О соборе Святой Софии
Jul. 14th, 2020 02:57 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxOriginally posted by ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
tyurin at О чем стоило подумать Папе Римскому
tyurin at О чем стоило подумать Папе РимскомуПапа (который не наш, а Римский) высказался: «Думаю о соборе Святой Софии в Стамбуле, и я очень опечален». А ведь не помешало бы этому иезуиту добавить несколько слов извинений за то, что добрые католики, совершавшие под эгидой римско-католической церкви Четвертый крестовый поход, разрушили православную византийскую цивилизацию и разграбили Константинополь. Тот самый Константинополь, в котором никогда не было никаких Темных Веков и который уже научил европейцев строить храмы и большие корабли, писать картины, заниматься философией и врачеванием, использовать столовые приборы и разрабатывать законы. Восстановленная в 1261 Византия была уже бледной тенью прежней империи и захват ее (и собора святой Софии) турками был лишь вопросом времени. Собственно подъем романо-германского Запада и его мировая экспансия и начались с разграбления Византии. Именно тогда итальянские города-республики совершили рывок в накоплении капитала, который был оформлен в культурной сфере знаменитым Возрождением.
Захватив торговые коммуникации Средиземноморья и Ближнего востока, итальянские патрицианские республики приступили к дальней торговле. В том числе торговле с разбойничьей Золотой Ордой и другими наследниками Монгольской империи, причем выделялась тут торговля "живым товаром", славянскими рабами. Кочевники захватывали ясырь, а добрые католики перевозили невольников из своих причерноморских факторий (вроде генуэзской Кафы-Феодосии) и на Ближний Восток, и в европейские портовые города. Итальянские города-республики первыми освоили и плантационное рабство на своих островных владениях в восточном Средиземнорье. Капитализированная итальянцами добыча кочевников превращалась в активы банков, совсем немного отличающихся от нынешних. Ну, а Византия, погибающая, а затем совсем погибшая, на протяжении столетий подвергалась глумлению и шельмования со стороны самых просвещенных западных мыслителей. Именно на Византии Запад научился прикрывать грабеж и хищничество отменной ложью. Достаточно вспомнить слова Монтескье, что «в Византии не было ничего, кроме тупого поклонения иконам» и Вольтера об "ужасной и отвратительной Византии".
Хотя на самом деле, когда на Западе были долгие Темные Века, Византия являлась страной большого торгового мореплавания, развитой строительной техники и искусства, великих городов, по сравнению с которыми парижи и лондоны были жалкими деревнями, стадионов, университетов (почему-то забывают, что византийские университеты были старше западноевропейских на 500 лет и имели гораздо большую долю светских наук), величественных соборов, огромных библиотек (я вот поражался свежести бумаги и качеству чертежей и миниатюр в византийских книгах, относящихся к 6-7 вв), лучшей в мире медицины, источником законодательных норм для остального мира (достаточно вспомнить Свод Юстиниана, Эклоги, где проявляется стремление законодателей сделать юстицию безденежной и равно доступной для всех, Крестьянский закон, защищающего права крестьян-общинников, Градский закон, церковный Номоканон).
А вот Западная Европа была миром рабства и зависимости. Это в Европе бесправные рабы и полурабы - сервы - работали на господствующую знать, в значительной степени залетного, норманнского или германского происхождения, которое беспощадно их грабило, пытало, убивало. Западное общество представлял пирамиду вассалитета и зависимости. В этой пирамиде более слабые "закладывались" за более сильных (на латыни это называлось "комендацией"; отсюда, кстати, происходит слово "рекомендация").
Как пишет историк Ф. Успенский: "Бедность и невозможность пропитания, недостаток защиты от притеснений сильных соседей, тяжелые подати, воинская повинность и, наконец притеснения от местного сеньора-землевладельца, который творит неправый суд. Таковы были обстоятельства, точно указываемые в тогдашних кабальных и запродажных актах, которые приводили к коммендации".
Нижние слои должны были приносить верхним слоям в жертву свои пот или кровь , верхние защищали нижние от враждебных феодальных кланов. А в своем основании такая европейская пирамида опиралась на бесправных обираемых сервов. В общем, более всего это напоминает структуру современной организованной преступности.
В Византии же императорские правительства боролись и боролись успешно против попыток крупных землевладельцев поработить крестьянскую общину.
«Есть люди, которые, отрицаясь от своей духовной природы и Создателя, заботятся только о земных благах и временном благополучии. От таких людей, с жадностью гоняющихся за богатством и подверженных страсти стяжания, происходят все бедствия отсюда всякие замешательства, отсюда все несправедливости, отсюда великие и долгие страдания и стоны бедных. Но за бедных стоит сам Господь, говоря в Писании: ради мучения бедных и воздыхания убогих Я восстану... Ради того, имея намерение поправить, что было недавно совершено или дерзко предпринято против отдельных лиц, мы издаем настоящий закон, который послужит к устранению и искоренению ненасытной страсти любостяжания так, чтобы отныне уже никто не был лишаем своего, и чтобы бедный не испытывал преобладания сильных». (Император Роман Лакапин, 934 г.)
ps. То, что произошло с Константинополем, должно всегда нам напоминать, что нет никакого "подлинного Запада с христианскими ценностями", который мы должны защищать от BLM...
Первый средневековый гуманист
В.В.Кожинов в "Истории Руси и русского Слова" вспоминает письмо Петрарки "Дожу и Совету Генуи" (1352 г.), в котором великий поэт признавался, что он "очень доволен" разгромом "лукавых малодушных гречишек" и хочет, "чтобы позорная их империя и гнездо заблуждений были выкорчеваны вашими (то есть генуэзскими.- В. К.) руками, если только Христос изберет вас отмстителями за Свое поношение и вам поручит возмездие, не к добру затянутое (даже так? — В. К.) всем католическим народом" (Ф. Петрарка. Книга о делах повседневных. XIV, 5. — Перевод В. В. Бибихина). Нелишне напомнить, что речь идет о Византии Палеологов и Кантакузинов; той самой обреченной Византии, которая за полтора столетия до Петрарки уже была обесчещена латинянами и которая еще через столетие будет окончательно поглощена османами; но все-таки той самой Византии, которая во времена Петрарки была неизмеримо поэтичнее, культурнее, цивилизованнее, чем его родная Италия.
Вот ещё выдержка:
...как обстоят дела у сербов или индов, мне не ведомо, но путь Египта, Армении, Сирии и всей Малой Азии тот же и участь не лучше, нежели у нас. Давнишни несчастья Греции, но бедствия скифов новы. Откуда недавно морем годовые запасы хлеба везли в Венецию, оттуда идут корабли, груженные рабами, коих продают несчастные родители, голодом понуждаемые.
Диковинного вида толпа мужчин и женщин наводнила скифскими мордами прекрасный город подобно тому, как прозрачную реку мутит неистовый поток. И коли не нравилась бы толпа сия покупателям более, чем мне, коли не услаждала их взоры более, чем мои, не наполнял бы мерзкий народ узкие улицы, не поражав бы привыкших к красивым лицам приезжих, а в своей Скифиия вместе с Голодом, тощим и бледным в покрытом каменьями поле, где помещает его Назон, по сей день рвал бы ногтями и зубами скудные травы. В возражение мне скажут, что зря я плачусь, ибо не только в наше время, но всегда подобные перемены происходят. Но не жалуюсь я, зная, что от начала вещей двигалось все, ничто не оставалось неизменным. И не вопрошаю: "отчего это прежние дни были лучше нынешних? Потому что, - как говорит Соломон, - не от мудрости ты спрашиваешь об этом". Многия могут быть тому причины, что ведомы Богу, а некоторые им них, быть может, и людям.»
Стихотворение Юрия Кузнецова «Петрарка»
Так писал он за несколько лет
До священной грозы Куликова.
Как бы он поступил — не секрет,
Будь дана ему власть, а не слово.
Так писал он заветным стилом,
Так глядел он на нашего брата.
Поросли б эти встречи быльем,
Что его омрачали когда-то.
