![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Движение, которое возникло как критика капиталистической эксплуатации, в конечном счете, внесло вклад в развитие её современной неолиберальной стадии тремя своими ключевыми идеями.
«Мы должны разорвать ложные связи между критикой семейного заработка и гибким капитализмом и бороться за образ жизни, в котором центральное место занимает не только наемный труд, но и высока ценность неоплачиваемой деятельности, включая «заботу о детях и родственниках», и не только».
Будучи феминисткой, я всегда считала, что, сражаясь за освобождение женщин, я создавала лучший мир - более эгалитарный, справедливый и свободный. Но в последнее время я начала беспокоиться, что идеалы, положенные в основу феминистками, служат достижению совершенно иных целей. Особенно меня беспокоит, что наша критика сексизма является оправданием для новых форм неравенства и эксплуатации."
"Боюсь, что по жестокой иронии судьбы, движение за освобождение женщин впуталось в «опасную связь» с неолиберальными попытками создания свободного рыночного общества. Это могло бы объяснить, как случилось так, что феминистские идеи, которые когда-то являлись частью радикального мировоззрения, все чаще выражаются в терминах индивидуализма. Там, где феминистки прежде критиковали общество, которое поддерживало карьеризм, они теперь советуют женщинам "нагнуться для". Движение, которое когда-то в приоритет ставило общественную солидарность, теперь чествует женщин-предпринимателей. Действительность такова, что некогда ценимая «забота» и взаимосвязь сейчас сменяется поддержкой индивидуального развития и меритократии.
Вот, что стоит за этими радикальными изменениями в характере капитализма. Государственный капитализм в послевоенное время сменился новой формой капитализма - "дезорганизованной", глобализированной, неолиберальной. Вторая волна феминизма возникла как критика государственного капитализма, но затем и сама она стала слугой неолиберального капитализма.
Оглядываясь в прошлое, мы теперь видим, что движение за освобождение женщин нацелено одновременно на два различных вероятных варианта будущего. По первому сценарию, это представление мира, в котором гендерная эмансипация шла рука об руку с демократией участия и общественной солидарностью; этот сценарий обещал новую форму либерализма, в одну секунду способную предоставить женщинам такие же, как и мужчинам, права личной самостоятельности, расширенные возможности выбора и меритократическое продвижение. Вторая волна феминизма имела в этом отношении двойственный характер. Совместимый с двумя различными взглядами на общество, феминизм второй волны мог иметь два разных исторических развития.
Как мне представляется, амбивалентность феминизма была разрешена в последние годы в пользу второго, либерально-индивидуалистического сценария, но не из-за того, что мы стали пассивными жертвами неолиберальных соблазнов. Напротив, мы сами способствовали этому развитию тремя важными идеями.
Одним из вкладов в это была наша критика «семейного заработка»: модель семьи мужчины-кормильца и женщины-домохозяйки, которая занимает центральное место в государственном капитализме. Феминистская критика этой модели способствует теперь признанию «гибкого капитализма». В конечном итоге, эта форма капитализма в значительной мере опирается на задействание женского наемного труда, особенно на низкооплачиваемых должностях в сфере услуг и производства, которые занимают не только молодые одинокие девушки, но и замужние женщины, и женщины с детьми; не только представительницы каких-то конкретных рас, но и женщины всех национальностей и народов. По мере того как женщины вливаются в рынки труда по всему миру, модель, предложенная государственным капитализмом – «семейный заработок» - сменяется новым, более современным стандартом, очевидно, одобренным феминизмом – моделью семьи из двух кормильцев.
Неважно, что в реальности в основе этого лежит снижение уровня заработной платы, уменьшение гарантий занятости, падение уровня жизни населения, резкое увеличение количества рабочих часов на семью вдвое, а теперь даже втрое и вчетверо, и рост бедности, который особенно отмечается в домохозяйствах, где главой семьи является женщина. Неолиберализму не удастся «сшить шелкового кошелька из свиного уха» (примеч. англ. пословица) с помощью продуманного рассказа о расширении прав и возможностей женщин."
Екатерина Гадаль. Феминизм или стратегия гибели Франции
Первое поколение феминисток: жертвы мужских манипуляций в «борьбе за свободу»
Французы дали миру «Декларацию прав человека и гражданина» и не поделились ею со своими женщинами. Во времена революций гражданки оставались «оружием» в руках мужчин. Так, в 1789 году, благодаря «походу женщин на Версаль», Марат вынудил Людовика XVI переехать во дворец Тюильри. В 1791г. революционеры отвергли «Декларацию о правах женщины и гражданки», написанную феминисткой Олимпией де Гуж. Через два года женские клубы как инакомыслие были запрещены и закрыты, а Олимпия де Гуж оказалась на эшафоте.
В 1936 г. социалист Леон Блюм совершил «левый прорыв» (40-часовая рабочая неделя и первый отпуск, равноправие французов и алжирцев), но не расширил права женщин. Считалось, что они – носители «правых» взглядов. Леон Блюм не хотел увеличивать электорат «враждебного лагеря».
Француженки получили «Право избираться и быть избранными наравне с мужчинами» по декрету от апреля 1944г. правительства генерала де Голля, находившегося в Алжире (Париж ещё не был освобождён), с оговоркой: вступает в силу после Освобождения Франции. Только это не имело никакого отношения к защите прав женщин, избиратели-мужчины были в тюрьмах или на заводах Германии.
А в 1965 году де Голль дал право француженкам без разрешения мужа выбирать работу, открывать банковские счета, распоряжаться совместно нажитым имуществом.
Таковы достижения первого поколения феминисток. Что знаем мы о них? Немного, француженки были менее драчливы и крикливы, чем англосаксонки, их протест чаще выражался внешне, например, стрижки «гарсон».
Второе поколение феминисток: грубый захват мужского пространства
Они живут среди нас…Сегодня они разведенные или вдовы 60-75 лет, наслаждаются свободой –70-летние уже около 20 лет (тогда на пенсию выходили рано) на террасах ресторанов и кафе или в путешествиях в компании таких же подруг. Увидев их, заметно оживляются продавцы и официанты, менеджеры туристических агентств – дамы безоглядно тратят деньги. Они - желанные клиенты агентств по недвижимости, «чтобы купить что-нибудь ненужное, сначала надо продать что-нибудь нужное», и вот они избавляются (это их любимый глагол) от квадратных метров за бесценок – их легко уболтать опытному агенту. Продают, хотя прекрасно понимают, что их детям и внукам не по карману купить что-то похожее - это обстоятельство их ничуть не смущает, они транжирят нажитое поколениями в угоду «обществу потребления». Они - двигатель экономики страны, «класс», тратящий больше всех.
Как они дошли до жизни такой? Получив свободу, женщины отказались от своих обязанностей. Будущие феминистки ринулись в города занимать «мужскую территорию» - работа и развлечения. Замужние продолжили по инерции жить в паре, но больше никакой косметики, маникюра, окрашенных волос или женственной одежды – привлекать мужчину унизительно! Пусть он довольствуется тем, что ему дают.
Дети отлетели на задний план, трехмесячных младенцев отправляли с глаз долой в провинцию. Феминистка избавлялась от хлопот, никаких пелёнок и бессонных ночей. Ей не надо спешить с работы домой, чтобы искупать и уложить малыша, можно приятно провести вечерок, и все под социальным лозунгом «освобожденной женщины».
Заменив прилагательное «равный» на «одинаковый», женщины захотели стать мужчинами – адвокатами, водителями грузовиков, таксистами и пожарными, одеваться и развлекаться на их манер. Феминистки клеймили «запрет для женщин на работу ночью», не поняв, что это забота об их здоровье.
Индустрия быстрого питания и полуфабрикатов обязана своим расцветом женщинам, не желавшим более заниматься утомительной готовкой.
