Эра слабых людей

[swamp_lynx]

"Значительная часть людей в нашем обществе или даже в нашем человечестве готова с радостью конвертировать свою свободу в комфорт. Слабый человек себя не понимает, он идёт к йогу, психологу, коучу, чтобы они решили его проблемы, а ему не пришлось напрягаться. Сегодня мы живем в постхристианскую эру. Люди обменивают свою свободу на удовольствия и материальные блага. Фактически это означает, что я конвертирую свою вечную жизнь в какие-то сиюмитные удовольствия. В христианскую эпоху этого произойти просто по определению не могло, потому что люди прекрасно понимали, что жизнь это постоянная борьба. Свобода это не значит вседозволенность, это свобода выбора между добром и злом. Люди понимали, что в эту жизнь они приходят не для удовольствий, это вечный бой, покой нам только снится, как говорил поэт. Поэтому неслучайно слабый человек становится лёгкой добычей манипуляторов." Валентин Катасонов.

Originally posted by fvl1_01 at Что объединяет наше время с Викторианской эпохой

В 19м веке было очень важно казаться а не быть. Производить впечатление человека верящего в идеалы (что сам викторианец при этом ходил по вечерам к малолетним проституткам уже никого не волнует - это личное дело джентельмена, главное что бы не всплыло в обществе). Провозглашать высокие истины и ставить целью жизни борьбу за высокие истины (а самому при этом не уметь вбить гвоздь. Для этого же есть прислуга). В общем общество "импрессионизма" - где впечатление важнее действия.

Наша интелектуальщина, равно как и вымершая в революцию и после "Тру интелеххенция" :-) Они как раз родом мозга из этого самого века - возведшего декабристов в святых и ставящих НЕМЫСЛИМЫМ подвигом "просто выйти на площадь" (а там хоть трава не расти и что дальше делать - полное оцепенение).

Вот отсюда и диссида, и современная болотная - протестуем, боремся, не одобряем... Но конструктива нет. Конструктив в викторианской школе не учили. Ибо главное впечатление, набор правильных речекряков, главное лук!!!

Неполживость - это духовный настой тех бесполезных и никчемных джентельменов что остались в Англии... Ибо те что уехали в колонию - они были не неполживы, они были неукротимы.

Кстати этим же пережитком викторианства, коие нам подспудно кажется "златым веком" (для тех кто не знает как оно там все было на "низшем уровне" организовано) - я бы объяснил и успех прекрасного советского сериала про "Шерлока Холмса" с Соломиным и Ливановым (там и на уровне съемки стояла задача "поиграть в викторианство", поиграли на все 100%). И современного "Шерлока" (то же типа викторианство, но очищенное, рафинированое, дезодорированное и приспособленное к просмотру на айфоне/ Такие дела. Мир тоскует по старой ханже, не умевшей танцевать, но умевшей строгать детишек... Мир тоскует по миру где безусловно есть понятие морали, но соблюдение моральных норм зависит от положения "к востоку или к западу от Суэца".



Страшно не викторианство (хотя оно страшно и империю викторианцам все же создало ПРЕДЫДУЩЕЕ поколение, а то и такие люди которых в викторианском обществе ПРАВДИВО вспоминать было неудобно (Лорд Клайв). Викторианцы свою империю скорее отстояли в кризисах и преумножили. Так вот страшно не викторианство - страшен дешевый косплей под него сейчас.

Искусственно культвируемый в обществе юношеский максимализм. Если мы про США... Ещё в 1940-1950-е они были ВЗРОСЛЕЕ. Но потом народ понял что "вечные подростки" куда лучшие покупатели чем взрослые люди принимающие обдуманные решения. И все закрутилось вокруг "подростковых ценностей" - реклама для подростков, кино для подростков, образцы подражания для подростков.

Мораль неотделима от религиозных или идеологических норм. Верните ЖЕСТКИЕ нормы - и будет мораль.

Ждать что мораль будет БеЗОТНОСИТЕЛЬНО к идеологии, как чистый продукт - безумие... Морали всегда нужен эталон, а во времена нигилизма, когда ниспровергнуть эталон это удовольствие, счастье - о какой морали можно говорить.