Как-никак шесть веков пронеслось
Над небесным и каменным сводом.
Но в душе гуманиста возрос
Смутный страх перед скифским разбродом.
Как магнит потянул горизонт,
Где чужие горят Палестины.
Он попал на Воронежский фронт
И бежал за дворы и овины.
В сорок третьем на лютом ветру
Итальянцы шатались как тени,
Обдирая ногтями кору
Из-под снега со скудных растений.
Он бродил по полям, словно дух,
И жевал прошлогодние листья.
Он выпрашивал хлеб у старух —
Он узнал эти скифские лица.
И никто от порога не гнал,
Хлеб и кров разделяя с поэтом.
Слишком поздно других он узнал.
Но узнал. И довольно об этом.
Фернан Бродель - У истоков капитализма
"Прежде всего, некоторые процессы, протекавшие между XV и XVIII веком нуждаются в особом названии. Присмотревшись к ним, убеждаешься, что простое отнесение их к рыночной экономике в обычном понимании граничит с абсурдом. Слово же, которое при этом само приходит на ум — это капитализм. В раздражении вы гоните его в дверь — оно тут же возвращается в окно. Ибо вы не находите для него адекватной замены — и это симптоматично. Как сказал один американский экономист, лучшим доводом за использование слова капитализм является тот факт, что не найдено ничего другого, чтобы его заменить.
"В каждом развитом обществе имеется несколько иерархий, несколько своего рода лестниц, позволяющих подняться с первого этажа, где прозябает основная масса народа — Grundvolk, по выражению Вернера Зомбарта: религиозная иерархия, иерархия политическая, военная, различные денежные иерархии. Между теми и другими, в зависимости от времени и места, наблюдаются противостояния, компромиссы или союзы, иногда даже слияние. В XIII веке в Риме религиозная и политическая иерархии сливаются, но вокруг города возникает опасный класс владетельных сеньоров, которым принадлежат обширные земли и неисчислимые стада, — и это в то время как банкиры Курии — выходцы из Сиены — начинают занимать высокое положение в местной иерархии. Во Флоренции конца XIV века старинная феодальная знать полностью сливается с новой крупной торговой буржуазией, образуя денежную элиту, к которой по логике вещей переходит и политическая власть.
К северным странам лишь перешло то место, которое до них долгое время блистательно занимали старые центры средиземноморского капитализма. Они ничего не изобрели ни в технике, ни в везении дел. Амстердам копирует Венецию, как Лондон вскоре будет копировать Амстердам, и как затем Нью-Йорк будет копировать Лондон. Каждый раз при этом сказывается смещение центра тяжести мировой экономики, происходящее по экономическим причинам, не затрагивающим собственную и тайную природу капитализма. Это окончательное перемещение центра в самом конце XVI века из Средиземноморья к северным морям означает победу новых стран над старыми. Оно означает также важное изменение масштабов. Благодаря новому возвышению Атлантики происходит расширение экономики в целом, обменов, денежных запасов; и в этом случае так же быстро развивающаяся рыночная экономика, выполняя решения, принятые в Амстердаме, понесет на своей спине выросшее строение капитализма.
В каждом обществе свои пути удовлетворения личного честолюбия людей, свои типы преуспевания. Хотя на Западе и нередко преуспевают отдельные личности, история постоянно твердит один и тот же урок: личный успех почти всегда следует относить на счет семей, бдительно, настойчиво и постепенно увеличивающих свое состояние и свое влияние. Их честолюбие уживается с терпением и растягивается на долгий период времени. Тогда, значит, надо воспевать достоинства и заслуги старинных семей, древних родов? Применительно к Западу, это будет означать то, что позже стали называть общим термином "история буржуазии", являющейся носительницей капиталистического процесса, создающей или использующей ту жесткую иерархию, которая станет становым хребтом капитализма. Последний, действительно, в поисках приложения своего богатства и могущества поочередно или одновременно опирается на коммерцию, ростовщичество, торговлю на дальние расстояния, государственную службу и землевладение; земля всегда была надежной ценностью и к тому же в большей степени, чем обычно полагают, придавала владельцу очевидный престиж в обществе. Если внимательно присмотреться к жизни этих длинных семейных цепочек, к медленному накоплению состояний и престижа, становится почти в целом понятным переход от феодального строя к капиталистическому, произошедший в Европе. Феодальный строй являлся устойчивой формой раздела в пользу помещичьих семей земельной собственности — этого фундаментального богатства, — и имел устойчивую структуру. "Буржуазия" в течение веков паразитировала на этом привилегированном классе, жила при нем, обращая себе на пользу его ошибки, его роскошь, его праздность, его непредусмотрительность, стремясь — часто с помощью ростовщичества — присвоить себе его богатства, проникая в конце концов в его ряды и тогда сливаясь с ним.
Но в этом случае на приступ поднималась новая буржуазия, которая продолжала ту же борьбу. Это паразитирование длилось очень долго, буржуазия неотступно разрушала господствующий класс, пожирая его. Однако ее возвышение было долгим, исполненным терпения, постоянно откладываемым на век детей и внуков. И так, казалось, без конца.
Общество такого типа, вышедшее из феодального и само еще сохранившее наполовину феодальный характер, является обществом, в котором собственность и общественные привилегии находятся в относительной безопасности, в котором семейные кланы могут ими пользоваться относительно спокойно, а собственность является священной или, во всяком случае, претендует на такои статус, где каждый остается на своем месте. Наличие таких спокойных или относительно спокойных социальных "вод" необходимо для накопления богатства, для роста и сохранения семейных кланов, для того, чтобы с помощью монетарной экономики, наконец, всплыл на поверхность капитализм. При этом он разрушает некоторые бастионы высшего общества, но лишь с тем, чтобы возвести для себя новые, такие же прочные и долговечные.
Столь длительное вынашивание семейных состояний, приводящее в один прекрасный день к ослепительному успеху, для нас так привычно и в прошлом, и в настоящем, что нам трудно отдать себе отчет в том, что оно представляет собой одну из существенных особенностей Западного Общества. Мы замечаем ее, лишь отведя взор от Европы и наблюдая совершенно иное зрелище, которое представляют для нас неевропейские общества. В этих обществах то, что мы называем или можем назвать капитализмом, обычно наталкивается на социальные препятствия, которые трудно или невозможно преодолеть. И именно контраст, создаваемый этими препятствиями, подсказывает нам правильные объяснения.
Оставим в стороне японское общество, процессы в котором в целом сходны с европейскими: медленное разрушение феодального общества, из которого в конце концов выходит наружу общество капиталистическое. Япония — это страна самых старых торговых династий: некоторые из них, возникнув в XVII веке, процветают по сей день. Однако западное и японское общества являются единственным в сравнительной истории примером того, как общество чуть ли че само собой перешло от феодального строя к капиталистическому. В других странах взаимоотношения между государством, социальными привилегиями и привилегиями денежными весьма различны."
Александр Гончаров - Побег элиты из традиционного общества
На территории Италии в средние века существовали государства, элиты коих кормились не за счет крестьян и земли, а получали доходы от торговли и ссудного процента. Ломбард, как известно, придуман в Ломбардии. Флорентийские, генуэзские и венецианские элитарии качественно отличались от своих же собратьев во Франции и Испании. Их идеалами были не меч и щит (хотя и воевать они умели), а деньги и все, что приносит деньги. В Лангедоке рыцарь мог быть нищим, как церковная крыса, и ничуть сим не заморачивался. В Венеции же быть небогатым считалось просто неприличным.
Государства Северной Италии процветали не в последнюю очередь с помощью торговли с Востоком. И как только Византия стала мешать процветанию, то ее сразу же угробили — в 1204 г. IV Крестовый поход позволил так опустошить Ромейскую империю, что она не восстановила свои силы и за 250 лет. Но победа привела к печальному результату — турки отрезали восточную торговлю от Венеции и Генуи. В 1453 г. при обороне Константинополя от турок большую роль играли выходцы из Генуи, но было уже поздно…
«Византийский проект» развития Европы умер (сбылись мечты поэта Франческо Петрарки!), остался только «западный» (но он еще находился в стадии разработки). «Долгий XVI век» стал периодом окончательной кристаллизации последнего. Историки начали отмечать, что развитие капитализма (именно он превратился в стержень «западного проекта») в Англии началось не без влияния венецианцев и генуэзцев. Западные элиты великолепно обошлись бы и без капитализма, но феодализм перестал выполнять свои функции.