В метро пожилые феминистки предпочитают гордо стоять и смотреть на сидящих молодых мужчин, именно они позволили обществу сделать их такими. Кажется, что французские мужчины, хорошо устроились, им можно спокойно сидеть в транспорте, уткнувшись в смартфон, когда женщины работают за рулем. Может, мужчины подустали за много веков и поэтому легко согласились на роль пассивных и ведомых, им это выгодно, а феминистки просто попали в их капкан?
На самом деле, это страшное поколение, добровольно и вполне сознательно разрубившее связи между поколениями, выбросив на помойку все знания и навыки, накопленные веками. Это поколение всегда избавлялось от лишнего груза – это их кредо. Они не желают ничего передавать наследникам – это лишняя морока, их сознательный выбор – скинуть воспитание детей на государство. Либеральная система обрадовалась и создала из детей - унисекс, но женщины этого не заметили, главное – их комфорт и никакого бремени. Их родители закончили свои дни в Домах престарелых, не нашлось времени и на внуков, что разрушило фундамент французского общества.
Третье поколение: гендерная теория
Третье поколение (40 - 50 лет) – несчастные дети второго поколения. Вернувшись домой (3 -5 лет), они оказались среди незнакомых им людей, проведывавших их во время отпуска, на Пасху и Рождество. Близкими они так и стали, их матери говорили: «Детей надо кормить», остальным занималось либеральное общество. До 18-ти лет они делили жилье с «родными», так никогда и не узнав, что такое семья, и какова в ней роль мужчины и женщины. Они разлетелись кто куда, даже не имея простых навыков, пришить пуговицу или мыть руки перед едой. Таким созданиям государство легко может предлагать любую форму общества: браки для всех или «теорию жанров», предлагающую индивидууму выбирать пол, ведь они видят разницы между полами, а главное, их предназначением.
Для наглядности пример из жизни. Пара возвращается из путешествия, но в лифт не помещаются два человека и чемодан. И тогда он произносит: «Милая, ты ехала в лифте прошлый раз,сейчас моя очередь». Не дрогнув, она потащила свой капкан феминизма по узкой лестнице на последний этаж, а он спокойно поехал в лифте.
Кто виноват? Как ни печально, из-за художеств «поколения два» Франция потеряла своих женщин и мужчин.
Увидав группу ухоженных европейских старушек (к старости они стали модно одеваться), не стоит умиляться: в своем стремлении к личному комфорту, эти женщины уничтожили будущее своей страны.
Антон Брюков. Общество и гендер
"В этой статье мы коснемся темы гендера. Гендер является важнейшим видом идентичности, с которым человек рождается, и который формирует его как личность в течение его жизни. Следует сразу сказать, что мы отвергаем две радикальные крайности - как оголтелый феминизм разлагающегося Запада, так и чрезмерно утрированные взгляды некоторых представителей консервативного крыла. Сами являясь последовательными консерваторами, мы при этом исходим из логики русской истории и русской цивилизации. А каков был русский взгляд на гендер? Об этом с наибольшей полнотой говорит Александр Дугин, затрагивая тему русской семьи.
Русская семья не является выраженно маскулиноидной или феминоидной, но является андрогинной, самодостаточной и уравновешенной. Это значит, что русская семья не имеет «перекосов» ни в ультрапатриархальность, ни, тем более, в матриархат. Русская семья должна являться единым целым - муж и жена. В каком-то смысле, это и есть базовая ячейка общества. Идеалом и ориентиром для социал-монархического общества будет являться царская семья. Народ во многом будет приобщаться к семейным ценностям, глядя на царскую семью.
Крайняя маскулинность Запада привела к социальным неврозам, которые, как следствие, привели к волне радикального феминизма. Как и везде, когда цветущая сложность переходит ко вторичному упрощению, мы видим полное разложение социального организма и общества. Женщина, находящаяся на позициях радикального феминизма, представляет собой лишь пародию на человека, она в буквальном смысле теряет свою гендерную идентичность, а с нею и социальные роли, а значит и человеческий вид. Ультрафеминизм - это борьба женщины за то, чтобы быть «как мужчина» во всём. Феминистки «новой волны» предложили идею того, что женщина выше мужчины, и, более того, мир не нуждается в последних. Лесбиянка Джули Биндель, к примеру, предлагала «сажать мужчин в концлагеря» и потом «брать их оттуда напрокат». Всё это является свидетельством глубоких болезней общества, а также массовых психических расстройств подобных гражданок.
Ультрапатриархальный «шовинизм» также не видит в женщине никого, кроме «кухонного раба». Такая этика возникла на Западе как следствие его цивилизационных особенностей и породила, в числе прочего, и вышеописанный феномен феминизма как ответную реакцию. И та, и другая крайности являются социальными болезнями и должны быть чужды ценностям русского консерватора.
И если на уровне базовой ячейки социал-монархизм предполагает лишь строгое следование сущности русской семьи в её уравновешенном аспекте, то политическая сторона вопроса требует отдельного рассмотрения.
Для начала обозначим важную вещь. Мужская и женская идентичность принципиально инаковы. Они настолько же различны, насколько различны диурн и ноктюрн. Западноевропейская цивилизация в своем порыве ко вторичному упрощению и всесмешению стремится обрушить все формы идентичности, в том числе и гендер. О результатах этого мы уже писали выше. Мы признаем не неравенство полов, а их инаковость. Это означает, что некоторые архетипы сознания, черты характера и процессы мышления у представителей разных гендеров неодинаковы, что совершенно не должно приводить к мысли их радикального неравенства. Скорее, следуя за идеями русского философа Григория Сковороды, мы утверждаем идею сродности, необходимую для гармоничного развития человека. Сродность предполагает развитие того, к чему расположен человек. Соответственно, при учете социальной роли в обществе необходимо брать во внимание гендерную идентичность человека, без которой невозможно гармоничное его развитие.
Здесь также нужно упомянуть тему иночества. Россия является православной страной, при том, что Евразийская цивилизация является цветущей сложностью, в которой помимо православия действуют и иные традиционные конфессии, но нельзя отрицать ключевой государствообразующей роли православия. Константин Леонтьев писал об иночестве: «Идеал высшего отречения, раз усвоенный и разумом, и сердцем, непременно отразится у одного больше, у другого меньше - на личных житейских вкусах, на государственных чувствах, на семейных правилах. Монашество уже тем полезно для мирян, желающих утвердиться в христианстве, что оно учит, прежде всего, себе внимать, о своем загробном спасении заботиться, а "все остальное приложится". И как бы мы дурны ни были по натуре ли нашей, или по неблагоприятным условиям нашего прежнего развития, мы при подобном к себе внимании, при боязни согрешить, при памяти о Страшном Суде Христовом станем все-таки и по отношению к другим людям хоть сколько-нибудь справедливее и добрее».
Монашество - это путь избранной части общества, его подлинной духовной элиты, однако этот крайний идеал отречения может и должен быть маяком и для мирян - и вести за собой семью. Надо помнить, что в православии семейная жизнь благословляется и не понимается как грех, как в некоторых ересях и, отчасти, в католицизме. Она не сводится ни к «обязанностям» только, ни к одному деторождению. Семейная жизнь является проявлением любви и оплотом целостности семьи. Православное понимание идеальной семьи сочетается с высшей ценностью монашеского аскетизма как ориентира для семьи, однако не требующего от семейной жизни такого же аскетизма. При этом, безусловно, семейная жизнь - это служение семьи как Малой Церкви, Богу, а монашество - это путь личного глубокого аскетизма. Для других народов Империи их духовная традиция должна формировать их жизнь, в том числе и семейную."
