Андрей Игнатьев. Интересные заметки 6
Apr. 28th, 2019 04:32 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxБыла у меня когда-то студентка, дипломная работа которой, в сущности, была попыткой ответить на вопрос, почему книги Паоло Коэльо или Дэна Брауна стоят так дорого и расходятся массовым тиражом, результат, который она получила в результате своего исследования, состоял в том, что нельзя вот просто так написать интересную книгу и назначить высокую цену, нужно ещё вписаться в систему, где есть достаточно многочисленный потребитель, желающий книгу прочесть и даже готовый заплатить за это реальные деньги.
Аналогичным образом нельзя вот просто так взять человека на гоп-стоп или как-то иначе ограбить, чтобы на этом разбогатеть, нужно ещё вписаться в структуру, в которой отнятые деньги или имущество не отнимет кто-то другой и так ad infinitum, на крайний случай, такую структуру придумать и выстроить.
Читал когда-то, что на "золотой лихорадке" в Клондайке не разбогател никто из её героев, деньги очень быстро оказались у совсем других людей.
1565 - 1709, конструирование, 1709 - 1853, инерционный период, 1853 - 1996, деградация.
Иерархии и сети не сменяют друг друга во времени, а сосуществуют в одном социальном пространстве как публичное и приватное измерение политических институтов, иерархии доминируют в стационарных контекстах, сети в периоды кризиса.
Гипотеза состоит не в том, что "башня" рушится из-за конфликта с "сетью", как можно было подумать по прежним моим неудачным формулировкам, а в том, что конфликт "сетей" разрушает позитивную идентификацию населения с действующим социальным порядком, т.е. основание "башни", дальше "башня" рушится от любого чувствительного толчка.
Таких конфликтующих "сетей", как уже сказано, две - бюрократия и финансисты, или "банкиры" и "генералы", баланс их интересов, влияния и контроля над политическими институтами ("государством") обеспечивает третья сеть, "орден", посредник и арбитр между действующими субъектами политики.
В терминах книги "Синдром Вертепа", очевидно, "генералы" это "стационарный бандит", или "замок", "финансисты" это "семья", "женский мир", не случайно в традиционной семье деньги - предмет женской заботы, а "орден" соответственно, "храм", революция случается, когда баланс этих центров власти нарушен.
Если принять, что для "генералов" главное контроль над территорией, а для "банкиров" над ресурсами, то за поэтической оппозицией "золота" и "булата" обнаруживается фундаментальная этологическая оппозиция "мужского" и "женского", действительно, вплоть до начала прошлого века, а кое-где до сих пор недвижимость по закону или обычаю наследуют мужчины, а деньги женщины, оттого-то в персоне хранителя сокровищ всегда есть что-то бигендерное, вообще говоря, это андрогин.
Фундаментальной предпосылкой революции, следовательно, является долговременная стойкая межгендерная конфронтация и массовая сексуальная депривация, оттого-то, когда дело реально пойдёт, в первых рядах всегда агрессивные женщины.
Получается, всё-таки, что базовый конфликт это конфликт "золота" и "булата", то есть, условно говоря, Велеса и Перуна, как нас тому и учили Иванов с Топоровым, на практике это значит конфликт "женского мира", интересы которого репрезентируют финансисты или их лобби на политической сцене, с одной стороны, и "теократии проекта", которую репрезентируют бюрократия, офицерство или другие аналогичные корпорации, с другой, политический режим устойчив, пока между этими двумя категориями действующих субъектов поддерживается баланс, и рушится, когда этот баланс надолго грубо нарушен.
Понятно, надеюсь, что в данном контексте слово "финансисты" является эпитомой всех тех, кто оперирует деньгами или их суррогатами, то есть, обслуживает инфраструктуру обмена, обеспечивая семье возможность раздобыть пищу, одежду или другие необходимые предметы потребления, не возвращаясь к натуральному хозяйству и не обращаясь к практикам дара: нищенству, например, в наши дни прикрытому разными звучными псевдонимами, или обыкновенному грабежу.
Сергей Зиновьев. Честно говоря и конечно на мой взгляд, но глядя на жен генералов и бюрократов, кажется, что вот это и есть трендсетеры женского мира.