Власть предержащие не могли уже спокойно присваивать результаты труда производящих классов (Лахман). В результате междоусобных войн часть элитариев Запада была выкошена. На смену же им пришли другие, держащиеся не за честь и землю, а за торговлю и деньги. Ни о каком свободном рынке никто и не думал. Сказка о свободном рынке была придумана для идеологической обработки населения, поскольку государства открыто покровительствовали свои купцам, предпринимателям и ростовщикам или же не своим, но ссуживающим королей и иных властителей деньгами. Протекционизм в отношении нужных людей являлся делом обыденным.
Смерть экономической свободы
Законодательные ограничения в экономической сфере при капитализме — дело вообще обыденное. Кстати, Ф. Бродель, например, считал, что капитализм — это смерть свободного рынка. А ведь по-другому и не могло быть. В Венеции еще при протокапитализме творилось следующее:
«Все торговые галеры строились в Арсенале и были государственной собственностью, республика объявила монополию на большинство товаров и торговых маршрутов. Те корабли, что еще оставались в частной собственности, соответствовали жестким ограничениям, наложенным сенатом. Польза от таких мер была очевидной — все суда, даже корабли сопровождения, были надежно сертифицированы, в случае шторма на них можно было полагаться, скорость их движения и сроки прибытия можно было точно рассчитать, в агентствах точно знали количество товара под загрузку и могли его подготовить заранее. Вовремя и в нужном объеме готовился запас для военных кораблей сопровождения. К концу XIV века обычно отправлялось шесть торговых конвоев в год, каждый состоял из 500 кораблей, иногда бывало больше. Каждый шел по определенному маршруту и в определенные сроки. Большая часть судов была государственной, к командованию ими допускались только представители благородных семейств, выигравшие аукцион. Каждый купец и каждый капитан, не важно, владелец или арендатор, строго выполнял требования сената и обязан был поддерживать «честь святого Марка» (Норвич Д. «История Венецианской республики»).
Решающий шаг к капитализму был сделан. Государство стало на защиту сугубо частных интересов.
Первая англо-голландская война (1652-1654) была порождена чисто торговым соперничеством и введенными голландцами ограничениями. Вторая, Третья и Четвертая тоже имели сходные причины. Англо-французская война (1627-1629) случилась прежде всего из-за желания Франции иметь мощный флот, а сие не вписывалось в интересы англичан, итак к этому моменту боровшихся за торговую гегемонию с Нидерландами. А как же принципы свободной торговли и рынка? Да всем было наплевать!
Если внимательно рассмотреть устройство современных нам ТНК, то неожиданно обнаруживается, что здесь господствует чуть приукрашенный принцип вассалитета. Пламенный привет феодализму!
Капитализм как галлюцинация
И вдруг в XX веке обнаружилось, что капитализма-то и нет, и не было никогда.
В «Британской энциклопедии» читаем: «Капитализм (рыночная экономика, свободное предпринимательство) — экономическая система, доминирующая в Западном мире после крушения феодализма, в которой большая часть средств производства находится в частной собственности, а производство и распределение происходят под воздействием рыночных механизмов».
Где «рыночная экономика» и «свободное предпринимательство» («Apple» спокойно засуживает в США «Samsung Electronics»)? Где «производство и распределение происходят под воздействием рыночных механизмов» (санкции против России носят отнюдь не только политический характер заинтересованности, но и экономический, в первую голову!)?
Капитализм, получается, совсем не система, а некое идеолого-экономическое марево, наброшенное на реальность. А либерализм обеспечивает идеолого-культурное прикрытие капитализму.
Однако, все проходит и уходит. Капитализм держался, только эксплуатируя тягу людей к «дару» (свободную отдачу своих сил, времени и труда ради какой-то цели), тягу, доставшуюся от традиционного, то есть нормального, в прямом смысле, общества. Когда же он заместил «дар» отношениями «купли-продажи», развитие завершилось (по А. Панарину).
Другими словами, «джинн капитализма накрылся медным тазом». В этих условиях элите современного мира — глобтроттерам — ничего и не осталось, как сбросить покрывала и попытаться стать подобным элитам древности, ввести аналог кастового строя, где принадлежность к высшей касте подтверждает и интеллектуальное превосходство перед низшими. Глобтроттерам ведь иначе поступать и нельзя, как только создавать новую иллюзию.
Брошены на это все средства, особенно в сфере масс-медиа. Попутно происходит разрушение массового образования и борьба со странами, имеющими национальные элиты, которые могут претендовать на свой кусок всемирного «пирога». Мир оказался в некоей точке перехода.
Наяву капитализм является извращением природы, социально-экономической галлюцинацией. Он — «то, чего не может быть». И родился данный строй из другого, который сам по себе был абсолютно уникальным и совсем не обязательным моментом в общечеловеческой истории. Западноевропейский феодализм не повторяется более нигде, разве только ему находятся аналог в раннечжоуском Китае (по данным историка Л. С. Васильева).
Варвары и буржуа
Ситуация сложилась так, что в Западной Европе достаточно малочисленные воинственные варварские племена подчинили себе население и территории, кои контролировать стало делом сверхсложным. Феодализм возник как реакция на сложившееся положение вещей. Васильев пишет: «Единственным выходом из такого рода ситуации становилось создание феодально-удельной социально-политической системы, в рамках которой каждый из родственных или приближённых к правителю государства удельных властителей фактически оказывался хотя и зависимым от призрачного центра, но практически самостоятельным титулованным наследственным владельцем своего удела».
В среде этих-то «независимых владельцев» и начали формироваться социально-психологические основы перехода к капитализму. Атомизация как признак состоятельности, независимость как признак успешности и в то же время откровенное недоверие к государственной машине, — эти принципы способствовали генезису и либерализма, и капитализма. Далеко не случайно, что первые протобуржуазные государства стали возникать в Италии и Провансе. Ведь именно там было сделано открытие, что отстоять свою власть и самостийность помогает не столько военное искусство, сколько деньги, торговля и кредит. Ренессанс тоже пришёл в Европу из Италии. Культура Возрождения возникла не спонтанно, она стала инструментом внедрения буржуазных социальных принципов в головы людей. А обращение к Античности тоже закономерно: Древняя Греция породила идеал «человека-корабля» (по М. К. Петрову) — человека атомизированного и независимого ради самого себя.
И.Л. Солоневич отлично подсмотрел душу-душеньку Европы и европейского капитализма: «В немецких деревнях не купаются в реках и прудах, не поют, не водят хороводов, и добрососедскими отношениями не интересуются никак. Каждый двор — это маленький феодальный замок, отгороженный от всего остального. И владельцем этого замка является пфениг — беспощадный, всесильный, всепоглощающий пфениг».
И что же выяснилось? Революция 1917 года в России произошла не просто так. Капитализм разрушает наше естество и нашу культуру. Он убивает монархию. Ибо он дробит общество на атомы, склеивая одновременно эти атомы в противоестественные группы. Россия, не знавшая национализма по-европейски, получила его. Россия, не ведавшая о правах различных меньшинств — правах ради которых следует угробить чаяния и жизнь большинства, — получила и эту проблему.
Капитализм — это бред разлагающегося конкурентного общества, наивысшая степень его распада (с «денежным фетишизмом» и потерей человечности).