Александр Дугин. Победа феминизма давно произошла
Сегодня, когда мы слышим слово «феминизм», мы представляем себе не самые эстетически приятные картины. «Женский марш» с озлобленными девами и старушками в розовых шапках, грозные мужеподобные активистки, борцы за некое равноправие.
Это - очень плохой симптом. Однако за нелепыми акциями и твитами мы не замечаем фундаментальные тектонические сдвиги и грядущую катастрофу человечества как такового. Нынешний абсурдистский феминизм – это только начало.
О философских аспектах феминизма, поднимающейся из бездны Кибеле и незавидной судьбе мужчин в матриархальном обществе Геополитика.ру побеседовала с философом Александром Дугиным.
Победа феминизма неизбежна
- Расскажите, пожалуйста, об этом явлении с философской точки зрения.
- Я думаю, феминизм принадлежит к одной из самых важных метафор современной философии – наряду с искусственным интеллектом, постгуманизмом, виртуальностью, и относится к серьезным симптомам.
На самом деле феминизм – это очень серьезно. Это один из фундаментальнейших аспектов Постмодерна, поэтому говорить о нем следует в этом контексте. Постмодерн, в свою очередь, остается непонятым. Под Постмодерном мы обычно понимаем постмодернизм, а постмодернизм был первой атакой, частично отбитой.
Постмодерн – это фундаментальная эпоха, парадигма, которая приходит на смену Модерну. А постмодернизм – его первые зарницы. Точно также, как современный феминизм – это зарницы некоего более глубокого явления, которое имеет колоссальную онтологию и требует к себе серьезного и внимательного отношения. Не надо путать предваряющие всполохи издалека и само явление. Как постмодернизм – искаженное и довольно поверхностное объявление о приходе Постмодерна, так и современный феминизм – первая весть о настоящем феминизме, который надвигается.
В любом случае, феминизм это серьезно. К нему надо отнестись с большим вниманием и постараться его, скорее, понять, нежели защитить или опровергнуть. Это очень важно.
Я считаю неверными следующие позиции по феминизму:
1) За феминизм;
2) Против феминизма, когда отрицают феминизм просто на основании status quo.
Status quo означает, что мы живем в патриархальной цивилизации, в рамках которой банально признавать легитимность этих патриархальных постулатов, не ставя их под сомнение. Поскольку это банально и неосмысленно, и является не объектом рефлексии, а объектом инерциальной защиты status quo, то оно недейственно перед лицом революционной стратегии феминизма. Если противники феминизма будут представлять собой тех, кем они являются сегодня (принимающими status quo без осмысления основ патриархата, метафизики патриархата), то победа феминизма неизбежна.
При этом феминизм и открытие феминизма принадлежит будущему. Это не знают ни сами феминистки, ни тем более антифеминистки и антифеминисты, которые еще дальше от сути этого явления.
Феминизм – это всего лишь чирей на теле Кибелы, поднимающейся из бездны
Чтобы обозначить горизонты феминизма, стоит отметить, что теория Трех Логосов и теория Ноомахии, согласно которым к логосам Аполлона и Диониса добавляется логос Кибелы – это попытка метафизического обоснования феминизма. Потому что если признать логос Кибелы как самостоятельную парадигму (к чему отчасти приближались Вячеслав Иванов в своем прадионисийстве), отделяя логос Великой Матери от Диониса, феминизм становится синдромом фундаментального момента Ноомахии, когда логос Кибелы, существовавший в Европе и Средиземноморье до прихода туда европейских носителей патриархата и андрократии, с Нового Времени восстает (последние 300-400 лет), постепенно подтачивая, а затем опрокидывая структуру индоевропейского патриархата.
Современная Европа, Европа Модерна, и есть триумф логоса Кибелы, только в эпоху Постмодерна это становится эксплицитным. Модерн изначально был феминистским – материализм, имманнентизм, атомизм, натурализм очень тесно связаны с феминизмом. И эти тенденции появляются не сейчас, когда проявляется современный феминизм, а когда складывалась парадигма Модерна. Иными словами, с точки зрения логоса Кибелы, феминизм, который по сути уже правит нами, сегодня обнаруживает свой матриархальный характер в полной мере.
Нынешнее феминистское движение обнаруживает глубинную истину Модерна, который становится экслицитным в эпоху Постмодерна. Следовательно, феминизм – это настолько серьезно, настолько глубоко и в каком-то смысле фатально, его смысл настолько превосходит нынешних феминисток, что возникает ощущение бездны, что сами феминистки – это жалкая карикатура на тот глубинный онтологический феминизм, который наступает. Нынешний феминизм – это логос Кибелы, представленный в виде нарыва, недоразумения. Это чирей на реальном теле Великой Матери, которая поднимается из бездны: мы видим только его, но мы не видим той глобальной тектонической катастрофы в метафизике, которая происходит на наших глазах уже несколько столетий. Это просто ее финализация.
Аполлонический архетип мужчины и женщины
- Каково место мужчины в этой катастрофе?
- С точки зрения трех логосов – Аполлона, Диониса и Кибелы – каждый из них предопределяет свою семантику пола. В каждом из этих логосов существуют мужские и женские архетипы, которые имеют свое собственное содержание. Аполонническая пара – Аполлон и Диана – это, по сути, аскетическое представление о брате и сестре, о небрачных, неэротических отношениях с доминацией идеала девственности. То есть, это мужчина-аскет и женщина-монахиня. Отсюда представление о солярной девственности, которая доминирует в аполлонизме.
Аполлонический архетип мужчины и женщины представляет собой, на самом деле, классическое отношение между полами в туранских кочевых индоевропейских обществах, где существует некое содружество мужчин и женщин в рамках единого народа-воинства, где их женщина сражается бок о бок с мужчиной. Отсюда представление об амазонках не как о врагах мужчин, а как о мужчинах в женском облике. Амазонки – это не когда женское побеждает мужское, а когда мужское побеждает женское изнутри.
Дионисийский архетип
В логосе Диониса пара мужчины и женщины организуется еще более странно. Мужчина и женщина являются не различными, но и не тождественными. Возникает, если говорить словами новой антропологии и каннибальской метафизики Вивейруш де Кастру, модель доминации альянса над филиацией. Важны не столько мужчина и женщина как архетипы, но взаимодействие, то, что находится между ними. Это создает идеал определенного андрогината, который первичен по отношению к полам.
Дионисийское представление о мужчине и женщине – это следствие андрогината. Андрогинат представляет собой полюс: это не искусственное сложение мужского и женского – наоборот, прорыв к тому, что является общим для мужского и женского.
Архетип Кибелы и отчаяние женщины
Архетипы мужского и женского в логосе Кибелы представляют собой полную доминацию Великой Матери, которая рассматривает мужчину как сына, оплодотворителя и жертву. То есть, она порождает мужчину партеногенетически, отсюда и инфантилизм современных мужчин. Они стали более инфантильными, поскольку в рамках доминации нового матриархата все больше берут на себя роль детей, сыновей. Далее они служат для оплодотворения – отсюда расширение эротических контактов для женщины, которую аполлонический патриархат сдерживал. Возникает представление о том, что мужчина является оплодотворителем, поэтому их может быть не один, а много. Отсюда – релятивизация брака (а брак – это патриархальный институт, как мы знаем).
И, наконец, происходит уничтожение мужчины и его кастрация как финал материнских мистерий, оскопление. Поэтому современные мужчины – это одновременно скопец, оплодотворитель и младенец, этот приблизительный архетип сейчас доминирует. Причем важно, что эти функции не являются строго различными – они вытекают из логики логоса Кибелы.
Соответственно, иногда этот архетип вырастает вплоть до образа Титана – метафизического карлика. Мужское как автономное сокращается, даже по отношению к дионисийскому проблематичному мужскому началу.
