Образцовые "пограничные" случаи
Aug. 7th, 2020 11:50 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Образцовые "пограничные" случаи, прежде всего - герои повествований О.Кернберга и Н.Шварц-Саланта: аддикт, нарцисс, человек, склонный впадать в отношения созависимости, что, в общем, вариации одного и того же характера, типичный "пограничный синдром", на мой взгляд - ксенофобия, включая обыкновенный расизм, всё равно - белый, чёрный, гендерный, возрастной или корпоративный, "синдром рампы", который изучал А.Кемпинский, разумеется, тоже, как, впрочем, и любые другие эффекты социализации в контекстах, не позволяющих сконструировать "повседневность" и выработать эффективную социальную рутину, политические активисты, люди искусства и всякого рода новаторы по большей части именно таковы." Андрей Игнатьев.
"Термины "пограничный синдром", "пограничное состояние" или "пограничное расстройство", не говоря уже "пограничная личность", провоцируют недоразумения и дискуссии, провоцируют не потому, что у них нет хорошо распознаваемых эмпирических референтов, их "означаемое" очевидно и всем известно, а потому, что остаётся неясным, о какой, собственно, границе идёт речь, границе чего.
Это, конечно, вовсе не граница между неврозом и психозом, которая чистая корпоративная условность с невнятной прагматикой, и это не граница, отделяющая больных от "практически здоровых", потому что эта граница - дериват действующего социального порядка, вследствие чего в разных обществах и в разные времена пролегает в разных местах, на мой взгляд, это гораздо менее очевидная граница, отделяющая так называемую повседневность, "жизненный мир" феноменологической социологии, от ситуаций транзита и кризиса.
Если так, референтами термина "пограничный синдром" приходится считать особенности поведения, наблюдаемые у человека, который застрял в такой ситуации, не может ни оставаться в границах былой повседневности, ни завершить транзит и сконструировать какую-то новую, эти особенности поведения могут быть как "расстройством", т.е. преходящей аффективной реакцией на отказ социальной рутины, так и конститутивными характеристиками личности, социализованной в контексты границы.
Вчерашняя моя лекция на YouTube о социальном амплуа пациента/клиента представляет собой попытку передать или даже сформировать представление об особого рода конфигурации непосредственного практического опыта, которую я обозначил посредством расхожей метафоры "зона комфорта", конфигурации, которая предполагает выработку автоматизмов поведения, обеспечивающих исполнение определённой категории желаний, однако исключающих рефлексию, принятие решений и вообще работу сознания, вследствие чего индивида, действия которого определяют такие автоматизмы, вполне можно уподобить лунатику, как это когда-то сделал Артур Кёстлер, а выход за границы указанной зоны обозначить термином "пробуждение", как у практикующих мистиков.
Такие автоматизмы поведения социологи называют "социальная рутина", а конфигурацию непосредственного опыта, которую эти автоматизмы продуцируют или воспроизводят, обозначают термином "повседневность", или "повседневная жизнь", своя повседневность есть у рабочего-станочника, профессионального бойца, военнослужащего, актёра, она есть и у представителей чисто интеллектуальных профессий, просто у них она плохо отделима от обыкновенной личной привычки к бытовым удобствам, строго говоря, социальным конструктом является именно повседневность, а вовсе не реальность, как иногда пишут в книгах и говорят.
Я объяснял возникновение "зоны комфорта" необходимостью "наладиться" на выполнение какого-то практически важного движения, которая ргулярно возникает у рабочих-станочников, профессиональных бойцов, актёров и любых других индивидов, вовлечённых в телесные практики.
Границу повседневности определяет аффект, характер которого меняется в очень широком диапазоне, от смутной тревоги до настоящего хтонического ужаса, именно этот аффект, а не какие-то предрассудки или условности, приходится одолеть человеку в процессе освоения социального амплуа пациента.
Ожидания, связанные с разрушением "повседневности", становятся источником более сильного аффекта.
Симптом - это видимый или ощутимый знак актуального или ожидаемого выхода за границы повседневности, оттого вызывает тревогу или даже ужас.
Вчерашнюю мою лекцию на YouTube, безусловно, можно было бы свести к двум-трём концептуально внятным тезисам, изложение которых заняло бы от силы минут пять, но мне было важно и хотелось, чтобы слушатели одолели пешком очень трудный путь, который проходит "нормальный" человек, превращающийся в пациента.
Некоторые психотерапевты/аналитики тоже, наверное, проходят этот путь, но не в анализе, связанном с посвящением в профессию, а гораздо раньше - когда эту профессию выбирают.