Сергей Строев "Инферногенезис"
"Говоря о возникновении западной цивилизации Нового Времени, мы отмечали, что ключом к пониманию всех ее частных тенденций является отвержение, отрицание или игнорирование надындивидуального, надчеловеческого уровня – отвержение (сначала прикрытое, а затем и явное) идеи Бога, а, следовательно, и высших по отношению к тварной (эмпирической) природе принципов, существование которых и обуславливает органическое и иерархическое единство природы, культуры, социума и самого человека как личности. Отвержение этих принципов немедленно и закономерно привело к утрате объединяющего начала различных сфер бытия, к автономизации, а затем и фрагментации каждой из этих сфер. Однако и продукты этого распада, такие как, например, естествознание, светское искусство, рациональная философия, утратив высшую и внешнюю по отношению к себе санкцию, сами в свою очередь не могли не дробиться, ибо те парадигмы и каноны, которые удерживали их единство, были производными от отвергнутых метафизических принципов. По мере того, как это обнаруживалось, они лишались основания. Именно таким образом самодискредитировалась мифологема «объективных законов природы», точно также сам разрушил себя эстетический канон светского искусства.
Расцвет светской живописи, скульптуры и литературы на самом деле отражал и выражал глубокую деградацию, профанацию и обессмысливание культуры. Даже чисто в эстетическом смысле этот «расцвет» был связан лишь с безжалостной эксплуатацией и растратой того духовного потенциала, который содержался в традиционной органической культуре. Разрушение органичности и целостности культуры привело к единовременному высвобождению заключенных в ней богатств. Но это высвобождение привело к истощению, а затем – и к вырождению. При всем кажущемся эстетическом контрасте скульптура и живопись Возрождения имеют прямое родство с дегенеративным «искусством» современных эрнстов неизвестных и церителли, а убожество постмодернистской поэзии – это закономерный финал деградации литературы, начавшийся с эпохи лжеименного «золотого века».
То же самое освобождение мы наблюдаем в общественной и политической сфере. Сначала происходит рационализаторская десакрализация власти. Но это приводит к утрате органической целостности, к расчленению целого на совокупность механически взаимодействующих элементов. Сложное внутреннее устройство традиционного общества с присущими ему сословиями, корпорациями и глубокой очеловеченностью и органичностью всех социальных институтов начинает рассыпаться. Индивидуум, «освобожденный» от пут традиции, сословия и корпорации обезличивается и превращается в атомарный элемент человеческой массы, уравненный в своих правах, обязанностях и базовых социальных функциях с любым другим таким же элементом. Возникает феномен «народных масс», неизвестный традиционным обществам. Если в традиционном обществе индивидуум органически встроен в свою строго индивидуальную и по-своему уникальную социальную нишу, то освобождение от такого рода ниш и порождает массу, выходящую начиная с 19 века на арену истории в форме массовых армий, массовых производств и т. д. Школьное образование, армия, производство, юриспруденция, средства информации – все основные социальные институты приобретают функции выравнивания, стандартизации, синхронизации и нивелировки всякого качественного индивидуального отличия.
Отражением и выражением этих тенденций становятся мифологемы демократии. Отметим, что под словом «демократия» (буквально — народовластие) можно понимать две прямо противоположные идеи. Это может быть власть народа как цельного иерархически организованного организма. И это может быть мифологема власти арифметического большинства отчужденных атомарных индивидуумов. Первый вариант «демократии» отражает традиционное или, по меньшей мере, традиционалистское мировосприятие. Второй вариант трактовки «демократии» отражает антитрадиционный, модернистский (а в своем пределе – постмодернистский) идеал.
Мифологема либеральной демократии построена по механицистскому, рационалистическому сценарию. В ее идеале принятие всех значимых политических решений происходит путем простого суммирования атомарных голосов. Власть же выступает в роли наемного менеджера, исполняющего волю большинства. В реальности такая система оборачивается властью скрытых элит, управляющих посредством манипуляции сознанием. В рамках традиционного общества правящие элиты выступают как часть органического целого, они наделены легальным правом говорить и принимать решения от лица всего народа (этноса, племени, общины) ; именно поэтому они не нуждаются в механизмах манипулирования и не используют их. Напротив, либеральная демократия неизбежно порождает власть тайных элит 28, так как сама идея власти и управления предполагает иерархию. Социальная иерархия неизбежно порождается фактическим и неустранимым неравенством людей (неравенством интеллекта, мотиваций, волевых качеств, темперамента, пола, возраста и т. д., не говоря даже о неравенстве социального происхождения). Если эта иерархия выведена за рамки явного и формального институирования, то она реализуется в неявных и неформальных формах.
Как это ни странно на первый взгляд, но в традиционном обществе индивидуум, жестко встроенный в структуру своей корпорации, оказывается гораздо более защищен и даже наделен многократно большими возможностями влияния на общественные процессы – хотя бы благодаря своей вовлеченности в вертикальные и горизонтальные социальные связи. Явная элита, обладающая легальным правом власти, оказывается гораздо более контролируемой со стороны народа в целом: как в силу своей явности, так и в силу корпоративной организованности общества. Сословно-корпоративное общество имеет достаточно действенные рычаги «обратной связи». Крестьянская община или купеческая гильдия в силу своей социальной организованности и структурности может отстаивать свои корпоративные интересы и выдвигать лидеров, опираясь при этом на авторитет традиции, с которым правящая элита вынуждена считаться.
Напротив, человек обезличенной народной массы, «освобожденный» от рамок традиции и жесткой встроенности в сословно-корпоративные структуры, оказывается совершенно беззащитен перед лицом управляемого хаоса толпы. В отличие от структурированных корпораций, способных к рациональному осознанию своих интересов и к организованному действию, толпа бесструктурна, ее реакции чисто эмоциональны, легко прогнозируемы и управляемы. Власть скрытых элит основана на бесструктурности общества. Чем ниже уровень сословно-корпоративной структурности, чем выше социальная мобильность – тем больший простор открывается для управления путем манипулирования, управления гораздо более самовластного и бесконтрольного по сравнению с властью традиционных аристократических элит, ибо оно осуществляется не в интересах целого, а в интересах самой скрытой элиты и в условиях деструкции всех традиционно-корпоративных механизмов обратной связи. Чем большее развитие получают процессы распада социальной органичности, тем более совершенствуются механизмы манипулирования и возрастает роль и власть тайных элит. Здесь мы подходим к важному моменту. Все те процессы общественной дезинтеграции, которые определяли сущность истории Нового Времени, и полная реализация и завершение которых знаменовали собой переход к постистории и постмодерну, до сих пор рассматривались нами отвлеченно – как безличные или «объективные». Теперь мы видим реальную силу, заинтересованную в этих процессах, сознательно участвующую в их реализации и, если не управляющую ими, то, по меньшей мере, направляющую и корректирующую их ход.
Несмотря на предельную (и сознательную!) окарикатуренность идеи «масонского заговора», трудно отрицать очевидный факт, что за всеми без исключения революциями и выступлениями масс стояли определенные влиятельные группы, в большинстве случаев неформальные и оставшиеся в тени или, по меньшей мере, в полутени. Бессмысленно было бы отрицать, что идейная почва для французской революции была подготовлена деятельностью очень немногочисленного, но очень влиятельного круга деятелей Просвещения, бессмысленно было бы отрицать роль и вклад масонских лож в организацию кризиса «старого порядка» и выступления народных масс. Точно также нелепо было бы отрицать роль масонства в разрушении Российской Империи, особенно приняв во внимание, что Временное правительство полностью состояло из масонов, и они же контролировали практически весь спектр политических партий. Этот факт вовсе не снимает вопроса об объективных идеологических, политических, экономических и социальных причинах и предпосылках кризиса, но и его игнорирование существенно исказило бы картину событий. Можно ли, исследуя современное общество, считать незначительными и исключать из рассмотрения такие факторы как формирование общественного мнения средствами массовой информации, PR-технологии, нейро-лингвистическое программирование? Очевидно, что именно эти факторы определяют всю структуру управления обществом.
Процессы дезинтеграции общественного сознания и общественного бытия, рассмотренные нами с их объективной стороны, составляют основу власти правящей политической элиты (имеем в виду не публичных политиков-шоуменов, а технократическую закулису – инженеров массового сознания). В условиях практически полностью завершившейся глобализации эта элита также достигла свой завершенности в качестве «мирового правительства» (Римский и Бильденбергский клубы, Комитет 300, Трехсторонняя комиссия и т. п.). Следовательно, логично и естественно ожидать, что «мировое правительство» будет использовать всю мощь сосредоточенных в его руках ресурсов власти для окончательного и бесповоротного завершения этой самой социальной дезинтеграции и атомизации общества и общественного сознания, для ликвидации последних очагов социальной или идейной самоорганизации.