Доминация женского архетипа выхолащивает автономное содержание мужчин, но женщина от этого не становится счастливее. Женщина от этого становится могущественнее. Чем более она могущественна, тем более иллюзорно существование противоположного пола, и тем больше тоски в невозможности обрести контакты с тем, чего не существует.
Потому что неба нет, порождается не мужчина, а его симулякр, воплощенный в сыне, оплодотворителе и, в конечном счете, в убиенном скопце. Это отчаяние, последний жест: она сама создает Другого, потом понимает, что это всего лишь ее галлюцинация, и своей огромной лапой его уничтожает. От этого тоски еще больше.
Архетип мужчины сдвигается на наших глазах - если только я не описываю уже то, что произошло. Иногда возникает ощущение, что функции мужчины в современном обществе уже давно перешли в режим логоса Кибелы, но просто по инерции мы этого не замечаем в полной мере.
- Когда женщина своей лапищей уничтожает мужчину – что дальше? Она просто пребывает в своей тоске? Не захочет ли она просто себя уничтожить от одиночества?
- Нет-нет, она не может себя уничтожить – она вечно порождает новое существо, которое является остатком прежнего мужчины. Ее тоска становится все более и более плотной, и потом превращается в сына. В метафизике партеногенеза Другой создан из тоски Этого по невозможности достижения Другого.
Если убрать мифологические коннотации, мы придем к лакановской топологии с «кольцами Борромео» - это и есть глубинная психология матриархальной структуры. Делез и Гваттари лишь эксплицировали это. Это изящная, по-французски многословная и первертная экспликация Лакана. Самое главное у Лакана – это представление о нигилистической структуре реального.
«Кольца Борромео» и три логоса
Напомню, что три кольца Борромео представляют собой Реальное, Символическое и Воображаемое. Это вполне соответствует трем логосам. Реальное – это логос Кибелы, потому что в кибелической цивилизации это и есть нигилистическое, это пустое внутреннее пространство Тора.
Символическое напоминает дионисийское: одно никогда не указывает на самого себя, но указывает на Другого. О чем бы мы ни говорили, это является символом чего-то Другого, как в сновидении. Причем в реальности все эти символы в конечном итоге одной стороной указывают на то, от чего они бегут – то есть, на смерть и ничто, на Великую Мать, которая находится в центре этой фигуры Тора. Символическое определяется тем, что Реального нет, а с этим «нет» столкнуться напрямую нежелательно, потому что это и есть смерть. Столкновение как таковое означает конец символического. Поэтому бегство от смерти, поворачивание спиной к Реальному составляет структуру Символического, которое всегда выдает одно за другое. Открытая система Символического гоняет метонимии и риторические фигуры, склоняет логику Аристотеля, чтобы избежать столкновения с Реальным.
И, наконец, третье кольцо – Воображаемое – застывшее сновидение. Это то, что мы воспринимаем как действительность, законы, фиксированные вещи. Там, где возникает режим констант. Константа – застывший сон по Лакану. Это можно сравнить с логосом Аполлона, где существуют четкие законы логики Аристотеля («А=А» и пр.). Это бегство от нигилистической сущности наличествующего экзистирования.
Таким образом, мы получаем три логоса в их матриархальной интерпретации. Это и есть психоаналитическое проявление принципов Великой Матери. Делез и Гваттари, которые пишут «Антиэдипа», догадываются о том фундаментальном матриархальном векторе мышления Лакана, который у него уже присутствует. Они его просто эксплицируют.
Выводы
Феминизм – это очень серьезно. Но феминизм стал метафизическим феминизмом не тогда, когда он стал нигилизмом (например, в психоанализе Лакана или в делезианском призыве к шизомассам). Он стал таковым, когда произошел отказ от традиционной христианской культуры, от осмысленного и защищаемого патриархата и от логосов Аполлона и Диониса, которые соответствуют традиционному европейскому обществу.
Когда нам казалось, что мы перешли от порядка идей к порядку вещей, мы на самом деле перешли от порядка вещей к порядку ничто. То есть, нигилизм – это не то, что приходит с Постмодерном. Нигилизм – это то, что приходит с Модерном и обнаруживается как нигилизм в Постмодерне. Мы убиваем Бога не вместе с Ницше. Вместе с Ницше мы понимаем, что мы сделали.
Это важно. У спящего сознания консерваторов есть идея, что те люди, которые говорят о феминизме или нигилизме, они и являются феминистами или нигилистами. Не совсем так. Те, кто говорит об этом как о свершившемся, говорят об истине, с которой надо считаться и которую надо признать.
А вот другое дело – согласиться или не согласиться. Признав серьезность онтологии Постмодерна, феминизма и нигилизма, принять это как должное – значит, солидаризоваться с этим. Отвергнуть – значит, стать в альтернативу к этой тенденции. Но альтернатива станет альтернативой только после понимания серьезности, глубины и обоснованности этого тезиса. В противном случае, это будет просто исчезающая инерция.
Феминизму невозможно противопоставить инерциальный патриархат - он обречен. Только тот, кто справится со всей глубиной вызова логоса Кибелы, можем по-настоящему говорить об этой альтернативе. Это не сохранение старого патриархата, а утверждение нового. Утверждение нового патриархата требует утверждения логоса Аполлона, а логос Аполлона требует совершенно другого, революционного пересмотра относительно базового глобального архетипа мужчин и аполлонических женщин.
Нина Офтердинген. Фем!античность
Кольм Тойбин. "Дом имен"
Автор взялся за известнейший сюжет, который кто только не разрабатывал. Месть Ореста своей матери Клитемнестре, убившей мужа Агамемнона, отца Ореста, за то, что тот принес в жертву их дочь Ифигению ради попутного ветра для кораблей, идущих под Трою, представляет собой предмет "Орестеи" Эсхила, грандиозного произведения греческой культуры. В Новое время об этом в драматической форме писал сам Расин, а состязаться с ним в создании живых характеров на античном материале - дело нелегкое. Так что контекст бытования сюжета задает повышенные ожидания, которые закономерно не оправдались.
Тойбин пишет психологический роман, в котором меняются рассказчики, разворачивается даже некоторая интрига, но к образцам он не приближается даже близко. Попытка подражать античной всеохватности вылилась в педалирование кровожадности и жестокости, уровень осмысления человеческой жизни снижен - божественного плана в романе нет совсем, и конфликт, как принято в современной литературе, перенесен полностью внутрь человеческой души, без какого-либо высшего измерения - справедливости, судьбы, воздаяния. Ничего этого в книге нет.
Зато в книге есть современный феминистический подход, который так заметен на фоне античного сюжета, как нам заметны парики и брыжи на античных героях в операх XVII века. Мы теперь поражаемся, что люди эпохи классицизма могли думать, будто пишут в античном духе, когда заставляли Ореста носить чулки и говорить "Милостивый государь!". Тот же дух времени, только уже нашего времени, веет в романе Тойбина.
Двигателем и пружиной всего действия в романе оказываются женщины - Клитемнестра и Электра. Мужчины рядом с ними - невыразительные существа без собственной воли и целей. Орест низведен до положения тупого исполнителя плана мести, разработанного и подготовленного Электрой. После убийства матери, которое у Эсхила потрясает небо и землю, срывает с Олимпа богов и заставляет весь мир вращаться вокруг Ореста, персонаж Тойбина только сильнее погружается в ту изоляцию, в которой он существовал всю книгу. Он практически целыми днями ни с кем не разговаривает, потому что у него нет ни друзей, ни доверенных слуг, ни просто слуг. Это не царевич, глава царства после смерти отца, это тень Электры, живущая не то что прошлым, а какими-то фантазиями. Единственная возможность для Ореста приобщиться к жизни - это роды его жены в финальной сцене романа, то есть снова ценность его жизни конструируется женщиной и зависит от женщины.