Хотя, конечно, стремление к власти над ближними, которую даёт эта профессия, тоже очень сильный мотив.
Проблема, которую я пытаюсь решить, читая на YouTube лекции по драматургии консультативного диалога, состоит вовсе не в том, чтобы предложить продукт, который заинтересует моего потенциального клиента, проблема в том, чтобы сформировать этого клиента, которого пока нет и ещё долго не будет, кризис самое подходящее время.
Собственная моя (глубоко неправильная) точка зрения состоит в том, что любая проблема, требующая обращения к консультанту - личная: это только так говорится, что в развитии нуждается организация, или бренд, или технология управления, или ещё что-нибудь такое, "матчасть", как теперь говорят, на самом деле это всё псевдонимы личных проблем человека, который обращается с запросом.
Вспомнил конкретный случай: приятель, статусный бизнес-коуч и консультант, обратился поговорить о проблемах некоей организации, которые ему никак не удавалось идентифицировать, при более-менее тщательном "разборе полётов" оказалось, что это, скорее всего, заказчик никак не может решить, заниматься ли ему налаживанием основательно запущенных отношений между сотрудниками фирмы или её продать, и сотрудники фирмы это понимают.
Многие замечательные политические или иные проекты разбиваются о простой вопрос: кто это будет делать?
Реально здоровому ни психотерапия, ни консультации, ни коучинг не нужны, у него/неё и так всё в порядке, реально больному это не поможет, тут необходимо воздействие на биохимию организма, таблетки, то есть, а вот индивиды в пограничном состоянии самое оно, здесь достаточно разговоров, только что отличающихся от повседневных по своему формату и контенту.
Повышенный интерес к следам и механизмам господства, конечно, много говорит о человеке, его подлинных интересах и мотивах.
Говорят, специализацией психолога обычно являются его/её собственные личные проблемы, думаю, социолога тоже.
То есть, изучение вопроса - компенсаторный механизм: чего не выходит в реальности, делают в мысли.
Психоанализ, конечно, технология, но вовсе не лечения больных, это технология осуществления революций в границах отдельно взятого конкретного индивида, позволяющая сначала разрушить до основанья прежнюю личность, а затем, если останется время, желание и ресурсы, заняться построением новой."
Коуч, в отличие от консультанта, транслирует не знания и компетенции, а навыки, собственно, в переводе на простой русский "коуч" это тренер (или даже рейсовый автобус), предполагается, что это человек, который умеет что-то важное, что необходимо в повседневной жизни, и способен это умение передавать другим, обычно таким "что-то" является социальный навык, очень простой, вот как умение пользоваться вилкой и ножом, или сложный, например, умение продать себе дорого, помимо которого на рынке нечего делать, но это уже детали.
Бывают, разумеется, коучи, которые тренируют интеллектуальные навыки, обеспечивающие транзит, т.е. эффективную стратегическую рефлексию, таким коучем, очевидно, был дон Хуан из племени яки, для меня таким коучем какое-то время был Г.П.Щедровицкий, отчасти М.К.Мамардашвили, поздние тесты и лекции которого, безусловно, особого рода коучинг, даже групповой тренинг, а вовсе не философия, как это слово понимают сегодня.
Что, пожалуй, особенно важно, коуч исходит из презумпции, что клиент "практически здоров" и в психотерапии не нуждается, в этом отличие коучинга и консультирования от родственного им, казалось бы, вида интеллектуальных услуг.
Психоаналитики, кстати, редко, если вообще, обладают опытом клиента, тот анализ, который они проходят, в лучшем случае его имитация, учения, то есть, а не реальная война.
Сколько понимаю, мои собственные консультативные услуги более всего похожи на работу театрального режиссёра-педагога: сначала я внимательно выслушиваю жалобу клиента, потом на основании этого предварительного "недирективного интервью" пытаюсь реконструировать спектакль, в котором клиент вынужден участвовать "по жизни", и определить его фабулу (именно её Эрвин Гофман называет "фрейм"), а также роль, которую клиент играет, затем догадаться, почему эта роль не слишком хорошо выходит (иначе бы клиент не обратился за консультацией), и, наконец, обсудить с клиентом, что тут можно сделать, чтобы блокировать или устранить соответствующий фактор.
Случается, конечно, что сделать нельзя ничего, остаётся либо перебраться на сцену, на которой такая задача уже решена, либо отыскать мистагога (психотерапевта, коуча, мастера инициаций), который умеет изменять идентичность, либо, наконец, смириться с реальностью и надеяться на чудо.
