыми при всей нашей миролюбивости сурово насупить брови и встретить его "в лоб", секирой сверху — до пояса."
Кино и кризис современного мира
Лев Игошев: "Примерно в 1960-х годах в кинематографе ощущение сакрального, очарованного вследствие своей гармоничности пространства начало теряться. И – всё: ощущение чудесного пропало, исчезло, сдохло. Не помогают и голливудские чудеса. В конце концов, это – только удачные, грандиозные, масштабные фокусы. А касания-то к мирам иным нет как нет…"
Новая добродетель это подлость, новая красота это уродство. Хотя большинство и чувствует что-то неладное, всё происходит в неявной форме, виртуальная реальность подарила прекрасную возможность быть оторванным от корней идиотом, которым так легко и приятно манипулировать, давая определённую картинку. Фильм "Аватар", казалось бы, о возвращении людей к природе, но на самом деле результат высоких технологий, которые подменяют природу, являясь, по сути, антиприродой. Главный герой предаёт не злыдней, уничтожающих планету, а самого себя, чтобы оказаться в уютной мирке специально сконструированной для него реальности.
Современное кино (сериалы, игры) - это отражение кризиса западной модели, которая через глобализацию навязывает себя остальному миру. Спецэффекты - чуть ли не единственное, что сейчас привлекает людей в кинотеатры, а ведь это условность в квадрате. Какая может быть актёрская игра в нарисованных декорациях, где сюжет строится на том, чтобы можно было что-нибудь взорвать, обрушить, сжечь и т.д.
Другая крайность у интеллектуалов, разбирают по винтикам одну больную ситуацию за другой, но при этом не в силах сделать хоть какой-то вывод.
nik'olette. "Мучительно пытаюсь вспомнить название французского фильма, который посмотрела около года назад, если не ошибаюсь. Суть его сводится к тому, что известный французский режиссер со своей дочерью подросткового возраста и молодой женой-нимфоманкой запирается в провинции, в аутентичном замке, куда выписывает девочку, приславшую ему сценарий в клетчатой тетрадке, разумеется, для работы над его будущим фильмом. Уже смешно? Дальше - хуже, девочка оказывается егойной истеричной фанаткой, в мечтах своих видит себя музой и грозится подарить ему свою девственность. В итоге устраивает всем веселую жизнь, совокупляется с режиссером, с бойфрендом его дочери и, если не ошибаюсь, с женой. Устраивает полное военное положение с веновскрыванием, тасканием жены по полу за волосы, шантажом и прочим. При этом постоянно плачет и жалится на тяжелое детство, так что никто ее не выгоняют, потому как все цивилизованные люди и наследники европейской традиции, и на протяжении полутора часов все дружно занимаются саморефлексией, психоанализом и прочим мракобесием. Заканчивается дивно - режиссер и его молодая жена сидят на крыше и мечтательно смотрят в будущее...
После просмотра дружно сказали: кризис французского кинематографа. Подруга, живущая во Франции, поправила - кризис семьи, нашедший свое отражение в кризисе кинематографа.
Перечитала и представила в американской транскрипции. Мог бы выйти неплохой триллер. А в традиции европейской вышло нечто чудовищное. При этом перед лучшими образцами европейского кино преклоняюсь, люблю, ценю и уважаю, но этот фильм стал для меня олицетворением кризиса замкнутой системы, пожирающей себя изнутри."
А. Елисеев: «В мифе всё происходит сразу - "здесь и сейчас". А потом неоднократно воспроизводится, циклически, утверждая некий факт Бытия (ну, после Элиаде об этом лишний раз напоминать даже как-то некомильфо но..). Поэтому "хорошие" фильмы. где реально отражена героика (любая - воинская или любовная) происходящего, можно смотреть бесконечно, но циклически. Сериал бесконечен в плане "дурной бесконечности", он бесконечно оттягивает финальную битву Героя и завершение фильма с его циклическим воспроизведением.»
Андрей Фурсов: "80-е годы были временем стремления к объединяющей и унифицирующей глобальной культуре, носителями которого выступали крупные транснациональные компании, изгонявшие «культурные универсумы», чтобы обеспечить распространение своих товаров, услуг и сетей на мировом рынке, но они же (80-е. — А.Ф.) стали также временем реванша уникальных, единственных в своем роде культур». Культур, противостоящих универсальной культуре и ее ценностям и соответствующим неким культурно-(этно-)пространственным локусам, зонам или даже точкам. Мировое («глобальное») качество «мир-коммуникации» имеет не столько реальный, сколько виртуальный характер. Точечный, пуантилистский мир, строго говоря, в единой мировой системе и не нуждается. Любая точка этого мира может быть виртуально представлена как «мировая система» — достаточно провалиться в «черную дыру» киберпространства. Вселенная или точка — иррелевантно. Релевантно то, что целые группы могут творить свой мир на основе этой иррелевантности, эксплуатируя ее и с ее помощью эксплуатируя (но уже в другом смысле) других, подключая сюда фрейдизм, генную инженерию и многое другое, о чем мы и не догадываемся. А какие возможности новым господам предоставляет вытеснение социальных конфликтов в киберпространство? Существа из альбома «Человек после человека» Д.Диксона и ситуации типа Фредди Крюгера, преследующего и убивающего свои жертвы в их снах, могут оказаться цветочками, что, однако, не должно ни пугать (пугаться — поздно и бессмысленно), ни лишать воли к сопротивлению. Другой вопрос, сколько времени понадобится людям, чтобы выработать средства сопротивления, адекватные посткапиталистическим формам угнетения и эксплуатации. Над этим нужно думать уже сейчас."