Душераздирающее зрелище, как говорил ослик Иа. Другими словами, очень современная книга, на которую не стоит тратить время.
«Мы должны разорвать ложные связи между критикой семейного заработка и гибким капитализмом и бороться за образ жизни, в котором центральное место занимает не только наемный труд, но и высока ценность неоплачиваемой деятельности, включая «заботу о детях и родственниках», и не только».
Будучи феминисткой, я всегда считала, что, сражаясь за освобождение женщин, я создавала лучший мир - более эгалитарный, справедливый и свободный. Но в последнее время я начала беспокоиться, что идеалы, положенные в основу феминистками, служат достижению совершенно иных целей. Особенно меня беспокоит, что наша критика сексизма является оправданием для новых форм неравенства и эксплуатации."
"Боюсь, что по жестокой иронии судьбы, движение за освобождение женщин впуталось в «опасную связь» с неолиберальными попытками создания свободного рыночного общества. Это могло бы объяснить, как случилось так, что феминистские идеи, которые когда-то являлись частью радикального мировоззрения, все чаще выражаются в терминах индивидуализма. Там, где феминистки прежде критиковали общество, которое поддерживало карьеризм, они теперь советуют женщинам "нагнуться для". Движение, которое когда-то в приоритет ставило общественную солидарность, теперь чествует женщин-предпринимателей. Действительность такова, что некогда ценимая «забота» и взаимосвязь сейчас сменяется поддержкой индивидуального развития и меритократии.
Вот, что стоит за этими радикальными изменениями в характере капитализма. Государственный капитализм в послевоенное время сменился новой формой капитализма - "дезорганизованной", глобализированной, неолиберальной. Вторая волна феминизма возникла как критика государственного капитализма, но затем и сама она стала слугой неолиберального капитализма.
Оглядываясь в прошлое, мы теперь видим, что движение за освобождение женщин нацелено одновременно на два различных вероятных варианта будущего. По первому сценарию, это представление мира, в котором гендерная эмансипация шла рука об руку с демократией участия и общественной солидарностью; этот сценарий обещал новую форму либерализма, в одну секунду способную предоставить женщинам такие же, как и мужчинам, права личной самостоятельности, расширенные возможности выбора и меритократическое продвижение. Вторая волна феминизма имела в этом отношении двойственный характер. Совместимый с двумя различными взглядами на общество, феминизм второй волны мог иметь два разных исторических развития.
Как мне представляется, амбивалентность феминизма была разрешена в последние годы в пользу второго, либерально-индивидуалистического сценария, но не из-за того, что мы стали пассивными жертвами неолиберальных соблазнов. Напротив, мы сами способствовали этому развитию тремя важными идеями.
Одним из вкладов в это была наша критика «семейного заработка»: модель семьи мужчины-кормильца и женщины-домохозяйки, которая занимает центральное место в государственном капитализме. Феминистская критика этой модели способствует теперь признанию «гибкого капитализма». В конечном итоге, эта форма капитализма в значительной мере опирается на задействание женского наемного труда, особенно на низкооплачиваемых должностях в сфере услуг и производства, которые занимают не только молодые одинокие девушки, но и замужние женщины, и женщины с детьми; не только представительницы каких-то конкретных рас, но и женщины всех национальностей и народов. По мере того как женщины вливаются в рынки труда по всему миру, модель, предложенная государственным капитализмом – «семейный заработок» - сменяется новым, более современным стандартом, очевидно, одобренным феминизмом – моделью семьи из двух кормильцев.
Неважно, что в реальности в основе этого лежит снижение уровня заработной платы, уменьшение гарантий занятости, падение уровня жизни населения, резкое увеличение количества рабочих часов на семью вдвое, а теперь даже втрое и вчетверо, и рост бедности, который особенно отмечается в домохозяйствах, где главой семьи является женщина. Неолиберализму не удастся «сшить шелкового кошелька из свиного уха» (примеч. англ. пословица) с помощью продуманного рассказа о расширении прав и возможностей женщин."
Екатерина Гадаль. Феминизм или стратегия гибели Франции
Первое поколение феминисток: жертвы мужских манипуляций в «борьбе за свободу»
Французы дали миру «Декларацию прав человека и гражданина» и не поделились ею со своими женщинами. Во времена революций гражданки оставались «оружием» в руках мужчин. Так, в 1789 году, благодаря «походу женщин на Версаль», Марат вынудил Людовика XVI переехать во дворец Тюильри. В 1791г. революционеры отвергли «Декларацию о правах женщины и гражданки», написанную феминисткой Олимпией де Гуж. Через два года женские клубы как инакомыслие были запрещены и закрыты, а Олимпия де Гуж оказалась на эшафоте.
В 1936 г. социалист Леон Блюм совершил «левый прорыв» (40-часовая рабочая неделя и первый отпуск, равноправие французов и алжирцев), но не расширил права женщин. Считалось, что они – носители «правых» взглядов. Леон Блюм не хотел увеличивать электорат «враждебного лагеря».
Француженки получили «Право избираться и быть избранными наравне с мужчинами» по декрету от апреля 1944г. правительства генерала де Голля, находившегося в Алжире (Париж ещё не был освобождён), с оговоркой: вступает в силу после Освобождения Франции. Только это не имело никакого отношения к защите прав женщин, избиратели-мужчины были в тюрьмах или на заводах Германии.
А в 1965 году де Голль дал право француженкам без разрешения мужа выбирать работу, открывать банковские счета, распоряжаться совместно нажитым имуществом.
Таковы достижения первого поколения феминисток. Что знаем мы о них? Немного, француженки были менее драчливы и крикливы, чем англосаксонки, их протест чаще выражался внешне, например, стрижки «гарсон».
Второе поколение феминисток: грубый захват мужского пространства
Они живут среди нас…Сегодня они разведенные или вдовы 60-75 лет, наслаждаются свободой –70-летние уже около 20 лет (тогда на пенсию выходили рано) на террасах ресторанов и кафе или в путешествиях в компании таких же подруг. Увидев их, заметно оживляются продавцы и официанты, менеджеры туристических агентств – дамы безоглядно тратят деньги. Они - желанные клиенты агентств по недвижимости, «чтобы купить что-нибудь ненужное, сначала надо продать что-нибудь нужное», и вот они избавляются (это их любимый глагол) от квадратных метров за бесценок – их легко уболтать опытному агенту. Продают, хотя прекрасно понимают, что их детям и внукам не по карману купить что-то похожее - это обстоятельство их ничуть не смущает, они транжирят нажитое поколениями в угоду «обществу потребления». Они - двигатель экономики страны, «класс», тратящий больше всех.
Как они дошли до жизни такой? Получив свободу, женщины отказались от своих обязанностей. Будущие феминистки ринулись в города занимать «мужскую территорию» - работа и развлечения. Замужние продолжили по инерции жить в паре, но больше никакой косметики, маникюра, окрашенных волос или женственной одежды – привлекать мужчину унизительно! Пусть он довольствуется тем, что ему дают.
Дети отлетели на задний план, трехмесячных младенцев отправляли с глаз долой в провинцию. Феминистка избавлялась от хлопот, никаких пелёнок и бессонных ночей. Ей не надо спешить с работы домой, чтобы искупать и уложить малыша, можно приятно провести вечерок, и все под социальным лозунгом «освобожденной женщины».
Заменив прилагательное «равный» на «одинаковый», женщины захотели стать мужчинами – адвокатами, водителями грузовиков, таксистами и пожарными, одеваться и развлекаться на их манер. Феминистки клеймили «запрет для женщин на работу ночью», не поняв, что это забота об их здоровье.
Индустрия быстрого питания и полуфабрикатов обязана своим расцветом женщинам, не желавшим более заниматься утомительной готовкой.