Концептуально мой подход к построению консультативного диалога можно рассматривать как разновидность трансактного анализа (но только без предписанных ролей), когнитивной терапии (мне говорили, что это очень похоже), психодрамы (которую клиент и его близкие бессознательно разыгрывают в реале) и даже расстановок, но только не с реальными фигурами, а с их изображениями на каком-то экране, воображаемом или реальном, очень может быть, что так оно и есть.
Больше всего, однако, я люблю сопоставить "спектакль", который разыгрывает мой клиент и его близкие в реале, с историей, которую нам рассказали в каком-нибудь известном фильме, а дальше уже заняться разбором полётов во сне и наяву, совершаемых его героями.
Лучшая, пожалуй, экспозиция "пограничного синдрома", какую я знаю - фильм В.Шукшина "Калина красная": исчерпывающим образом представлен и контекст формирования, и специфический хабитус, и альтернативы развития.
Собственно, их четыре: регрессия к лиминальности ("праздник"), женитьба и социализация в местное сообщество, возвращение в банду, наконец, смерть на пороге всего этого.
Возвращаясь к терминологии: Егор Прокудин, центральный герой фильма "Калина красная", вполне достойный человек, при других раскладах вполне мог бы быть хорошим мужем, уважаемым соседом, кавалером боевых орденов, да мало ли, как могла повернуться судьба, он человек неординарный, но фишка легла так, что ему всю свою жизнь, а он совсем не юноша, выпало жить на границах "повседневности", вот он и действует сообразно реальным альтернативам выбора.
Именно и конкретно Вы, уважаемый читатель, что сделали, чтобы Егор смог вывернуться, не теряя ни жизни, ни достоинства, ни светлого будущего? - ничего, но тогда не надо и придумывать какую-то особую пограничную личность.
Думаю. что наиболее адекватным обозначением феномена, который я последнее время обсуждаю, является термин "пограничный синдром": собственно, мы всегда наблюдаем именно синдром, т.е. хорошо распознаваемую комбинацию признаков, тогда как термин "пограничная личность" представляет собой недопустимую субстанциализацию данных наблюдения, а термин "пограничное расстройство", наоборот - их медикализацию, реально же речь идёт исключительно о степени устойчивости синдрома, высокой в первом случае и низкой во втором.
Актуальная цитата: "Чтобы заниматься психоанализом, нужно не только знать психологию, но и понимать механику общества, в котором живёт пациент" (с), фильм "Вид на жительство".
Артефакты "пограничного синдрома" обычно контаминация либо утопии и политической технологии, либо стратегической рефлексии и маски.
Переходя от сна к яви, вспомнил правило, общее для медицины и полиции: habeas corpus, или "нет тела - нет дела", человек by default считается живым, пока его/её тело не найдено, и здоровым, пока это тело не представлено врачу.
"Термины "пограничный синдром", "пограничное состояние" или "пограничное расстройство", не говоря уже "пограничная личность", провоцируют недоразумения и дискуссии, провоцируют не потому, что у них нет хорошо распознаваемых эмпирических референтов, их "означаемое" очевидно и всем известно, а потому, что остаётся неясным, о какой, собственно, границе идёт речь, границе чего.
Это, конечно, вовсе не граница между неврозом и психозом, которая чистая корпоративная условность с невнятной прагматикой, и это не граница, отделяющая больных от "практически здоровых", потому что эта граница - дериват действующего социального порядка, вследствие чего в разных обществах и в разные времена пролегает в разных местах, на мой взгляд, это гораздо менее очевидная граница, отделяющая так называемую повседневность, "жизненный мир" феноменологической социологии, от ситуаций транзита и кризиса.
Если так, референтами термина "пограничный синдром" приходится считать особенности поведения, наблюдаемые у человека, который застрял в такой ситуации, не может ни оставаться в границах былой повседневности, ни завершить транзит и сконструировать какую-то новую, эти особенности поведения могут быть как "расстройством", т.е. преходящей аффективной реакцией на отказ социальной рутины, так и конститутивными характеристиками личности, социализованной в контексты границы.
Вчерашняя моя лекция на YouTube о социальном амплуа пациента/клиента представляет собой попытку передать или даже сформировать представление об особого рода конфигурации непосредственного практического опыта, которую я обозначил посредством расхожей метафоры "зона комфорта", конфигурации, которая предполагает выработку автоматизмов поведения, обеспечивающих исполнение определённой категории желаний, однако исключающих рефлексию, принятие решений и вообще работу сознания, вследствие чего индивида, действия которого определяют такие автоматизмы, вполне можно уподобить лунатику, как это когда-то сделал Артур Кёстлер, а выход за границы указанной зоны обозначить термином "пробуждение", как у практикующих мистиков.