Собственно, так называемая арт-терапия вовсе не адаптация искусства к выполнению каких-то побочных ему функций, наоборот, это и есть искусство в его первичном, архетипическом изводе.
Интернет это воплощение мечты о человеке, который всё, что нужно, знает и умеет, не знает только, что именно нужно.
Cколько понимаю, в романе "Жизнь Клима Самгина", которого я, конечно, не читал, видел только его телеэкранизацию, Горький анализирует биографию собственного alter ego: человека, который, взрослея и действуя в расколотом обществе, воздерживается от выбора "стороны" конфликта, пытается оставаться в зоне равновесия между взаимоисключающими трендами, удерживать идентификацию с обществом как целостным предметом рефлексии, а не с какой-то из его фракций, справедливо полагая, что ангажированность в пользу любой из этих фракций только блокирует способность здравого и взвешенного суждения, в результате этот человек самым естественным образом оказывается в ситуации double bind, которая сначала лишает его перспективы, а затем и жизни: "чума на оба ваших дома" всё-таки предсмертное проклятие одной из жертв конфликта, а вовсе не политический выбор.
Что, пожалуй, особенно интересно, это вовсе не хрестоматийный "классовый" конфликт, по обе стороны границы, в общем, одна и та же публика, которая крепко держит друг друга за руки, не давая ничего сделать такого, что позволило бы конфликт разрешить, именно поэтому на сцену выходят радикал-утописты, которые разрушают сложившийся социальный порядок, а вместе с ним и условия, в которых вообще могла бы продолжаться жизнь героя: если бы его не убили во время уличной демонстрации, его бы расстреляли или насмерть забили на допросе, ещё хорошо, если бы просто изгнали куда-нибудь заграницу.
Можно предположить, что такой сценарий определяет не только биографию конкретного "физлица", но и "номос" расколотого общества, лидеры которого обречены либо выбрать "сторону", на которой действуют, на практике это значит инициировать и поддержать массовые репрессии, которые на практике тот же суицид общества, та же революция, только в профиль, либо, как уже говорилось, обзавестись виртуальным двойником и действовать против себя, развитие событий, которое, собственно, и моделирует классическая античная трагедия.
Аномия, похоже, обладает свойством расширенного воспроизводства, как раковая опухоль: конкретная зона аномии, однажды возникнув (а эндемики аномии всегда существуют), начинает транслировать свои стандарты поведения и дискурса вовне.
Не знаю, писали ли об этом Дюркгейм и Мертон, сейчас далеко от своей домашней библиотеки, не могу проверить, да и читать всё это заново не вижу смысла.
Показатели уровня аномии: частота, длительность и ранг публичных (представленных в медиа) скандалов.
Феминизм с самого начала предполагал в качестве основного, если не исключительного, диспозитива борьбы за права женщин эксплуатацию "патриархальных" гендерных стереотипов, как, собственно, женщины поступают всегда, когда им чего-то надо, теперешние минские марши, конечно, апофигей такой стратегии, может, чего и добьются.
Образец современного политика, на мой взгляд - австрийский канцлер Себастьян Курц: очевидно, что он обращается к женщинам, притом не просто, а к женщинам пожилым, чьи сыновья давно выросли, но по-прежнему внимательны к маме, её мнению и советам.
Старость отличается прежде всего тем, что напрочь исчезает достижительная мотивация, зато на первый план выходит рефлексивная - разобраться, что такое была твоя жизнь и кто такие были люди, с которыми она тебя сводила, оттого-то старики пишут мемуары.
Известно, что у истоков социологии как дисциплины стоят два мыслителя, Дюркгейм и Вебер, поэтому и социология представляет собой конфедерацию двух областей исследования, объединённых только общим тезаурусом, представители одной в конечном итоге пытаются ответить на вопрос, как возможен социальный порядок, представители другой - почему человек поступает именно так, а не иначе, есть, конечно, и такие, кто пытается редуцировать один вопрос к другому.
При этом вполне может оказаться, что истинным отцом-основателем социологии является Маркс, а её исходным допущением, соответственно - конфронтация желаний, которые испытывает индивид, и действующего социального порядка, как оно, собственно, всегда и бывает в жизни, отсюда уже диалектика идеологи и утопии.