Вся та многоплановая социальная и культурная реальность, которая описывается культурологами как постмодерн, оказывается целенаправленным цивилизационным проектом, реализуемым правящей мировой элитой для максимизации своей власти через максимизацию средств манипулирования сознанием."
Захватив торговые коммуникации Средиземноморья и Ближнего востока, итальянские патрицианские республики приступили к дальней торговле. В том числе торговле с разбойничьей Золотой Ордой и другими наследниками Монгольской империи, причем выделялась тут торговля "живым товаром", славянскими рабами. Кочевники захватывали ясырь, а добрые католики перевозили невольников из своих причерноморских факторий (вроде генуэзской Кафы-Феодосии) и на Ближний Восток, и в европейские портовые города. Итальянские города-республики первыми освоили и плантационное рабство на своих островных владениях в восточном Средиземнорье. Капитализированная итальянцами добыча кочевников превращалась в активы банков, совсем немного отличающихся от нынешних. Ну, а Византия, погибающая, а затем совсем погибшая, на протяжении столетий подвергалась глумлению и шельмования со стороны самых просвещенных западных мыслителей. Именно на Византии Запад научился прикрывать грабеж и хищничество отменной ложью. Достаточно вспомнить слова Монтескье, что «в Византии не было ничего, кроме тупого поклонения иконам» и Вольтера об "ужасной и отвратительной Византии".
Хотя на самом деле, когда на Западе были долгие Темные Века, Византия являлась страной большого торгового мореплавания, развитой строительной техники и искусства, великих городов, по сравнению с которыми парижи и лондоны были жалкими деревнями, стадионов, университетов (почему-то забывают, что византийские университеты были старше западноевропейских на 500 лет и имели гораздо большую долю светских наук), величественных соборов, огромных библиотек (я вот поражался свежести бумаги и качеству чертежей и миниатюр в византийских книгах, относящихся к 6-7 вв), лучшей в мире медицины, источником законодательных норм для остального мира (достаточно вспомнить Свод Юстиниана, Эклоги, где проявляется стремление законодателей сделать юстицию безденежной и равно доступной для всех, Крестьянский закон, защищающего права крестьян-общинников, Градский закон, церковный Номоканон).
А вот Западная Европа была миром рабства и зависимости. Это в Европе бесправные рабы и полурабы - сервы - работали на господствующую знать, в значительной степени залетного, норманнского или германского происхождения, которое беспощадно их грабило, пытало, убивало. Западное общество представлял пирамиду вассалитета и зависимости. В этой пирамиде более слабые "закладывались" за более сильных (на латыни это называлось "комендацией"; отсюда, кстати, происходит слово "рекомендация").
Как пишет историк Ф. Успенский: "Бедность и невозможность пропитания, недостаток защиты от притеснений сильных соседей, тяжелые подати, воинская повинность и, наконец притеснения от местного сеньора-землевладельца, который творит неправый суд. Таковы были обстоятельства, точно указываемые в тогдашних кабальных и запродажных актах, которые приводили к коммендации".
Нижние слои должны были приносить верхним слоям в жертву свои пот или кровь , верхние защищали нижние от враждебных феодальных кланов. А в своем основании такая европейская пирамида опиралась на бесправных обираемых сервов. В общем, более всего это напоминает структуру современной организованной преступности.
В Византии же императорские правительства боролись и боролись успешно против попыток крупных землевладельцев поработить крестьянскую общину.
«Есть люди, которые, отрицаясь от своей духовной природы и Создателя, заботятся только о земных благах и временном благополучии. От таких людей, с жадностью гоняющихся за богатством и подверженных страсти стяжания, происходят все бедствия отсюда всякие замешательства, отсюда все несправедливости, отсюда великие и долгие страдания и стоны бедных. Но за бедных стоит сам Господь, говоря в Писании: ради мучения бедных и воздыхания убогих Я восстану... Ради того, имея намерение поправить, что было недавно совершено или дерзко предпринято против отдельных лиц, мы издаем настоящий закон, который послужит к устранению и искоренению ненасытной страсти любостяжания так, чтобы отныне уже никто не был лишаем своего, и чтобы бедный не испытывал преобладания сильных». (Император Роман Лакапин, 934 г.)
ps. То, что произошло с Константинополем, должно всегда нам напоминать, что нет никакого "подлинного Запада с христианскими ценностями", который мы должны защищать от BLM...
Первый средневековый гуманист
В.В.Кожинов в "Истории Руси и русского Слова" вспоминает письмо Петрарки "Дожу и Совету Генуи" (1352 г.), в котором великий поэт признавался, что он "очень доволен" разгромом "лукавых малодушных гречишек" и хочет, "чтобы позорная их империя и гнездо заблуждений были выкорчеваны вашими (то есть генуэзскими.- В. К.) руками, если только Христос изберет вас отмстителями за Свое поношение и вам поручит возмездие, не к добру затянутое (даже так? — В. К.) всем католическим народом" (Ф. Петрарка. Книга о делах повседневных. XIV, 5. — Перевод В. В. Бибихина). Нелишне напомнить, что речь идет о Византии Палеологов и Кантакузинов; той самой обреченной Византии, которая за полтора столетия до Петрарки уже была обесчещена латинянами и которая еще через столетие будет окончательно поглощена османами; но все-таки той самой Византии, которая во времена Петрарки была неизмеримо поэтичнее, культурнее, цивилизованнее, чем его родная Италия.
Вот ещё выдержка:
...как обстоят дела у сербов или индов, мне не ведомо, но путь Египта, Армении, Сирии и всей Малой Азии тот же и участь не лучше, нежели у нас. Давнишни несчастья Греции, но бедствия скифов новы. Откуда недавно морем годовые запасы хлеба везли в Венецию, оттуда идут корабли, груженные рабами, коих продают несчастные родители, голодом понуждаемые.
Диковинного вида толпа мужчин и женщин наводнила скифскими мордами прекрасный город подобно тому, как прозрачную реку мутит неистовый поток. И коли не нравилась бы толпа сия покупателям более, чем мне, коли не услаждала их взоры более, чем мои, не наполнял бы мерзкий народ узкие улицы, не поражав бы привыкших к красивым лицам приезжих, а в своей Скифиия вместе с Голодом, тощим и бледным в покрытом каменьями поле, где помещает его Назон, по сей день рвал бы ногтями и зубами скудные травы. В возражение мне скажут, что зря я плачусь, ибо не только в наше время, но всегда подобные перемены происходят. Но не жалуюсь я, зная, что от начала вещей двигалось все, ничто не оставалось неизменным. И не вопрошаю: "отчего это прежние дни были лучше нынешних? Потому что, - как говорит Соломон, - не от мудрости ты спрашиваешь об этом". Многия могут быть тому причины, что ведомы Богу, а некоторые им них, быть может, и людям.»
Стихотворение Юрия Кузнецова «Петрарка»
Так писал он за несколько лет
До священной грозы Куликова.
Как бы он поступил — не секрет,
Будь дана ему власть, а не слово.
Так писал он заветным стилом,
Так глядел он на нашего брата.
Поросли б эти встречи быльем,
Что его омрачали когда-то.
Как-никак шесть веков пронеслось
Над небесным и каменным сводом.
Но в душе гуманиста возрос
Смутный страх перед скифским разбродом.
Как магнит потянул горизонт,
Где чужие горят Палестины.
Он попал на Воронежский фронт
И бежал за дворы и овины.
В сорок третьем на лютом ветру
Итальянцы шатались как тени,
Обдирая ногтями кору
Из-под снега со скудных растений.
Он бродил по полям, словно дух,
И жевал прошлогодние листья.
Он выпрашивал хлеб у старух —
Он узнал эти скифские лица.
И никто от порога не гнал,
Хлеб и кров разделяя с поэтом.