Такие автоматизмы поведения социологи называют "социальная рутина", а конфигурацию непосредственного опыта, которую эти автоматизмы продуцируют или воспроизводят, обозначают термином "повседневность", или "повседневная жизнь", своя повседневность есть у рабочего-станочника, профессионального бойца, военнослужащего, актёра, она есть и у представителей чисто интеллектуальных профессий, просто у них она плохо отделима от обыкновенной личной привычки к бытовым удобствам, строго говоря, социальным конструктом является именно повседневность, а вовсе не реальность, как иногда пишут в книгах и говорят.
Я объяснял возникновение "зоны комфорта" необходимостью "наладиться" на выполнение какого-то практически важного движения, которая ргулярно возникает у рабочих-станочников, профессиональных бойцов, актёров и любых других индивидов, вовлечённых в телесные практики.
Границу повседневности определяет аффект, характер которого меняется в очень широком диапазоне, от смутной тревоги до настоящего хтонического ужаса, именно этот аффект, а не какие-то предрассудки или условности, приходится одолеть человеку в процессе освоения социального амплуа пациента.
Ожидания, связанные с разрушением "повседневности", становятся источником более сильного аффекта.
Симптом - это видимый или ощутимый знак актуального или ожидаемого выхода за границы повседневности, оттого вызывает тревогу или даже ужас.
Вчерашнюю мою лекцию на YouTube, безусловно, можно было бы свести к двум-трём концептуально внятным тезисам, изложение которых заняло бы от силы минут пять, но мне было важно и хотелось, чтобы слушатели одолели пешком очень трудный путь, который проходит "нормальный" человек, превращающийся в пациента.
Некоторые психотерапевты/аналитики тоже, наверное, проходят этот путь, но не в анализе, связанном с посвящением в профессию, а гораздо раньше - когда эту профессию выбирают.
Хотя, конечно, стремление к власти над ближними, которую даёт эта профессия, тоже очень сильный мотив.
Проблема, которую я пытаюсь решить, читая на YouTube лекции по драматургии консультативного диалога, состоит вовсе не в том, чтобы предложить продукт, который заинтересует моего потенциального клиента, проблема в том, чтобы сформировать этого клиента, которого пока нет и ещё долго не будет, кризис самое подходящее время.
Собственная моя (глубоко неправильная) точка зрения состоит в том, что любая проблема, требующая обращения к консультанту - личная: это только так говорится, что в развитии нуждается организация, или бренд, или технология управления, или ещё что-нибудь такое, "матчасть", как теперь говорят, на самом деле это всё псевдонимы личных проблем человека, который обращается с запросом.
Вспомнил конкретный случай: приятель, статусный бизнес-коуч и консультант, обратился поговорить о проблемах некоей организации, которые ему никак не удавалось идентифицировать, при более-менее тщательном "разборе полётов" оказалось, что это, скорее всего, заказчик никак не может решить, заниматься ли ему налаживанием основательно запущенных отношений между сотрудниками фирмы или её продать, и сотрудники фирмы это понимают.
Многие замечательные политические или иные проекты разбиваются о простой вопрос: кто это будет делать?
Реально здоровому ни психотерапия, ни консультации, ни коучинг не нужны, у него/неё и так всё в порядке, реально больному это не поможет, тут необходимо воздействие на биохимию организма, таблетки, то есть, а вот индивиды в пограничном состоянии самое оно, здесь достаточно разговоров, только что отличающихся от повседневных по своему формату и контенту.
Повышенный интерес к следам и механизмам господства, конечно, много говорит о человеке, его подлинных интересах и мотивах.
Говорят, специализацией психолога обычно являются его/её собственные личные проблемы, думаю, социолога тоже.
То есть, изучение вопроса - компенсаторный механизм: чего не выходит в реальности, делают в мысли.
Психоанализ, конечно, технология, но вовсе не лечения больных, это технология осуществления революций в границах отдельно взятого конкретного индивида, позволяющая сначала разрушить до основанья прежнюю личность, а затем, если останется время, желание и ресурсы, заняться построением новой."
Коуч, в отличие от консультанта, транслирует не знания и компетенции, а навыки, собственно, в переводе на простой русский "коуч" это тренер (или даже рейсовый автобус), предполагается, что это человек, который умеет что-то важное, что необходимо в повседневной жизни, и способен это умение передавать другим, обычно таким "что-то" является социальный навык, очень простой, вот как умение пользоваться вилкой и ножом, или сложный, например, умение продать себе дорого, помимо которого на рынке нечего делать, но это уже детали.