История Беларуси, похоже, заканчивается, толком даже не начавшись, странное это всё-таки место - территория бывшей Российской империи, истинная геополитическая складка.
Борьба за демократию, конечно - очень хороший бизнес, именно поэтому на сцену не пускают чужих: если оппозиция реально проект Кремля, то ведь и Кремль в той же степени проект оппозиции, кто ж позволит ломать хорошо поставленную игру?
Перелистывая фейцбук: mortbleu! - скучно это всё, мёртвая культура общества, которого давно уже не существует, археологический раскоп, небольшая не очень тёплая компания зомби.
Когда-то я очень серьёзно думал над тем, чтобы изложить на языке социологии психоанализ, оккультные доктрины, древние эзотерические учения, астрологию и прочее такое, задача и сейчас не кажется мне вздором.
Революции случаются (именно случаются, кстати) вовсе не оттого, что их кто-то (неважно, оппозиция, иностранные разведки, рептилоиды или все они вместе) готовит и затевает, это, так сказать, пользователи, а по чисто объективным причинам: в обществе накопились аномалии, которые более не удаётся вытеснять на его эпистемическую, социальную и географическую периферию, где-нибудь там обвал политических или других институтов обычно и начинается, постепенно добираясь до центра.
Это не Москва высасывает соки из страны, это страна, общество живёт в режиме перманентной революции, мерами затухающей и мерами вспыхивающей вновь, известна даже длительность цикла, столица чтО, только "око циклона", фокальная точка кризиса.
Революции на "западе" происходят из-за неразрешимого конфликта между институтами, которые репрезентируют действующий социальный порядок ("законом"), и "рынком", то есть, стохастическими структурами повседневности, возникающими в результате приватного обмена мнениями, услугами или предметами потребления, политически это значит между "бюрократией" и "финансистами", временно блокируя, но не разрушая государство, вот как во Франции на исходе 18 века, тогда как на "востоке" революции случаются из-за столкновения старых и новых (обычно заимствованных и навязанных) версий социального порядка, то есть, "модернизаторов" государства и "традиционалистов", в таких контекстах "рынок" играет роль внесистемной "третьей силы", источника деструктивных утопий, а не конструктивных идеологий, как оно, собственно, и было во время обеих русских революций.
Именно поэтому, считал А.Я.Тугендхольд, русские мастера авангарда, изгнанные в начале 20-х годов прошлого века из страны, так легко получали признание в контекстах "западного" искусства
собственно, вопрос и сейчас выглядит таким же точно, как в 1917 году, образом: кто именно и по какому образцу будет модернизировать "закон", вопрос, почему он будет выполняться, по-видимому, не стоит, все и так знают.
Главная российская политическая проблема, конечно, разделение, но не властей, а "сфер", то есть, публичных и частных контекстов повседневного действия, пресловутая "эпоха застоя" потому вспоминается с ностальгией, что это был относительно короткий и редкий период российской истории, когда такое разделение реально существовало, притом на уровне продвинутых зарубежных образцов: прилюдная sacra publica, разумеется, должна была быть безупречно коммунистической, однако приватно можно было исповедовать какую угодно sacra familia, хоть дзен-буддизм, хоть консумеризм, хоть уринотерапию, россияне такое не ценят, считают лицемерием, оттого перманентно соблазняются какой-нибудь полицейской утопией.
Грустно это все. Получается, выбор - либо "лицемерие", либо полицейская утопия. Либо приватная сфера никак не пересекается с публичной, либо этой приватной сферы вовсе нет, потому что она сливается с публичной до неразличимости.
За всю планету не скажу, мало где был и недолго, но в России как-то так, да, выбор между лицемерием подпольного человека и полицейской утопией, притом именно потому, что отсутствует разделение сфер.
Коротко говоря, фундаментальная причина революций "восточного" типа, связанных с учреждением государства заново - редукция sacra familia к sacra publica, а тем самым блокировка рефлексии повседневного личного опыта нормативными идеологическими доктринами, отсюда устойчивый дефицит повседневного частного дискурса, который, собственно, и формирует различные DID, от шизофрении до ситуационных пограничных расстройств, включая обычные бытовые вспышки агрессии.