Слишком поздно других он узнал.
Но узнал. И довольно об этом.
Фернан Бродель - У истоков капитализма
"Прежде всего, некоторые процессы, протекавшие между XV и XVIII веком нуждаются в особом названии. Присмотревшись к ним, убеждаешься, что простое отнесение их к рыночной экономике в обычном понимании граничит с абсурдом. Слово же, которое при этом само приходит на ум — это капитализм. В раздражении вы гоните его в дверь — оно тут же возвращается в окно. Ибо вы не находите для него адекватной замены — и это симптоматично. Как сказал один американский экономист, лучшим доводом за использование слова капитализм является тот факт, что не найдено ничего другого, чтобы его заменить.
"В каждом развитом обществе имеется несколько иерархий, несколько своего рода лестниц, позволяющих подняться с первого этажа, где прозябает основная масса народа — Grundvolk, по выражению Вернера Зомбарта: религиозная иерархия, иерархия политическая, военная, различные денежные иерархии. Между теми и другими, в зависимости от времени и места, наблюдаются противостояния, компромиссы или союзы, иногда даже слияние. В XIII веке в Риме религиозная и политическая иерархии сливаются, но вокруг города возникает опасный класс владетельных сеньоров, которым принадлежат обширные земли и неисчислимые стада, — и это в то время как банкиры Курии — выходцы из Сиены — начинают занимать высокое положение в местной иерархии. Во Флоренции конца XIV века старинная феодальная знать полностью сливается с новой крупной торговой буржуазией, образуя денежную элиту, к которой по логике вещей переходит и политическая власть.
К северным странам лишь перешло то место, которое до них долгое время блистательно занимали старые центры средиземноморского капитализма. Они ничего не изобрели ни в технике, ни в везении дел. Амстердам копирует Венецию, как Лондон вскоре будет копировать Амстердам, и как затем Нью-Йорк будет копировать Лондон. Каждый раз при этом сказывается смещение центра тяжести мировой экономики, происходящее по экономическим причинам, не затрагивающим собственную и тайную природу капитализма. Это окончательное перемещение центра в самом конце XVI века из Средиземноморья к северным морям означает победу новых стран над старыми. Оно означает также важное изменение масштабов. Благодаря новому возвышению Атлантики происходит расширение экономики в целом, обменов, денежных запасов; и в этом случае так же быстро развивающаяся рыночная экономика, выполняя решения, принятые в Амстердаме, понесет на своей спине выросшее строение капитализма.
В каждом обществе свои пути удовлетворения личного честолюбия людей, свои типы преуспевания. Хотя на Западе и нередко преуспевают отдельные личности, история постоянно твердит один и тот же урок: личный успех почти всегда следует относить на счет семей, бдительно, настойчиво и постепенно увеличивающих свое состояние и свое влияние. Их честолюбие уживается с терпением и растягивается на долгий период времени. Тогда, значит, надо воспевать достоинства и заслуги старинных семей, древних родов? Применительно к Западу, это будет означать то, что позже стали называть общим термином "история буржуазии", являющейся носительницей капиталистического процесса, создающей или использующей ту жесткую иерархию, которая станет становым хребтом капитализма. Последний, действительно, в поисках приложения своего богатства и могущества поочередно или одновременно опирается на коммерцию, ростовщичество, торговлю на дальние расстояния, государственную службу и землевладение; земля всегда была надежной ценностью и к тому же в большей степени, чем обычно полагают, придавала владельцу очевидный престиж в обществе. Если внимательно присмотреться к жизни этих длинных семейных цепочек, к медленному накоплению состояний и престижа, становится почти в целом понятным переход от феодального строя к капиталистическому, произошедший в Европе. Феодальный строй являлся устойчивой формой раздела в пользу помещичьих семей земельной собственности — этого фундаментального богатства, — и имел устойчивую структуру. "Буржуазия" в течение веков паразитировала на этом привилегированном классе, жила при нем, обращая себе на пользу его ошибки, его роскошь, его праздность, его непредусмотрительность, стремясь — часто с помощью ростовщичества — присвоить себе его богатства, проникая в конце концов в его ряды и тогда сливаясь с ним.
Но в этом случае на приступ поднималась новая буржуазия, которая продолжала ту же борьбу. Это паразитирование длилось очень долго, буржуазия неотступно разрушала господствующий класс, пожирая его. Однако ее возвышение было долгим, исполненным терпения, постоянно откладываемым на век детей и внуков. И так, казалось, без конца.
Общество такого типа, вышедшее из феодального и само еще сохранившее наполовину феодальный характер, является обществом, в котором собственность и общественные привилегии находятся в относительной безопасности, в котором семейные кланы могут ими пользоваться относительно спокойно, а собственность является священной или, во всяком случае, претендует на такои статус, где каждый остается на своем месте. Наличие таких спокойных или относительно спокойных социальных "вод" необходимо для накопления богатства, для роста и сохранения семейных кланов, для того, чтобы с помощью монетарной экономики, наконец, всплыл на поверхность капитализм. При этом он разрушает некоторые бастионы высшего общества, но лишь с тем, чтобы возвести для себя новые, такие же прочные и долговечные.
Столь длительное вынашивание семейных состояний, приводящее в один прекрасный день к ослепительному успеху, для нас так привычно и в прошлом, и в настоящем, что нам трудно отдать себе отчет в том, что оно представляет собой одну из существенных особенностей Западного Общества. Мы замечаем ее, лишь отведя взор от Европы и наблюдая совершенно иное зрелище, которое представляют для нас неевропейские общества. В этих обществах то, что мы называем или можем назвать капитализмом, обычно наталкивается на социальные препятствия, которые трудно или невозможно преодолеть. И именно контраст, создаваемый этими препятствиями, подсказывает нам правильные объяснения.
Оставим в стороне японское общество, процессы в котором в целом сходны с европейскими: медленное разрушение феодального общества, из которого в конце концов выходит наружу общество капиталистическое. Япония — это страна самых старых торговых династий: некоторые из них, возникнув в XVII веке, процветают по сей день. Однако западное и японское общества являются единственным в сравнительной истории примером того, как общество чуть ли че само собой перешло от феодального строя к капиталистическому. В других странах взаимоотношения между государством, социальными привилегиями и привилегиями денежными весьма различны."
Александр Гончаров - Побег элиты из традиционного общества
На территории Италии в средние века существовали государства, элиты коих кормились не за счет крестьян и земли, а получали доходы от торговли и ссудного процента. Ломбард, как известно, придуман в Ломбардии. Флорентийские, генуэзские и венецианские элитарии качественно отличались от своих же собратьев во Франции и Испании. Их идеалами были не меч и щит (хотя и воевать они умели), а деньги и все, что приносит деньги. В Лангедоке рыцарь мог быть нищим, как церковная крыса, и ничуть сим не заморачивался. В Венеции же быть небогатым считалось просто неприличным.
Государства Северной Италии процветали не в последнюю очередь с помощью торговли с Востоком. И как только Византия стала мешать процветанию, то ее сразу же угробили — в 1204 г. IV Крестовый поход позволил так опустошить Ромейскую империю, что она не восстановила свои силы и за 250 лет. Но победа привела к печальному результату — турки отрезали восточную торговлю от Венеции и Генуи. В 1453 г. при обороне Константинополя от турок большую роль играли выходцы из Генуи, но было уже поздно…
«Византийский проект» развития Европы умер (сбылись мечты поэта Франческо Петрарки!), остался только «западный» (но он еще находился в стадии разработки). «Долгий XVI век» стал периодом окончательной кристаллизации последнего. Историки начали отмечать, что развитие капитализма (именно он превратился в стержень «западного проекта») в Англии началось не без влияния венецианцев и генуэзцев. Западные элиты великолепно обошлись бы и без капитализма, но феодализм перестал выполнять свои функции.