Хотите морали - в средневековье. В отличии от викторианства в средневековом мире не было двойных стандартов. Все было честно - крестьянину разрешено это и запрещено то то и то. Барон имеет больше прав. Король еще больше. Над всеми церковь :-0 Вот вам и мораль. Хоть заешься :-)

Если мы про реальное средневековье - там еще не делили на людей и людей второго сорта на присоединенных территориях. Захватив, скажем, провинцию король инкорпорировал ее знать в знать своей страны, население облагалось теми же податями, что и население своей страны. Менялась морда на монетах обычно, вот и все перемены. Герцог Австрийский присоединил Каринтию (даже без боя) - Каринтийцев не продали туркам, их не заставили копать ров от Вены до обеда и т.п.


Originally posted by hillaine at Про сериалы

Красота и притягательность властвования, причем властвования не столько твоего, сколько над тобой – одна из отличительных черт современных культовых сериалов – Хаус, Шерлок, Лайтман – всё это люди, не просто превосходящие окружающих талантом и мастерством, но и непременно возвышающиеся над ними и периодически тонко и изящно (иногда впрочем грубо и примитивно) унижающие их. Правильные окружающие при этом принимают хамское к себе отношение по причине величия и крутизны главного героя, всячески ему помогают, беря на себя грязную и нудную работу, и преданны как любящие питомцы. Неправильные окружающие, не обладающие «магическими» способностями и желающие человеческого к себе отношения, представлены ограниченными недалёкими мещанами, не осознающими своего счастья. Не думаю, что это сознательная работа фильмоделов по прививанию людям установленной иерархичности их существования, но тенденция бросилась в глаза, тем более что выходили они чуть не подряд. Думаю эта притягательность может иметь множество результатов, в частности, знакомая девушка недавно высказалась, ссылаясь на цитату из Шерлока, что не так страшно, и даже в чем-то хорошо обладать посредственным умом – ведь на его фоне ум гениальный сверкает ярче.
"Новые герои" специально, нарочито всячески отделены сценаристами от мира простых смертных, неоднократно показывается что их никому не понять и никому не достичь. Если герой прошлого был, хоть и одинокий, но человек среди людей, и вызывал вполне исполнимое желание быть на него похожим (что определённым образом объединяло социум), то эти понтовые "полубоги" (единственные настоящие люди среди остальных "функций") созданы чтобы вызывать просто удивление и немое восхищение. И этой своей максимальной индивидуализированностью - индивидуализируют и атомизируют общество.


Originally posted by inoy_dmitriy at Новая антропология

Если раньше после книг оставалось послевкусие и углубление картины мира, то есть книги оставляли свой след, то после впадения в интернет не остается ничего. По сути, интернет это та самая педалька, которая активизирует цент удовольствия/небытия. Забавно, что при этом в интернете человек не отдвхает.

Ценность знаний для большинства стала не понятной - любые знания можно найти в интернете, с другой стороны, информации стало так много, что она воспринимается разрозненно и перегружает мозг. Если к этому добавить потерю иерархичности, то и возникает ситуация, когда мнение специалиста (в интернете) равно мнению семиклассника, поскольку одного не отличить от другого. Тоесть мир хаотичен, не понятен и непознаваем.

Есть еще одна сторона ухода в виртуальность и технического прогресса - это отсутствия требования думанья. Кто работал под досом может сравнить с виндоусом. Все управление для потребителей делается интуитивным, т.е. обучаться и думать не надо.

Поэтому новое поколение имеет мало навыков. Пиццу можно заказать или купить полуфабрикаты домой. Я читаю сейчас ребенку книгу "Мишина каша". Там ребята 10—11 лет сами растапливают себе печь, готовят, ходят за водой в колодец, ходят в лес рубить елку и т.д. Наше поколение плавило свинец и делало самострелы, умеем разводить костер и мыть пол. Новому поколению это не интересно, а маленькие дети пытаются увеличить изображение в окне двумя пальцами как на планшете, поскольку молодым родителям проще дать ребенку планшет и он не беспокоит совсем.


Евгений Головин о Шерлоке Холмсе.