То есть, вероятно, революция на "востоке", происходившая на рубеже 80/90-х годов, заслонила такую же точно революцию на "западе", оставшуюся вследствие этого незамеченной, подобные эксцессы обычно имеют глобальный характер и происходят одновременно по всему миру.
Англиканство Генриха VIII, скорее всего, было попыткой нащупать компромисс между институциональной культовой практикой, хорошо интегрированной в политическую систему GB, каковой прежде было католичество, и сообществами протестантов, личный мотив тут, конечно, тоже присутствовал, но уже, думаю, во вторую очередь.
Искусство предполагает культуру, в которой уже существует такой социальный конструкт, как сцена, т.е. место, эффективно ограниченное рампой и кулисами, вопрос о функциях искусства, следовательно, это прежде всего вопрос о социогенезе сцены как института.
Существуют предметы, которыми нельзя заниматься, потому что неминуемо и сравнительно быстро оказываешься в дурной компании, современное искусство, по-видимому, один из таких предметов.
Эмансипация от института, всё равно, государства, науки или ещё какого, притом реальная, а не показная - дело, конечно, чести, славы, доблести и геройства, и званых-то немного, а призванных и вовсе единицы.
Отношение к Мавзолею хорошо читается как симптоматика и даже "превращённая форма" отношения к теперешнему политическому режиму: вмонтировать этот мемориал куда-нибудь в актуальный местный ландшафт, рассматривать его как диспозитив нового гражданского культа, без которого государства не бывает, никто, судя по всему, не собирается, все хотят либо его профанировать, либо чтоб его вообще не было
иными словами, теперешний политический режим никто (ну, может, кроме меня и ещё пары-тройки чудаков) не принимает всерьёз, как самодостаточную реальность, все рассматривают его как "времянку", профанацию реального социализма или даже орудие его демонтажа: вот, зачистим площадку от скверны и тогда возведём.
Перечитал Карен Хорни, "Тирания "Надо", всё-таки у психоаналитиков, особенно старых, вполне тоталитарный дискурс и такая же мотивация, стремление железной рукой загнать человечество к счастью.
Слово "невротик", конечно, надо изъять из лексикона, это такой специальный пейоратив (ругательство), ничего больше, вот как "секта" у церковников, ругательство, камуфлированное под диагноз.
Следует, видимо, различать два типа избыточного потребления алкоголя, про наркотики просто недостаточно знаю - обычную циклическую или перманентную аддикцию, позволяющую диагностировать алкоголизм, и особого рода инициатические испытания: существуют профессии, где способность принять значительные дозы алкоголя, не теряя здравого рассудка, твёрдой памяти и вообще контроля над ситуацией, является нормативным требованием к претенденту на социальное амплуа
кое-где существуют даже соревнования, кто кого "перепьёт", то есть, выдержит испытание с лучшим результатом, смысл такого рода практик, думаю, в том, чтобы выявить обладателей "пограничного синдрома" ещё на дальних подступах к карьере.
Повседневность конструируется и транслируется кинестетически, конструируется как импровизация, транслируется как подражание ("мимезис"), вот почему в любую историческую эпоху для молодёжи важнейшими из искусств остаются единоборства, танцы и массовые акции, участие в которых действительно важнее победы на каком угодно конкурсе, потому что именно таким образом осуществляется первичная социализация и формирование идентичности: как перформативное вписывание индивида в повседневность, "ввод" актёра в спектакль, который называется "семейная жизнь", трудовой процесс", "досуг" или как-нибудь более конкретно, именно так формируется походка, жестикуляция, вообще пластика, по которой, собственно, и отличают своих от чужих.
Предположительно, у всех этих странных задержаний и прочих административно-полицейских эксцессов есть не только конкретные локальные мотивы, но и общая логика: подвергаются экстерминации, то есть, вытеснению за границы общества, всяческого сорта эндемики утопического сознания, источники образцов поведения, ценностей и понятий, разрушающих актуальную социальную реальность, проблема в том, что сколько-нибудь длительный и масштабный карантин тоже социальная утопия, притом куда более радикальная, нежели какая-нибудь религиозная доктрина.
Аналитика повседневности, решающая чисто исследовательские задачи (вот как этнометодология) тоже строится как провокация какого-нибудь совершенно конкретного "сбоя" социальной рутины, то есть, как эксперимент in vivo, который на основании наблюдений за соответствующими мизансценами позволяет судить о драматургии процессов, связанных с поддержанием социального порядка.