Пётр Карцев: "Я думаю, что изначально хоррор зародился из готической мелодрамы - в противовес викторианскому позитивизму - скорее как серьезная литература. А вот современный хоррор, или большая его часть - далее, для простоты, плохой хоррор, - это профанация трагедии в обратную (от хэппи-энда) сторону, в сторону фантастики и, с точки зрения реального человеческого опыта, бессмыслицы. При этом немаловажно то, что плохой хоррор стремится вызвать физиологическую реакцию - если он не вызывает страха, он не выполняет свою функцию, - а потому я не уверен, стоит ли его вообще рассматривать в рамках литературы. Плохой хоррор соотносится с трагедией так же, как порнография с любовью. Недаром Кинг - очевидный графоман. "Хороший" же хоррор может быть вполне эвкатастрофичен; приведу яркий пример из кино: Экзорцист."
Небывалое нашествие вампиров, оборотней, мутантов и прочих фантастических существ, причём зачастую в роли положительных героев. Мир будущего очевидно будет предлагать альтернативу человеческой природе и ценностям цивилизации, межличностные связи уже в процессе изменения.
Мелодрамы и комедии работают на формирование поверхностных форм поведения, никаких обязательств, есть только миг, бери от жизни всё.
Высокобюджетные 3D мультфильмы, холодные, от и до просчитанные сюжеты, сказка высоких технологий.
Артхаус, скандинавские триллеры и фильмы ужасов, оборотная сторона тихой европейской жизни.
В фильме "Впусти меня" продвигается идея, что зло можно одолеть ещё большим злом, с помощью отрицания человеческой природы. По сюжету девочка-вампир (хотя вопрос пола там сложный) начинает дружить с забитым и неуверенным в себе мальчиком, решая его проблемы самым радикальным способом, он же становится её помощником в поисках жертв, которые ей необходимы для жизни. Любовь 21-го века, огромное число поклонников и американский ремейк. Кино перекликается с самым раскрученным фильмом Ларса Фон Триера "Догвилль", где в провокативной манере людям дают понять, что мир - это средоточие зла, поэтому надо быть безжалостным и жестоким.
О фильме "Начало". bors: "В надежде победить одиночество, люди понастроили себе городов сверхплотной застройки, ходят на вечеринки, нюхают кокаин, чтобы болтать всю ночь ни о чем (но после кокаина даже не потрахаться как следует - тот еще метод избежать одиночества, but sometimes it works). Одиночество в жизни, конечно, никуда не делось (вспоминается фильм Clockwatchers, где лишь неуловимые связи, зацепки позволяют персонажам надеяться, что они не одни), но люди уже принялись за сны. Снимают фильмы, где персонажи видят сны вдвоем, втроем, вчетвером; получается так себе. We live, as we dream - alone."
Александр Елисеев о дружелюбных роботах. "Я всегда был за технофутуризм. Но есть некоторые моменты, где я бы наложил ограничения, касающиеся не столько "техники", сколько "эстетики". Антропоморфные роботы - это, вне всякого сомнения, пародия на человека, причем пародия весьма и весьма сильная... Роботизация и големизация социума идёт уже давно, ликвидируя как личности, так и малые пространства (общины), и даже государства. Человек превращается в робота, но нужно, чтобы и робот превращался в человека. И его будут делать таковым - отсюда и антропоморфность, и разговоры о грядущем искусственном интеллекте. При этом, в самой антропоморфности нет никакой насущной, "технической" необходимости. Это больше "магическое" действие."
Ярослав Жиловский о фильме "Двухсотлетний человек". "Заметьте - фильм "трогает до глубины души" отсутствием души. Не первый продукт из этой серии. Тихим сапом вбивают народу "андроидное" равенство. Национальное есть. Религиозное есть. Гендерное есть. Толерантное есть. Теперь вот роботоидное..."
Пётр Карцев: "Вы будете смеяться, но у меня есть версия, за что Молчание ягнят в свое время получило Оскар (факт до сей поры необъяснимый). Когда объемы и степень зла, творящегося в мире, переходят все доступные человеческому пониманию рамки, возникает соблазн сделать это Зло ручным и добрым, одомашнить и заставить работать на нас. Хотя бы в воображении. Как комфортно верить, что маньяк-убийца может на самом деле быть хорошим! И, более того, обладать сверхчеловеческими способностями, которые он использует предосудительным образом, но в конечном итоге нам же на благо. Ведь Лектер уничтожает исключительно тех, кто этого заслуживает; а то, что он имеет обыкновение ужинать человеческой печенью - вовсе не его маленькая слабость; напротив, это возвышает его над нами, простыми смертными, придавая ему атрибут непостижимости, близкий к божественному. Нам становится все труднее верить в благого и милосердного Бога, но, чтобы не отказываться от самой идеи, мы, не вполне еще осознавая, что делаем, подменяем его другим, свирепым и безжалостным, которому приносим человеческие жертвы, веря, что нас-то он тронет... Как давно еще заметил Борхес, мы не способны верить в рай, но с легкостью - в ад. И - добавляю я - мы испытываем подсознательную необходимость убедить себя в том, что в аду можно жить комфортно, если никому не мешать; чудовища - тоже люди, и, если вдуматься, многие из них гораздо лучше нас. Молчание ягнят - это наш Мюнхенский сговор с дьяволом.
Ну хорошо, пусть не сговор. Пока только первая страница. Распишитесь кровью."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-03-12 11:45 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team