"Конан Дойл превыше всего полагал рыцарские или, соответственно эпохе, джентльменские добродетели: щедрость, мужество, справедливость, хладнокровие. До своего обращения в спиритизм он, несмотря на рождение в католической семье и воспитание в иезуитском колледже, оставался человеком неопределенно, стихийно религиозным. Он всегда желал верить в потустороннее, но его положительный ум требовал неопровержимых доказательств реальности загробного мира, которые официальная церковь предоставить не могла. Ситуация в начале двадцатого века приводила его в отчаяние: откровенный цинизм и подлость англо-бурской войны, зверства в Конго, санкционированные бельгийским королем Леопольдом ужасы на каучуковых плантациях в Бразилии и, в довершении всего -- мировая война. Посюсторонний мир рушился, чего никогда не могла принять его здоровая викторианская натура. Цивилизация должна быть гармоничной, логичной, традиционной или ... вообще никакой. Весьма иллюстративна цитата из дневника за 1912 год: "Одна из самых странных характеристик нынешней эпохи -- взрывы интеллектуального и артистического безумия в разных формах и в разных странах. Если это прекратится -- можно будет говорить о курьезном феномене, если нет -- это будет началом серьезных изменений в человеческом обществе... Надо все-таки отличать утонченность от сумасшествия, прерафаэлитов от постимпрессионистов, французских символистов от итальянских футуристов. Философия Ницше, на мой взгляд, откровенное безумие, род вербального лунатизма..." (Nordon, P. Conan Doyle, A Biograph', 1967, стр. 338). Комментариев здесь не требуется. Легко представить мнение Конан Дойла о современных направлениях искусства и философии. Но даже сейчас мы не можем однозначно оценить его высказывание. Даже сейчас мы возлагаем надежды на некую организующую мифоструктуру, ибо трудно жить в мире постоянной борьбы открытых и конфликтных псевдореальностей, в мире, о котором Готфрид Бенн сказал безжалостно и категорично: "Действительность -- демон Европы. Устои, основы рассыпались, остались вероятностные отношения и функции; дикие, беспочвенные утопии: гуманитарная, социальная, пацифистская макулатура, через которую тянется некий процесс в себе: экономика как таковая -- смысл и цели нелепы и фантастичны... и на всем этом расползается флора и фауна деловой монады, и под всем этим ползут вероятностные отношения и функции." ("Lyrik des expressionistischen Jahrzehntes", 1962, стр. 12)

И все же, несмотря на самые лучшие и позитивные намерения, Артур Конан Дойл в некоторой степени способствовал распаду "устоев и основ". Уже в конце того века пелена скуки и сплина тяжелая, как лондонский туман, начала наплывать на европейскую жизнь. Для человека, желающего "просто жить", а не воевать, торговать или работать за кусок хлеба, существование утратило смысл. Противоречие между теориями Конан Дойла и практикой его беллетристики налицо: трудно вообразить занятия Шерлока Холмса в мире социальной гармонии. Это тип вполне современного человека, который не может и не умеет жить без допинга. Следующее, безобидное, на первый взгляд, рассуждение писателя имеет коварный подтекст: "Вы можете сочинить приключенческую повесть, трактат по теологии, идиллические, юмористические, серьезные страницы, -- что хотите, но при одном условии: вы должны сделать это интересно. Это главное. Все остальное -- детали." (Nordon, op. cit., стр. 337). Слово "должны" подчеркнуто. Причем намерения у автора самые хорошие: надо, мол, развлечь усталого рабочего или замученную домашним хозяйством женщину. Но вряд ли такую фразу написал бы, к примеру, Бальзак. Потому что "интерес" надо иметь изначально, интерес нельзя провоцировать, интерес -- один их экзистенциалов бытия. Человек, пренебрегающий целым ради одной драстической подробности, не только не ощущает и не понимает целого, но обнаруживает отсутствие собственного индивидуального центра. Он утрачивает возможность активного, свободного выбора и личного этико-эстетического диктата. Он материализует свою воспринимающую душу, а материя, как субстанция пассивная, может впитывать впечатления до известного предела. Этой косности и ограниченности материи постоянно пытаются избежать герои Конан Дойла. Подобно путешественникам бодлеровского стихотворения "Вояж", они готовы отправиться куда угодно -- в небо или в преисподнюю -- лишь бы найти "новое". И если Конан Дойл не участвовал вместе с Челленджером, Мелоуном и лордом Рокстоном в экспедиции на таинственное плато в джунглях Амазонки, то впоследствии он возглавил группу: роман "Туманная земля" -- свидетельство личных переживаний на спиритических сеансах.