Бывают, разумеется, коучи, которые тренируют интеллектуальные навыки, обеспечивающие транзит, т.е. эффективную стратегическую рефлексию, таким коучем, очевидно, был дон Хуан из племени яки, для меня таким коучем какое-то время был Г.П.Щедровицкий, отчасти М.К.Мамардашвили, поздние тесты и лекции которого, безусловно, особого рода коучинг, даже групповой тренинг, а вовсе не философия, как это слово понимают сегодня.
Что, пожалуй, особенно важно, коуч исходит из презумпции, что клиент "практически здоров" и в психотерапии не нуждается, в этом отличие коучинга и консультирования от родственного им, казалось бы, вида интеллектуальных услуг.
Психоаналитики, кстати, редко, если вообще, обладают опытом клиента, тот анализ, который они проходят, в лучшем случае его имитация, учения, то есть, а не реальная война.
Сколько понимаю, мои собственные консультативные услуги более всего похожи на работу театрального режиссёра-педагога: сначала я внимательно выслушиваю жалобу клиента, потом на основании этого предварительного "недирективного интервью" пытаюсь реконструировать спектакль, в котором клиент вынужден участвовать "по жизни", и определить его фабулу (именно её Эрвин Гофман называет "фрейм"), а также роль, которую клиент играет, затем догадаться, почему эта роль не слишком хорошо выходит (иначе бы клиент не обратился за консультацией), и, наконец, обсудить с клиентом, что тут можно сделать, чтобы блокировать или устранить соответствующий фактор.
Случается, конечно, что сделать нельзя ничего, остаётся либо перебраться на сцену, на которой такая задача уже решена, либо отыскать мистагога (психотерапевта, коуча, мастера инициаций), который умеет изменять идентичность, либо, наконец, смириться с реальностью и надеяться на чудо.
Концептуально мой подход к построению консультативного диалога можно рассматривать как разновидность трансактного анализа (но только без предписанных ролей), когнитивной терапии (мне говорили, что это очень похоже), психодрамы (которую клиент и его близкие бессознательно разыгрывают в реале) и даже расстановок, но только не с реальными фигурами, а с их изображениями на каком-то экране, воображаемом или реальном, очень может быть, что так оно и есть.
Больше всего, однако, я люблю сопоставить "спектакль", который разыгрывает мой клиент и его близкие в реале, с историей, которую нам рассказали в каком-нибудь известном фильме, а дальше уже заняться разбором полётов во сне и наяву, совершаемых его героями.
Лучшая, пожалуй, экспозиция "пограничного синдрома", какую я знаю - фильм В.Шукшина "Калина красная": исчерпывающим образом представлен и контекст формирования, и специфический хабитус, и альтернативы развития.
Собственно, их четыре: регрессия к лиминальности ("праздник"), женитьба и социализация в местное сообщество, возвращение в банду, наконец, смерть на пороге всего этого.
Возвращаясь к терминологии: Егор Прокудин, центральный герой фильма "Калина красная", вполне достойный человек, при других раскладах вполне мог бы быть хорошим мужем, уважаемым соседом, кавалером боевых орденов, да мало ли, как могла повернуться судьба, он человек неординарный, но фишка легла так, что ему всю свою жизнь, а он совсем не юноша, выпало жить на границах "повседневности", вот он и действует сообразно реальным альтернативам выбора.
Именно и конкретно Вы, уважаемый читатель, что сделали, чтобы Егор смог вывернуться, не теряя ни жизни, ни достоинства, ни светлого будущего? - ничего, но тогда не надо и придумывать какую-то особую пограничную личность.
Думаю. что наиболее адекватным обозначением феномена, который я последнее время обсуждаю, является термин "пограничный синдром": собственно, мы всегда наблюдаем именно синдром, т.е. хорошо распознаваемую комбинацию признаков, тогда как термин "пограничная личность" представляет собой недопустимую субстанциализацию данных наблюдения, а термин "пограничное расстройство", наоборот - их медикализацию, реально же речь идёт исключительно о степени устойчивости синдрома, высокой в первом случае и низкой во втором.
Актуальная цитата: "Чтобы заниматься психоанализом, нужно не только знать психологию, но и понимать механику общества, в котором живёт пациент" (с), фильм "Вид на жительство".
Артефакты "пограничного синдрома" обычно контаминация либо утопии и политической технологии, либо стратегической рефлексии и маски.
Переходя от сна к яви, вспомнил правило, общее для медицины и полиции: habeas corpus, или "нет тела - нет дела", человек by default считается живым, пока его/её тело не найдено, и здоровым, пока это тело не представлено врачу.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-08-07 08:52 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Медицина (https://www.livejournal.com/category/medicina?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team