В метро пожилые феминистки предпочитают гордо стоять и смотреть на сидящих молодых мужчин, именно они позволили обществу сделать их такими. Кажется, что французские мужчины, хорошо устроились, им можно спокойно сидеть в транспорте, уткнувшись в смартфон, когда женщины работают за рулем. Может, мужчины подустали за много веков и поэтому легко согласились на роль пассивных и ведомых, им это выгодно, а феминистки просто попали в их капкан?
На самом деле, это страшное поколение, добровольно и вполне сознательно разрубившее связи между поколениями, выбросив на помойку все знания и навыки, накопленные веками. Это поколение всегда избавлялось от лишнего груза – это их кредо. Они не желают ничего передавать наследникам – это лишняя морока, их сознательный выбор – скинуть воспитание детей на государство. Либеральная система обрадовалась и создала из детей - унисекс, но женщины этого не заметили, главное – их комфорт и никакого бремени. Их родители закончили свои дни в Домах престарелых, не нашлось времени и на внуков, что разрушило фундамент французского общества.
Третье поколение: гендерная теория
Третье поколение (40 - 50 лет) – несчастные дети второго поколения. Вернувшись домой (3 -5 лет), они оказались среди незнакомых им людей, проведывавших их во время отпуска, на Пасху и Рождество. Близкими они так и стали, их матери говорили: «Детей надо кормить», остальным занималось либеральное общество. До 18-ти лет они делили жилье с «родными», так никогда и не узнав, что такое семья, и какова в ней роль мужчины и женщины. Они разлетелись кто куда, даже не имея простых навыков, пришить пуговицу или мыть руки перед едой. Таким созданиям государство легко может предлагать любую форму общества: браки для всех или «теорию жанров», предлагающую индивидууму выбирать пол, ведь они видят разницы между полами, а главное, их предназначением.
Для наглядности пример из жизни. Пара возвращается из путешествия, но в лифт не помещаются два человека и чемодан. И тогда он произносит: «Милая, ты ехала в лифте прошлый раз,сейчас моя очередь». Не дрогнув, она потащила свой капкан феминизма по узкой лестнице на последний этаж, а он спокойно поехал в лифте.
Кто виноват? Как ни печально, из-за художеств «поколения два» Франция потеряла своих женщин и мужчин.
Увидав группу ухоженных европейских старушек (к старости они стали модно одеваться), не стоит умиляться: в своем стремлении к личному комфорту, эти женщины уничтожили будущее своей страны.
Антон Брюков. Общество и гендер
"В этой статье мы коснемся темы гендера. Гендер является важнейшим видом идентичности, с которым человек рождается, и который формирует его как личность в течение его жизни. Следует сразу сказать, что мы отвергаем две радикальные крайности - как оголтелый феминизм разлагающегося Запада, так и чрезмерно утрированные взгляды некоторых представителей консервативного крыла. Сами являясь последовательными консерваторами, мы при этом исходим из логики русской истории и русской цивилизации. А каков был русский взгляд на гендер? Об этом с наибольшей полнотой говорит Александр Дугин, затрагивая тему русской семьи.
Русская семья не является выраженно маскулиноидной или феминоидной, но является андрогинной, самодостаточной и уравновешенной. Это значит, что русская семья не имеет «перекосов» ни в ультрапатриархальность, ни, тем более, в матриархат. Русская семья должна являться единым целым - муж и жена. В каком-то смысле, это и есть базовая ячейка общества. Идеалом и ориентиром для социал-монархического общества будет являться царская семья. Народ во многом будет приобщаться к семейным ценностям, глядя на царскую семью.
Крайняя маскулинность Запада привела к социальным неврозам, которые, как следствие, привели к волне радикального феминизма. Как и везде, когда цветущая сложность переходит ко вторичному упрощению, мы видим полное разложение социального организма и общества. Женщина, находящаяся на позициях радикального феминизма, представляет собой лишь пародию на человека, она в буквальном смысле теряет свою гендерную идентичность, а с нею и социальные роли, а значит и человеческий вид. Ультрафеминизм - это борьба женщины за то, чтобы быть «как мужчина» во всём. Феминистки «новой волны» предложили идею того, что женщина выше мужчины, и, более того, мир не нуждается в последних. Лесбиянка Джули Биндель, к примеру, предлагала «сажать мужчин в концлагеря» и потом «брать их оттуда напрокат». Всё это является свидетельством глубоких болезней общества, а также массовых психических расстройств подобных гражданок.
Ультрапатриархальный «шовинизм» также не видит в женщине никого, кроме «кухонного раба». Такая этика возникла на Западе как следствие его цивилизационных особенностей и породила, в числе прочего, и вышеописанный феномен феминизма как ответную реакцию. И та, и другая крайности являются социальными болезнями и должны быть чужды ценностям русского консерватора.
И если на уровне базовой ячейки социал-монархизм предполагает лишь строгое следование сущности русской семьи в её уравновешенном аспекте, то политическая сторона вопроса требует отдельного рассмотрения.
Для начала обозначим важную вещь. Мужская и женская идентичность принципиально инаковы. Они настолько же различны, насколько различны диурн и ноктюрн. Западноевропейская цивилизация в своем порыве ко вторичному упрощению и всесмешению стремится обрушить все формы идентичности, в том числе и гендер. О результатах этого мы уже писали выше. Мы признаем не неравенство полов, а их инаковость. Это означает, что некоторые архетипы сознания, черты характера и процессы мышления у представителей разных гендеров неодинаковы, что совершенно не должно приводить к мысли их радикального неравенства. Скорее, следуя за идеями русского философа Григория Сковороды, мы утверждаем идею сродности, необходимую для гармоничного развития человека. Сродность предполагает развитие того, к чему расположен человек. Соответственно, при учете социальной роли в обществе необходимо брать во внимание гендерную идентичность человека, без которой невозможно гармоничное его развитие.
Здесь также нужно упомянуть тему иночества. Россия является православной страной, при том, что Евразийская цивилизация является цветущей сложностью, в которой помимо православия действуют и иные традиционные конфессии, но нельзя отрицать ключевой государствообразующей роли православия. Константин Леонтьев писал об иночестве: «Идеал высшего отречения, раз усвоенный и разумом, и сердцем, непременно отразится у одного больше, у другого меньше - на личных житейских вкусах, на государственных чувствах, на семейных правилах. Монашество уже тем полезно для мирян, желающих утвердиться в христианстве, что оно учит, прежде всего, себе внимать, о своем загробном спасении заботиться, а "все остальное приложится". И как бы мы дурны ни были по натуре ли нашей, или по неблагоприятным условиям нашего прежнего развития, мы при подобном к себе внимании, при боязни согрешить, при памяти о Страшном Суде Христовом станем все-таки и по отношению к другим людям хоть сколько-нибудь справедливее и добрее».
Монашество - это путь избранной части общества, его подлинной духовной элиты, однако этот крайний идеал отречения может и должен быть маяком и для мирян - и вести за собой семью. Надо помнить, что в православии семейная жизнь благословляется и не понимается как грех, как в некоторых ересях и, отчасти, в католицизме. Она не сводится ни к «обязанностям» только, ни к одному деторождению. Семейная жизнь является проявлением любви и оплотом целостности семьи. Православное понимание идеальной семьи сочетается с высшей ценностью монашеского аскетизма как ориентира для семьи, однако не требующего от семейной жизни такого же аскетизма. При этом, безусловно, семейная жизнь - это служение семьи как Малой Церкви, Богу, а монашество - это путь личного глубокого аскетизма. Для других народов Империи их духовная традиция должна формировать их жизнь, в том числе и семейную."
Александр Дугин. Победа феминизма давно произошла
Сегодня, когда мы слышим слово «феминизм», мы представляем себе не самые эстетически приятные картины. «Женский марш» с озлобленными девами и старушками в розовых шапках, грозные мужеподобные активистки, борцы за некое равноправие.