Конан Дойл никогда не был поклонником чистой фантастики: "Затерянный мир" динозавров и птеродактилей, в конце концов, мог бы где-нибудь находиться. Ему оставалось либо послать героев на другую планету, либо ... сделать то, что он сделала. Известный трагизм заключается в следующем: он уже не видел здесь, на этой земле, возможности эволюции ни для себя, ни для своих героев. В "Затерянном мире" есть забавная и многозначительная сценка: участники экспедиции едва удерживаются от хохота, замечая сходство Челленджера с царьком обезьяньего племени. Дарвиновский круг замкнулся -- "высший продукт цивилизации" встретился, так сказать, с исходным материалом. Но ведь трудно представить существо совершенней, нежели Челленджер, как того требует неумолимость познавательной агрессии. Челленджер может эволюционировать только в условиях катаклизма, метафизического сдвига."
***

До середины XIX века люди не знали понятия «Интерес». Вместе с ним появляется и понятие «сплин», скука. Скука бытия. Слово «интерес» впервые употребил Конан Дойль. Именно он написал ужасную фразу: надо либо писать интересно, либо никак не писать. Тем самым он сразу сузил всю литературу до допинга. Конан Дойлю и самому это было противно, потому что ему надоел Шерлок Холмс, но публика вынуждала его писать о нем дальше и дальше. Так родилась философия интереса. Интерес — пагубная вещь. Если человеку жизнь неинтересна, значит, ему всё будет неинтересно. Он всю жизнь будет искать интересных вещей, и когда кончается героин, будет находить заменитель. Если у человека проблема, интересно или не интересно жить, он уже не состоялся как философ и мыслитель.

Ницше создал сильную мифологему в образе Заратустры. Но победила не его мифологема, а мифологема его современников — Шерлок Холмс. И совершенно понятно, почему Шерлок Холмс побеждает Заратустру.

Шерлок Холмс, также как и Заратустра, одинок и аскетичен, но при этом абсолютно рационален. И рационален не потому, что он поклонник рацио, просто он понимает, что общество, в котором он живёт, — хорошо отлаженная машина. Шерлоку Холмсу свойственна лень, и поэтому его последователи, включая Джеймса Бонда, поступают на государственную службу. Если Шерлок еще честный человек (который никогда никому не служил и который, поэтому, позволяет себе крайне высокомерно обращаться даже с министрами), то в дальнейшем и эта мифологема деградирует.

Вся книга «Так говорил Заратустра» ироническая, в каком-то плане очень веселая. Ницше не мог со своей интуицией не понимать, что в конце XIX века пафос как таковой сникает, идеология умирает. Пришлось пролить много крови, чтобы понять, что любая идеология смешна. Поэтому такой синтетический иронический образ, как Заратустра, не мог стать центральной мифологемой того времени.

Ницше — субъективный мыслитель, взорвавший буржуазную цивилизацию, который, однако, недооценил бога Мамону, поскольку не смог предвидеть, какую тотальную власть обретут вскоре деньги, и недооценил идею и категорию чисел. Люди очень быстро отвергли всякую алгебру, придя к простой десятке, к простым числам Лейбница. Что уж говорить о высшей математике, которая стала уделом каких-то чудаков и потому разновидностью поэзии.

Рассказ Платона об Антлантиде свидетельствует, что её культура была на порядок выше культуры Древней Греции. Великая культура может деградировать. А вот миф о происхождении человека из обезьяны отражает как раз варварскую точку зрения на культурный «прогресс». Все современные историки культуры глупцы или лжецы. Кто-нибудь может мне объяснить, чем шкура убитого животного хуже костюма с галстуком, или чем современное искусство лучше наскальных рисунков?

Никогда из низкого не появляется высокое, а вот деградировать можно всегда.

Почему европейская культура скисла? Наступил век тотальной интерпретации. Никто ничего не может придумать, сказать, сделать. Если раньше при свече гусиным пером создавались творения вроде «Божественной комедии», то сейчас при всех чудесах техники ничего подобного не создается. Все друг у друга переписывают, и уже существует большой набор паттернов, которые гуляют из книги в книгу. Возьмите, например, книжечку Зюскинда «Парфюмер» — ясно, как этот «автор» работает: она написана за три дня по известным штампам.