Власть предержащие не могли уже спокойно присваивать результаты труда производящих классов (Лахман). В результате междоусобных войн часть элитариев Запада была выкошена. На смену же им пришли другие, держащиеся не за честь и землю, а за торговлю и деньги. Ни о каком свободном рынке никто и не думал. Сказка о свободном рынке была придумана для идеологической обработки населения, поскольку государства открыто покровительствовали свои купцам, предпринимателям и ростовщикам или же не своим, но ссуживающим королей и иных властителей деньгами. Протекционизм в отношении нужных людей являлся делом обыденным.
Смерть экономической свободы
Законодательные ограничения в экономической сфере при капитализме — дело вообще обыденное. Кстати, Ф. Бродель, например, считал, что капитализм — это смерть свободного рынка. А ведь по-другому и не могло быть. В Венеции еще при протокапитализме творилось следующее:
«Все торговые галеры строились в Арсенале и были государственной собственностью, республика объявила монополию на большинство товаров и торговых маршрутов. Те корабли, что еще оставались в частной собственности, соответствовали жестким ограничениям, наложенным сенатом. Польза от таких мер была очевидной — все суда, даже корабли сопровождения, были надежно сертифицированы, в случае шторма на них можно было полагаться, скорость их движения и сроки прибытия можно было точно рассчитать, в агентствах точно знали количество товара под загрузку и могли его подготовить заранее. Вовремя и в нужном объеме готовился запас для военных кораблей сопровождения. К концу XIV века обычно отправлялось шесть торговых конвоев в год, каждый состоял из 500 кораблей, иногда бывало больше. Каждый шел по определенному маршруту и в определенные сроки. Большая часть судов была государственной, к командованию ими допускались только представители благородных семейств, выигравшие аукцион. Каждый купец и каждый капитан, не важно, владелец или арендатор, строго выполнял требования сената и обязан был поддерживать «честь святого Марка» (Норвич Д. «История Венецианской республики»).
Решающий шаг к капитализму был сделан. Государство стало на защиту сугубо частных интересов.
Первая англо-голландская война (1652-1654) была порождена чисто торговым соперничеством и введенными голландцами ограничениями. Вторая, Третья и Четвертая тоже имели сходные причины. Англо-французская война (1627-1629) случилась прежде всего из-за желания Франции иметь мощный флот, а сие не вписывалось в интересы англичан, итак к этому моменту боровшихся за торговую гегемонию с Нидерландами. А как же принципы свободной торговли и рынка? Да всем было наплевать!
Если внимательно рассмотреть устройство современных нам ТНК, то неожиданно обнаруживается, что здесь господствует чуть приукрашенный принцип вассалитета. Пламенный привет феодализму!
Капитализм как галлюцинация
И вдруг в XX веке обнаружилось, что капитализма-то и нет, и не было никогда.
В «Британской энциклопедии» читаем: «Капитализм (рыночная экономика, свободное предпринимательство) — экономическая система, доминирующая в Западном мире после крушения феодализма, в которой большая часть средств производства находится в частной собственности, а производство и распределение происходят под воздействием рыночных механизмов».
Где «рыночная экономика» и «свободное предпринимательство» («Apple» спокойно засуживает в США «Samsung Electronics»)? Где «производство и распределение происходят под воздействием рыночных механизмов» (санкции против России носят отнюдь не только политический характер заинтересованности, но и экономический, в первую голову!)?
Капитализм, получается, совсем не система, а некое идеолого-экономическое марево, наброшенное на реальность. А либерализм обеспечивает идеолого-культурное прикрытие капитализму.
Однако, все проходит и уходит. Капитализм держался, только эксплуатируя тягу людей к «дару» (свободную отдачу своих сил, времени и труда ради какой-то цели), тягу, доставшуюся от традиционного, то есть нормального, в прямом смысле, общества. Когда же он заместил «дар» отношениями «купли-продажи», развитие завершилось (по А. Панарину).
Другими словами, «джинн капитализма накрылся медным тазом». В этих условиях элите современного мира — глобтроттерам — ничего и не осталось, как сбросить покрывала и попытаться стать подобным элитам древности, ввести аналог кастового строя, где принадлежность к высшей касте подтверждает и интеллектуальное превосходство перед низшими. Глобтроттерам ведь иначе поступать и нельзя, как только создавать новую иллюзию.
Брошены на это все средства, особенно в сфере масс-медиа. Попутно происходит разрушение массового образования и борьба со странами, имеющими национальные элиты, которые могут претендовать на свой кусок всемирного «пирога». Мир оказался в некоей точке перехода.
Наяву капитализм является извращением природы, социально-экономической галлюцинацией. Он — «то, чего не может быть». И родился данный строй из другого, который сам по себе был абсолютно уникальным и совсем не обязательным моментом в общечеловеческой истории. Западноевропейский феодализм не повторяется более нигде, разве только ему находятся аналог в раннечжоуском Китае (по данным историка Л. С. Васильева).
Варвары и буржуа
Ситуация сложилась так, что в Западной Европе достаточно малочисленные воинственные варварские племена подчинили себе население и территории, кои контролировать стало делом сверхсложным. Феодализм возник как реакция на сложившееся положение вещей. Васильев пишет: «Единственным выходом из такого рода ситуации становилось создание феодально-удельной социально-политической системы, в рамках которой каждый из родственных или приближённых к правителю государства удельных властителей фактически оказывался хотя и зависимым от призрачного центра, но практически самостоятельным титулованным наследственным владельцем своего удела».
В среде этих-то «независимых владельцев» и начали формироваться социально-психологические основы перехода к капитализму. Атомизация как признак состоятельности, независимость как признак успешности и в то же время откровенное недоверие к государственной машине, — эти принципы способствовали генезису и либерализма, и капитализма. Далеко не случайно, что первые протобуржуазные государства стали возникать в Италии и Провансе. Ведь именно там было сделано открытие, что отстоять свою власть и самостийность помогает не столько военное искусство, сколько деньги, торговля и кредит. Ренессанс тоже пришёл в Европу из Италии. Культура Возрождения возникла не спонтанно, она стала инструментом внедрения буржуазных социальных принципов в головы людей. А обращение к Античности тоже закономерно: Древняя Греция породила идеал «человека-корабля» (по М. К. Петрову) — человека атомизированного и независимого ради самого себя.
И.Л. Солоневич отлично подсмотрел душу-душеньку Европы и европейского капитализма: «В немецких деревнях не купаются в реках и прудах, не поют, не водят хороводов, и добрососедскими отношениями не интересуются никак. Каждый двор — это маленький феодальный замок, отгороженный от всего остального. И владельцем этого замка является пфениг — беспощадный, всесильный, всепоглощающий пфениг».
И что же выяснилось? Революция 1917 года в России произошла не просто так. Капитализм разрушает наше естество и нашу культуру. Он убивает монархию. Ибо он дробит общество на атомы, склеивая одновременно эти атомы в противоестественные группы. Россия, не знавшая национализма по-европейски, получила его. Россия, не ведавшая о правах различных меньшинств — правах ради которых следует угробить чаяния и жизнь большинства, — получила и эту проблему.
Капитализм — это бред разлагающегося конкурентного общества, наивысшая степень его распада (с «денежным фетишизмом» и потерей человечности).
Сергей Строев "Инферногенезис"
"Говоря о возникновении западной цивилизации Нового Времени, мы отмечали, что ключом к пониманию всех ее частных тенденций является отвержение, отрицание или игнорирование надындивидуального, надчеловеческого уровня – отвержение (сначала прикрытое, а затем и явное) идеи Бога, а, следовательно, и высших по отношению к тварной (эмпирической) природе принципов, существование которых и обуславливает органическое и иерархическое единство природы, культуры, социума и самого человека как личности. Отвержение этих принципов немедленно и закономерно привело к утрате объединяющего начала различных сфер бытия, к автономизации, а затем и фрагментации каждой из этих сфер. Однако и продукты этого распада, такие как, например, естествознание, светское искусство, рациональная философия, утратив высшую и внешнюю по отношению к себе санкцию, сами в свою очередь не могли не дробиться, ибо те парадигмы и каноны, которые удерживали их единство, были производными от отвергнутых метафизических принципов. По мере того, как это обнаруживалось, они лишались основания. Именно таким образом самодискредитировалась мифологема «объективных законов природы», точно также сам разрушил себя эстетический канон светского искусства.