Это - очень плохой симптом. Однако за нелепыми акциями и твитами мы не замечаем фундаментальные тектонические сдвиги и грядущую катастрофу человечества как такового. Нынешний абсурдистский феминизм – это только начало.
О философских аспектах феминизма, поднимающейся из бездны Кибеле и незавидной судьбе мужчин в матриархальном обществе Геополитика.ру побеседовала с философом Александром Дугиным.
Победа феминизма неизбежна
- Расскажите, пожалуйста, об этом явлении с философской точки зрения.
- Я думаю, феминизм принадлежит к одной из самых важных метафор современной философии – наряду с искусственным интеллектом, постгуманизмом, виртуальностью, и относится к серьезным симптомам.
На самом деле феминизм – это очень серьезно. Это один из фундаментальнейших аспектов Постмодерна, поэтому говорить о нем следует в этом контексте. Постмодерн, в свою очередь, остается непонятым. Под Постмодерном мы обычно понимаем постмодернизм, а постмодернизм был первой атакой, частично отбитой.
Постмодерн – это фундаментальная эпоха, парадигма, которая приходит на смену Модерну. А постмодернизм – его первые зарницы. Точно также, как современный феминизм – это зарницы некоего более глубокого явления, которое имеет колоссальную онтологию и требует к себе серьезного и внимательного отношения. Не надо путать предваряющие всполохи издалека и само явление. Как постмодернизм – искаженное и довольно поверхностное объявление о приходе Постмодерна, так и современный феминизм – первая весть о настоящем феминизме, который надвигается.
В любом случае, феминизм это серьезно. К нему надо отнестись с большим вниманием и постараться его, скорее, понять, нежели защитить или опровергнуть. Это очень важно.
Я считаю неверными следующие позиции по феминизму:
1) За феминизм;
2) Против феминизма, когда отрицают феминизм просто на основании status quo.
Status quo означает, что мы живем в патриархальной цивилизации, в рамках которой банально признавать легитимность этих патриархальных постулатов, не ставя их под сомнение. Поскольку это банально и неосмысленно, и является не объектом рефлексии, а объектом инерциальной защиты status quo, то оно недейственно перед лицом революционной стратегии феминизма. Если противники феминизма будут представлять собой тех, кем они являются сегодня (принимающими status quo без осмысления основ патриархата, метафизики патриархата), то победа феминизма неизбежна.
При этом феминизм и открытие феминизма принадлежит будущему. Это не знают ни сами феминистки, ни тем более антифеминистки и антифеминисты, которые еще дальше от сути этого явления.
Феминизм – это всего лишь чирей на теле Кибелы, поднимающейся из бездны
Чтобы обозначить горизонты феминизма, стоит отметить, что теория Трех Логосов и теория Ноомахии, согласно которым к логосам Аполлона и Диониса добавляется логос Кибелы – это попытка метафизического обоснования феминизма. Потому что если признать логос Кибелы как самостоятельную парадигму (к чему отчасти приближались Вячеслав Иванов в своем прадионисийстве), отделяя логос Великой Матери от Диониса, феминизм становится синдромом фундаментального момента Ноомахии, когда логос Кибелы, существовавший в Европе и Средиземноморье до прихода туда европейских носителей патриархата и андрократии, с Нового Времени восстает (последние 300-400 лет), постепенно подтачивая, а затем опрокидывая структуру индоевропейского патриархата.
Современная Европа, Европа Модерна, и есть триумф логоса Кибелы, только в эпоху Постмодерна это становится эксплицитным. Модерн изначально был феминистским – материализм, имманнентизм, атомизм, натурализм очень тесно связаны с феминизмом. И эти тенденции появляются не сейчас, когда проявляется современный феминизм, а когда складывалась парадигма Модерна. Иными словами, с точки зрения логоса Кибелы, феминизм, который по сути уже правит нами, сегодня обнаруживает свой матриархальный характер в полной мере.
Нынешнее феминистское движение обнаруживает глубинную истину Модерна, который становится экслицитным в эпоху Постмодерна. Следовательно, феминизм – это настолько серьезно, настолько глубоко и в каком-то смысле фатально, его смысл настолько превосходит нынешних феминисток, что возникает ощущение бездны, что сами феминистки – это жалкая карикатура на тот глубинный онтологический феминизм, который наступает. Нынешний феминизм – это логос Кибелы, представленный в виде нарыва, недоразумения. Это чирей на реальном теле Великой Матери, которая поднимается из бездны: мы видим только его, но мы не видим той глобальной тектонической катастрофы в метафизике, которая происходит на наших глазах уже несколько столетий. Это просто ее финализация.
Аполлонический архетип мужчины и женщины
- Каково место мужчины в этой катастрофе?
- С точки зрения трех логосов – Аполлона, Диониса и Кибелы – каждый из них предопределяет свою семантику пола. В каждом из этих логосов существуют мужские и женские архетипы, которые имеют свое собственное содержание. Аполонническая пара – Аполлон и Диана – это, по сути, аскетическое представление о брате и сестре, о небрачных, неэротических отношениях с доминацией идеала девственности. То есть, это мужчина-аскет и женщина-монахиня. Отсюда представление о солярной девственности, которая доминирует в аполлонизме.
Аполлонический архетип мужчины и женщины представляет собой, на самом деле, классическое отношение между полами в туранских кочевых индоевропейских обществах, где существует некое содружество мужчин и женщин в рамках единого народа-воинства, где их женщина сражается бок о бок с мужчиной. Отсюда представление об амазонках не как о врагах мужчин, а как о мужчинах в женском облике. Амазонки – это не когда женское побеждает мужское, а когда мужское побеждает женское изнутри.
Дионисийский архетип
В логосе Диониса пара мужчины и женщины организуется еще более странно. Мужчина и женщина являются не различными, но и не тождественными. Возникает, если говорить словами новой антропологии и каннибальской метафизики Вивейруш де Кастру, модель доминации альянса над филиацией. Важны не столько мужчина и женщина как архетипы, но взаимодействие, то, что находится между ними. Это создает идеал определенного андрогината, который первичен по отношению к полам.
Дионисийское представление о мужчине и женщине – это следствие андрогината. Андрогинат представляет собой полюс: это не искусственное сложение мужского и женского – наоборот, прорыв к тому, что является общим для мужского и женского.
Архетип Кибелы и отчаяние женщины
Архетипы мужского и женского в логосе Кибелы представляют собой полную доминацию Великой Матери, которая рассматривает мужчину как сына, оплодотворителя и жертву. То есть, она порождает мужчину партеногенетически, отсюда и инфантилизм современных мужчин. Они стали более инфантильными, поскольку в рамках доминации нового матриархата все больше берут на себя роль детей, сыновей. Далее они служат для оплодотворения – отсюда расширение эротических контактов для женщины, которую аполлонический патриархат сдерживал. Возникает представление о том, что мужчина является оплодотворителем, поэтому их может быть не один, а много. Отсюда – релятивизация брака (а брак – это патриархальный институт, как мы знаем).
И, наконец, происходит уничтожение мужчины и его кастрация как финал материнских мистерий, оскопление. Поэтому современные мужчины – это одновременно скопец, оплодотворитель и младенец, этот приблизительный архетип сейчас доминирует. Причем важно, что эти функции не являются строго различными – они вытекают из логики логоса Кибелы.
Соответственно, иногда этот архетип вырастает вплоть до образа Титана – метафизического карлика. Мужское как автономное сокращается, даже по отношению к дионисийскому проблематичному мужскому началу.
Доминация женского архетипа выхолащивает автономное содержание мужчин, но женщина от этого не становится счастливее. Женщина от этого становится могущественнее. Чем более она могущественна, тем более иллюзорно существование противоположного пола, и тем больше тоски в невозможности обрести контакты с тем, чего не существует.