Что отвратительно в ученых, так это то, что они смотрят на прошлое этой цивилизации как на некий детский сад. Они считают, что они по сравнению с Птолемеем, Коперником или Ньютоном очень умные люди. Так вот: это они — дети по сравнению с этими именами. И то, что эта цивилизация с её наукой, как уже очевидно, заглохла — результат восстания детей против родителей. В этом смысле это анти-античная цивилизация. В Греции и Риме отец всегда прав. Отец прав в силу своего социального положения. Он — отец, и поэтому прав. Так же, как муж всегда прав перед женой. Правота — эмоциональная категория, её не надо доказывать. На этом стоит любое нормальное социальное общество. Как только женщине даются права — всё социальное летит к чёрту. И это восстание детей, которое продолжается последние полтора века, весьма успешно. Посмотрите, наступает время молодежи и в социальной жизни. Посмотрите, мужчины, которым за 30 и за 40, уже обращают серьезное внимание на мнения тинейджеров!"


Originally posted by aquilaaquilonis at О.Г. Гончаренко. Белоэмигранты между звездой и свастикой. М., 2005

«Очевидцы оставили немало свидетельств того, что на уходящих в неизвестность транспортах [во время эвакуации Врангеля из Крыма], как никогда, резко обозначился “классовый” подход в распределении свободных мест. Касалось это, главным образом, погружённых на борта чинов армии: “Сразу бросались в глаза три категории: высшее начальство и их семьи... Полковники, штабное офицерство, штатские пшюты, всевозможных калибров предприниматели, богатые коммерсанты с семействами, банкиры и «прочая в этом роде». Вторая категория – обыкновенные жители Севастополя... мирные, запуганные обыватели-мещане, ...и, наконец, третья категория – просто военные, рассеянные и отступившие на Севастополь с фронта войсковые части...военные школы и прочая публика в этом роде”».

«Буквально на третий день пути, согласно приказу по кораблям, гражданским лицам, нижним чинам и беженцам было предписано освободить каюты и занимаемые ими кают-компании для высших чинов армии. Без особого энтузиазма, публика подчинилась приказу, грозившим ей в случае неподчинения наказанием, постепенно переместившись в проходы между каютами и наружные коридоры. Кто-то оказался на палубе; немногие счастливцы нашли себе места на медных решетках, закрывавших “кочегарки” гражданских судов».

«А когда наступала ночь и густая тьма окутывала небо, море... из кают-компаний неслось пьяное разухабистое пение цыганских романсов, и доносился до нас характерный звук вылетающих пробок из бутылок пенного шампанского. Там цыганскому пению вторил визгливый, раскатистый женский смех... Так плыли мы и “они”».

«...В Париже можно было увидеть окаменелости бюрократического мира и восковые фигуры представителей большого света в уголке яхт-клуба, перенесённого в Париж, во всём своём нетронутом виде со своими неискоренимыми навыками, с роскошными обедами, с неизжитой психологией, с протягиванием двух пальцев людям другого круга, с понятиями, не шедшими дальше того, что всё должно быть восстановлено на прежнем месте, как было, яхт-клуб, прежде всего, а всё остальное после... Когда после тонкого завтрака за чашкой кофе, с ликёрами, с коньяком, с сырами разных сортов и фруктами среди разговора о благотворительном спектакле, о литературной новинке и последней лекции Пуанкаре мимоходом обмолвятся: “Ну, что бедняга Врангель? Как, Армия еще существует! Разве не все разбежались?”».


Карен Свасьян — «Европейская история завершается фигурой придурка»

Если, фиксируя нынешнее обострение болезни, спросить, с какого момента она стала необратимой, можно будет без колебаний указать на упомянутый 1968 год. Европейская (по существу, любая) история редко обходилась без безрассудства, но пружина, растягиваемая подчас до критической черты, за которой она переставала быть пружиной, всегда возвращалась обратно, пусть даже и не столь упругой и эластичной, как прежде. Особенно опасными были переходные времена смены социальных гегемонов, или типов, — скажем, прежнего аристократического новым буржуазным в период революций и цареубийств Нового времени или буржуазного пролетарским в первой половине XX века. Этот последний переход, казалось бы, транспарировал оттенками невменяемого, но даже здесь, при всех отдельных деформациях и аномалиях, удалось всё же сохранить идентичность.