Расцвет светской живописи, скульптуры и литературы на самом деле отражал и выражал глубокую деградацию, профанацию и обессмысливание культуры. Даже чисто в эстетическом смысле этот «расцвет» был связан лишь с безжалостной эксплуатацией и растратой того духовного потенциала, который содержался в традиционной органической культуре. Разрушение органичности и целостности культуры привело к единовременному высвобождению заключенных в ней богатств. Но это высвобождение привело к истощению, а затем – и к вырождению. При всем кажущемся эстетическом контрасте скульптура и живопись Возрождения имеют прямое родство с дегенеративным «искусством» современных эрнстов неизвестных и церителли, а убожество постмодернистской поэзии – это закономерный финал деградации литературы, начавшийся с эпохи лжеименного «золотого века».
То же самое освобождение мы наблюдаем в общественной и политической сфере. Сначала происходит рационализаторская десакрализация власти. Но это приводит к утрате органической целостности, к расчленению целого на совокупность механически взаимодействующих элементов. Сложное внутреннее устройство традиционного общества с присущими ему сословиями, корпорациями и глубокой очеловеченностью и органичностью всех социальных институтов начинает рассыпаться. Индивидуум, «освобожденный» от пут традиции, сословия и корпорации обезличивается и превращается в атомарный элемент человеческой массы, уравненный в своих правах, обязанностях и базовых социальных функциях с любым другим таким же элементом. Возникает феномен «народных масс», неизвестный традиционным обществам. Если в традиционном обществе индивидуум органически встроен в свою строго индивидуальную и по-своему уникальную социальную нишу, то освобождение от такого рода ниш и порождает массу, выходящую начиная с 19 века на арену истории в форме массовых армий, массовых производств и т. д. Школьное образование, армия, производство, юриспруденция, средства информации – все основные социальные институты приобретают функции выравнивания, стандартизации, синхронизации и нивелировки всякого качественного индивидуального отличия.
Отражением и выражением этих тенденций становятся мифологемы демократии. Отметим, что под словом «демократия» (буквально — народовластие) можно понимать две прямо противоположные идеи. Это может быть власть народа как цельного иерархически организованного организма. И это может быть мифологема власти арифметического большинства отчужденных атомарных индивидуумов. Первый вариант «демократии» отражает традиционное или, по меньшей мере, традиционалистское мировосприятие. Второй вариант трактовки «демократии» отражает антитрадиционный, модернистский (а в своем пределе – постмодернистский) идеал.
Мифологема либеральной демократии построена по механицистскому, рационалистическому сценарию. В ее идеале принятие всех значимых политических решений происходит путем простого суммирования атомарных голосов. Власть же выступает в роли наемного менеджера, исполняющего волю большинства. В реальности такая система оборачивается властью скрытых элит, управляющих посредством манипуляции сознанием. В рамках традиционного общества правящие элиты выступают как часть органического целого, они наделены легальным правом говорить и принимать решения от лица всего народа (этноса, племени, общины) ; именно поэтому они не нуждаются в механизмах манипулирования и не используют их. Напротив, либеральная демократия неизбежно порождает власть тайных элит 28, так как сама идея власти и управления предполагает иерархию. Социальная иерархия неизбежно порождается фактическим и неустранимым неравенством людей (неравенством интеллекта, мотиваций, волевых качеств, темперамента, пола, возраста и т. д., не говоря даже о неравенстве социального происхождения). Если эта иерархия выведена за рамки явного и формального институирования, то она реализуется в неявных и неформальных формах.
Как это ни странно на первый взгляд, но в традиционном обществе индивидуум, жестко встроенный в структуру своей корпорации, оказывается гораздо более защищен и даже наделен многократно большими возможностями влияния на общественные процессы – хотя бы благодаря своей вовлеченности в вертикальные и горизонтальные социальные связи. Явная элита, обладающая легальным правом власти, оказывается гораздо более контролируемой со стороны народа в целом: как в силу своей явности, так и в силу корпоративной организованности общества. Сословно-корпоративное общество имеет достаточно действенные рычаги «обратной связи». Крестьянская община или купеческая гильдия в силу своей социальной организованности и структурности может отстаивать свои корпоративные интересы и выдвигать лидеров, опираясь при этом на авторитет традиции, с которым правящая элита вынуждена считаться.
Напротив, человек обезличенной народной массы, «освобожденный» от рамок традиции и жесткой встроенности в сословно-корпоративные структуры, оказывается совершенно беззащитен перед лицом управляемого хаоса толпы. В отличие от структурированных корпораций, способных к рациональному осознанию своих интересов и к организованному действию, толпа бесструктурна, ее реакции чисто эмоциональны, легко прогнозируемы и управляемы. Власть скрытых элит основана на бесструктурности общества. Чем ниже уровень сословно-корпоративной структурности, чем выше социальная мобильность – тем больший простор открывается для управления путем манипулирования, управления гораздо более самовластного и бесконтрольного по сравнению с властью традиционных аристократических элит, ибо оно осуществляется не в интересах целого, а в интересах самой скрытой элиты и в условиях деструкции всех традиционно-корпоративных механизмов обратной связи. Чем большее развитие получают процессы распада социальной органичности, тем более совершенствуются механизмы манипулирования и возрастает роль и власть тайных элит. Здесь мы подходим к важному моменту. Все те процессы общественной дезинтеграции, которые определяли сущность истории Нового Времени, и полная реализация и завершение которых знаменовали собой переход к постистории и постмодерну, до сих пор рассматривались нами отвлеченно – как безличные или «объективные». Теперь мы видим реальную силу, заинтересованную в этих процессах, сознательно участвующую в их реализации и, если не управляющую ими, то, по меньшей мере, направляющую и корректирующую их ход.
Несмотря на предельную (и сознательную!) окарикатуренность идеи «масонского заговора», трудно отрицать очевидный факт, что за всеми без исключения революциями и выступлениями масс стояли определенные влиятельные группы, в большинстве случаев неформальные и оставшиеся в тени или, по меньшей мере, в полутени. Бессмысленно было бы отрицать, что идейная почва для французской революции была подготовлена деятельностью очень немногочисленного, но очень влиятельного круга деятелей Просвещения, бессмысленно было бы отрицать роль и вклад масонских лож в организацию кризиса «старого порядка» и выступления народных масс. Точно также нелепо было бы отрицать роль масонства в разрушении Российской Империи, особенно приняв во внимание, что Временное правительство полностью состояло из масонов, и они же контролировали практически весь спектр политических партий. Этот факт вовсе не снимает вопроса об объективных идеологических, политических, экономических и социальных причинах и предпосылках кризиса, но и его игнорирование существенно исказило бы картину событий. Можно ли, исследуя современное общество, считать незначительными и исключать из рассмотрения такие факторы как формирование общественного мнения средствами массовой информации, PR-технологии, нейро-лингвистическое программирование? Очевидно, что именно эти факторы определяют всю структуру управления обществом.
Процессы дезинтеграции общественного сознания и общественного бытия, рассмотренные нами с их объективной стороны, составляют основу власти правящей политической элиты (имеем в виду не публичных политиков-шоуменов, а технократическую закулису – инженеров массового сознания). В условиях практически полностью завершившейся глобализации эта элита также достигла свой завершенности в качестве «мирового правительства» (Римский и Бильденбергский клубы, Комитет 300, Трехсторонняя комиссия и т. п.). Следовательно, логично и естественно ожидать, что «мировое правительство» будет использовать всю мощь сосредоточенных в его руках ресурсов власти для окончательного и бесповоротного завершения этой самой социальной дезинтеграции и атомизации общества и общественного сознания, для ликвидации последних очагов социальной или идейной самоорганизации.
Вся та многоплановая социальная и культурная реальность, которая описывается культурологами как постмодерн, оказывается целенаправленным цивилизационным проектом, реализуемым правящей мировой элитой для максимизации своей власти через максимизацию средств манипулирования сознанием."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-07-13 11:58 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team