Рефлексия о повседневности осуществляется прежде всего в форме news & sensations, в том числе сплетен, анекдотов, расхожих присловий или, наконец, медиапубликаций, экспонирующих социальную реальность прежде всего как множество типовых мизансцен, в совокупности образующих некий спектакль или даже театр со своей специфической драматургией, сценариями развития событий и сценическими амплуа, отсюда уже значение телесериалов.
Понятно, что необходимость в такой рефлексии возникает в тех случаях, когда социальная рутина даёт "сбои", показывающие, что действующий субъект ("актор"), являющийся героем соответствующей истории, оказался на границах повседневности, в ситуации, когда действующий социальный порядок нарушен.
Евгений Майзель. В таком описании выходит очень близко к хайдеггеровскому экзистенциализму: медиареальность сенсаций и слухов это das man, кризис так или иначе вырывает человека из этой пены-пелены.
Повседневность, короче - скорее живой организм, нежели рациональный конструкт (вот как часы или научная теория), и скорее мультитюд, нежели отдельная особь (вот как толпа на площади или стая воробьёв, слетевшаяся к человеку, который им сыплет хлебные крошки), то есть, стохастическая, а не детерминированная, система, инвариантами событий в которой является не правила, а сети
по той же причине рефлексия о повседневности осуществляется как консультативный диалог, предметом которого является скорее конкретный локальный "отказ" социальной рутины, нежели конструирование общей теории.
Повседневность определяет интенцию и направленность ("вектор") всякого возможного транзита, в сущности, это одна из универсальных базовых оппозиций культуры, вот как "сырое/готовленное" у Леви-Стросса: первое, что делает человек, занявши какое-то относительно стационарное положение во времени и пространстве, например, своё место в поезде или самолёте, это начинает "осваиваться", вырабатывать комплексную рутину действий, позволяющую ей/ему "наладиться" и благодаря этому пережить ту же поездку или полёт, не испытывая телесных неудобств, неприятных аффектов и прочего дискомфорта, конфликты с соседями или персоналом, если и когда они возникают, связаны именно с достижением этого эффекта.
Привилегированным локусом повседневности, безусловно, является дом, семья, privacy, работа по хозяйству, отношения с близкими и возможности отдыха, которые оцениваются именно по этому признаку - насколько они позволяют "наладиться" и "освоиться", именно поэтому алкоголь и лёгкие наркотики являются традиционным и даже отчасти кодифицированным предметом личного домашнего потребления, именно поэтому мы не терпим соседей, мешающих спать, далее ближние окрестности дома, локусы регулярных закупок и частных встреч, привычные места досуга, в том числе прогулок, составляющие промежуточную зону, наконец, "внешний мир" общественного транспорта, административных учреждений и массовых акций.
Ultima terra этого "внешнего мира", очевидно, составляют практики, увековеченные Фуко как "надзирать и наказывать", которые, сколько могу судить, в первую очередь направлены на исключение любых возможностей как-то "освоиться" и "наладиться", лишение свободы, в сущности - тотальный перманентный транзит, о чём недвусмысленно свидетельствуют как идеология подобного сорта практик, трактующая их как диспозитив преобразования личности, так и некоторые контекстуально специфичные идиомы.
Petr Deynichenko. Я это называю "исследование границ" - максимально активное в молодом и зрелом возрасте, со временем - постепенное замыкание границ и в, конечном счете, в границах. Последнее - объективно, но субъективно может восприниматься как сокращение пространства или смыкание границ.
Тут вопрос в сроках наступления зрелости и вообще что она такое... Исследование границ может сопровождаться их изменением, но не обязательно.
Интенция к повседневности составляет настолько характерную особенность всякого персонального действия, что естественным образом возникает гипотеза о какой-то первичной повседневности, к возвращению в которую бессознательно стремится каждый: у одних аналитиков это до-историческое традиционное общество, у других пренатальное состояние индивида, у третьих специфические контексты детства, формирующие базовое доверие к реальности и прочее такое, в действительности же, возможно, в прошлом у всех и всегда только какое-то чудовищное по своим условиям лишение свободы, концлагерь, опыт которого мы пытаемся избыть в искусстве, политике или религии.