Когда потом взбунтовался студент-революцер, этот бунт знаменательным образом совпал по времени с революцией физика-технаря. Оба работали раздельно и делали общее дело. Они меняли мир, мировую историю и душу — до последнего предела, до дальше некуда и — ещё дальше: всё — за пределами представимого и в режиме необратимости. Физик электрифицировал вселенную, перенося её из прежнего патриархального тандема времени и пространства в небывалую онтологию сетевых графиков и скоростей, а оттуда прямо в быт, где ошарашенному обывателю оставалось спешно переселяться в мир волшебных сказок. Изменялись не только восприятия, но и привычки, и счёт пошёл уже не на столетия, а на десятилетия, если не годы, — факт, запечатлённый Андре Мальро в словах: «Цезарь мог общаться с Наполеоном, но Наполеону нечего было бы сказать президенту Джонсону».

Безумие физика-технаря дополнялось безумием недоучившегося студента. Здесь на мушку была взята уже не природа, переделываемая до неузнаваемости, а мораль, выкорчёвываемая через дискредитацию семьи и практику свободных спариваний всех со всеми. В этом взаимодействии обеих революций, научно-технической и сексуальной, берёт своё начало сегодняшний мир, в котором мы все живём и который, когда придёт ему пора кончаться, кончится, несмотря на склады сверхмощных бомб, как и предсказал ему поэт: «не как взрыв, а как всхлип».

***

Конец (не закат, а конец) Европы начался, когда её элиты присягнули на верность Америке. Той самой Америке, которая в 1945 году спасла их от абсолютного зла, а после 1945-го продолжала спасать от другого абсолютного зла. Из двух абсолютных зол они выбрали третье скромное, своё, так и оставшись недорослями и полузнайками. Планка понимания была уже опущена до минимума, когда у них вдруг разинулись рты перед пришельцами из рая, принесшими им счастье в виде ассортимента новых жизненных привычек и ценностей: возможностью всё время жевать, не глотая, трястись и дрыгать конечностями под экзотические ритмы, держать рот в неизменной улыбке и на всё говорить «о’кей» и «ноу проблем».

Эти неполных полвека: с первых послевоенных лет и до начала 90-х, — стали американским сном наяву. Не все поняли это сразу, но все, включая «зелёных» отморозков вроде Йошки Фишера и прочих глюксманов, поняли это в конце концов. Европа демонстрировала чудеса дрессировки и преображения из несчастных свиней в счастливые, а обрюзгшие экс-студенты, занявшие ниши элит, не могли понять, чему и кому они обязаны своим счастьем. Чтобы понять это, им следовало слегка напрячь мозги, но напрячь мозги было сопряжено с риском перестать быть счастливыми. Так они и не поняли, что обрушившееся на них с Запада счастье — это всего лишь рефлекторная реакция на всё ту же Берлинскую стену и холодную войну.

Сучья рухнули одновременно: вместе с Берлинской стеной. Просто один, восточный, упал разом, а падение другого, западного, растянулось на десятилетия. Вернее, не само падение, а осознание падения. Падение было как раз синхронным. Дивный американский сон в мгновение ока обернулся кошмаром и уродством, после того как сновидящие отказались от вопиюще примитивной и столь же вопиюще эффективной логики контраста и очутились в перспективе уже не мирового господства, а сказки о рыбаке и рыбке.


Владимир Карпец. Идеология США

Идеология США есть на самом деле идеология самой Европы на протяжении, по меньшей мере, двух с лишним веков (со времен Французской революции), а на самом деле значительно более – ее зачатки мы находим уже в теократической утопии блаженного Августина и «Утешении философией» Боэция, в западном «христианском персонализме», антиимперском пафосе «Золотой Легенды», республиканизме гвельфов и Habeas Corpus Act’e, не говоря уже, конечно, о Реформации со всеми ее последствиями.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Hello!
LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Кино (https://www.livejournal.com/category/kino?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Фантастика (https://www.livejournal.com/category/fantastika?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team