Потому что неба нет, порождается не мужчина, а его симулякр, воплощенный в сыне, оплодотворителе и, в конечном счете, в убиенном скопце. Это отчаяние, последний жест: она сама создает Другого, потом понимает, что это всего лишь ее галлюцинация, и своей огромной лапой его уничтожает. От этого тоски еще больше.
Архетип мужчины сдвигается на наших глазах - если только я не описываю уже то, что произошло. Иногда возникает ощущение, что функции мужчины в современном обществе уже давно перешли в режим логоса Кибелы, но просто по инерции мы этого не замечаем в полной мере.
- Когда женщина своей лапищей уничтожает мужчину – что дальше? Она просто пребывает в своей тоске? Не захочет ли она просто себя уничтожить от одиночества?
- Нет-нет, она не может себя уничтожить – она вечно порождает новое существо, которое является остатком прежнего мужчины. Ее тоска становится все более и более плотной, и потом превращается в сына. В метафизике партеногенеза Другой создан из тоски Этого по невозможности достижения Другого.
Если убрать мифологические коннотации, мы придем к лакановской топологии с «кольцами Борромео» - это и есть глубинная психология матриархальной структуры. Делез и Гваттари лишь эксплицировали это. Это изящная, по-французски многословная и первертная экспликация Лакана. Самое главное у Лакана – это представление о нигилистической структуре реального.
«Кольца Борромео» и три логоса
Напомню, что три кольца Борромео представляют собой Реальное, Символическое и Воображаемое. Это вполне соответствует трем логосам. Реальное – это логос Кибелы, потому что в кибелической цивилизации это и есть нигилистическое, это пустое внутреннее пространство Тора.
Символическое напоминает дионисийское: одно никогда не указывает на самого себя, но указывает на Другого. О чем бы мы ни говорили, это является символом чего-то Другого, как в сновидении. Причем в реальности все эти символы в конечном итоге одной стороной указывают на то, от чего они бегут – то есть, на смерть и ничто, на Великую Мать, которая находится в центре этой фигуры Тора. Символическое определяется тем, что Реального нет, а с этим «нет» столкнуться напрямую нежелательно, потому что это и есть смерть. Столкновение как таковое означает конец символического. Поэтому бегство от смерти, поворачивание спиной к Реальному составляет структуру Символического, которое всегда выдает одно за другое. Открытая система Символического гоняет метонимии и риторические фигуры, склоняет логику Аристотеля, чтобы избежать столкновения с Реальным.
И, наконец, третье кольцо – Воображаемое – застывшее сновидение. Это то, что мы воспринимаем как действительность, законы, фиксированные вещи. Там, где возникает режим констант. Константа – застывший сон по Лакану. Это можно сравнить с логосом Аполлона, где существуют четкие законы логики Аристотеля («А=А» и пр.). Это бегство от нигилистической сущности наличествующего экзистирования.
Таким образом, мы получаем три логоса в их матриархальной интерпретации. Это и есть психоаналитическое проявление принципов Великой Матери. Делез и Гваттари, которые пишут «Антиэдипа», догадываются о том фундаментальном матриархальном векторе мышления Лакана, который у него уже присутствует. Они его просто эксплицируют.
Выводы
Феминизм – это очень серьезно. Но феминизм стал метафизическим феминизмом не тогда, когда он стал нигилизмом (например, в психоанализе Лакана или в делезианском призыве к шизомассам). Он стал таковым, когда произошел отказ от традиционной христианской культуры, от осмысленного и защищаемого патриархата и от логосов Аполлона и Диониса, которые соответствуют традиционному европейскому обществу.
Когда нам казалось, что мы перешли от порядка идей к порядку вещей, мы на самом деле перешли от порядка вещей к порядку ничто. То есть, нигилизм – это не то, что приходит с Постмодерном. Нигилизм – это то, что приходит с Модерном и обнаруживается как нигилизм в Постмодерне. Мы убиваем Бога не вместе с Ницше. Вместе с Ницше мы понимаем, что мы сделали.
Это важно. У спящего сознания консерваторов есть идея, что те люди, которые говорят о феминизме или нигилизме, они и являются феминистами или нигилистами. Не совсем так. Те, кто говорит об этом как о свершившемся, говорят об истине, с которой надо считаться и которую надо признать.
А вот другое дело – согласиться или не согласиться. Признав серьезность онтологии Постмодерна, феминизма и нигилизма, принять это как должное – значит, солидаризоваться с этим. Отвергнуть – значит, стать в альтернативу к этой тенденции. Но альтернатива станет альтернативой только после понимания серьезности, глубины и обоснованности этого тезиса. В противном случае, это будет просто исчезающая инерция.
Феминизму невозможно противопоставить инерциальный патриархат - он обречен. Только тот, кто справится со всей глубиной вызова логоса Кибелы, можем по-настоящему говорить об этой альтернативе. Это не сохранение старого патриархата, а утверждение нового. Утверждение нового патриархата требует утверждения логоса Аполлона, а логос Аполлона требует совершенно другого, революционного пересмотра относительно базового глобального архетипа мужчин и аполлонических женщин.
Нина Офтердинген. Фем!античность
Кольм Тойбин. "Дом имен"
Автор взялся за известнейший сюжет, который кто только не разрабатывал. Месть Ореста своей матери Клитемнестре, убившей мужа Агамемнона, отца Ореста, за то, что тот принес в жертву их дочь Ифигению ради попутного ветра для кораблей, идущих под Трою, представляет собой предмет "Орестеи" Эсхила, грандиозного произведения греческой культуры. В Новое время об этом в драматической форме писал сам Расин, а состязаться с ним в создании живых характеров на античном материале - дело нелегкое. Так что контекст бытования сюжета задает повышенные ожидания, которые закономерно не оправдались.
Тойбин пишет психологический роман, в котором меняются рассказчики, разворачивается даже некоторая интрига, но к образцам он не приближается даже близко. Попытка подражать античной всеохватности вылилась в педалирование кровожадности и жестокости, уровень осмысления человеческой жизни снижен - божественного плана в романе нет совсем, и конфликт, как принято в современной литературе, перенесен полностью внутрь человеческой души, без какого-либо высшего измерения - справедливости, судьбы, воздаяния. Ничего этого в книге нет.
Зато в книге есть современный феминистический подход, который так заметен на фоне античного сюжета, как нам заметны парики и брыжи на античных героях в операх XVII века. Мы теперь поражаемся, что люди эпохи классицизма могли думать, будто пишут в античном духе, когда заставляли Ореста носить чулки и говорить "Милостивый государь!". Тот же дух времени, только уже нашего времени, веет в романе Тойбина.
Двигателем и пружиной всего действия в романе оказываются женщины - Клитемнестра и Электра. Мужчины рядом с ними - невыразительные существа без собственной воли и целей. Орест низведен до положения тупого исполнителя плана мести, разработанного и подготовленного Электрой. После убийства матери, которое у Эсхила потрясает небо и землю, срывает с Олимпа богов и заставляет весь мир вращаться вокруг Ореста, персонаж Тойбина только сильнее погружается в ту изоляцию, в которой он существовал всю книгу. Он практически целыми днями ни с кем не разговаривает, потому что у него нет ни друзей, ни доверенных слуг, ни просто слуг. Это не царевич, глава царства после смерти отца, это тень Электры, живущая не то что прошлым, а какими-то фантазиями. Единственная возможность для Ореста приобщиться к жизни - это роды его жены в финальной сцене романа, то есть снова ценность его жизни конструируется женщиной и зависит от женщины.
Душераздирающее зрелище, как говорил ослик Иа. Другими словами, очень современная книга, на которую не стоит тратить время.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-04-03 03:39 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team