Глеб Павловский. Это не альтернативно - блаженства и концлагерь. Помню то и другое.
Вообще говоря, чужие серьёзные книги надо читать только после того, как появится собственная концепция предмета, которому книга посвящена, иначе её чтение будет пустою забавою.
Моя бы на то воля, в девятый круг ада я бы ещё определил непрошеных редакторов и корректоров, их место именно там.
Собственно, психиатр/психотерапевт со своими диагнозами, таблетками и, главное, установкой на медикализацию "пограничного синдрома" блокирует производство утопий, тем самым замещая или дополняя полицию с её архаичными и не всегда эффективными диспозитивами социального контроля.
Что-то похожее, вероятно, происходило в России в 30/40-е годы 19 века, отсюда диагнозы Чацкому и Чаадаеву, отсюда и отсутствие эффективных политических альтернатив революции, то есть, терминальному кризису государства, советские психиатры эпохи "застоя" только следовали традиции.
Юлия Метельская. Свои утопии создает - личное психическое здоровье - тот еще протестантизм.
Bark Bark. Скорее даже прагматизм. Основа крепкой экономики рабства.
Если основной объём искусства действительно создаётся людьми с "пограничными" расстройствами личности, то, очевидно, и социальная функция искусства прежде всего состоит в профилактике или терапии таких расстройств, уже потом вклад в культуру и прочая шняга.
Тут, правда, возникает вопрос о взаимосвязи искусства и социальных утопий, а через них "пограничного синдрома" и политики, но это как-нибудь потом.
Посмотревши EuroNews: надежды на то, что вот, эпидемия закончится, и можно будет вернуться к привычному образу жизни, похоже, тщетны, реально происходит обратное, привычной социальной рутиной становятся карантин и пурификативные ритуалы, на практике это означает, что очень многое такое, чем жила ЗЕвропа последние лет...сот, производство и дистрибуция культуры прежде всего, оказываются за границами повседневности, с этого больше жить нельзя.
Юрий Солозобов. Тотальное разрушение повседневности - это новая злая норма, оккупационный режим и полицейское государство - это старая добрая сказка. Её ещё надо заслужить.
Parallax view: метафора, обозначающая способность человека видеть проблему или какой-то предмет дискурса одновременно с нескольких разных (обычно двух) точек зрения, есть одноимённый альбом у Joe McPhee, а также фильм, который так называется, в оптике синоним бинокулярного зрения.
Самый сильный аргумент против социального конструктивизма это, конечно, отношения между адаптированными родителями и детьми (не знаю, как обозначить иначе всё это многообразие отношений между мачехами, отчимами, падчерицами, пасынками, приёмными детьми или родителями, сводными братьями или сёстрами и прочими такими фигурами), в сказках это просто "зона поражения", в реальности никогда не слышал, чтобы эти отношения складывались благополучно, знаю массу случаев взаимной трагической невстречи между людьми, прожившими рядом многие годы, такое, конечно, случается и между родными, но между адаптированными почти всегда.
Maxim Fomin. Читал у какого-то айтишника, с 90-х живущего в США и хорошо там устроившегося. Что когда прожил там долгие годы, стал замечать непреодолимую пропасть в восприятии между ним и нативными американцами. Вроде все то же самое, те же речи уже, те же фильмы, те де магазины на углу. Но какая-то неисчезающая горошина. Она не мешает жить (во всяком случае пока ее можно обойти и безболезненно не заметить), но она есть. У рожденных там такого уже нет, они 100% американцы.
Границы повседневности определяют прежде всего прирождённые телесные "повязки" и кондиции индивида: сконструированные гендеры или родственные отношения потому и становятся предметом конфликта, который можно разрешить только принуждением, что разрушают помянутые границы, "освоиться" и "наладиться" в подобных контекстах, как правило, удаётся не вполне.
Социальные границы в смысле Ф.Барта это прежде всего, конечно, границы повседневности как перформативного контекста.
Стремление решать актуальные социальные проблемы посредством изобретения и внедрения универсальных идеологий приводит к одинаковому результату независимо от содержания этих идеологий: неизбежно возникает криптотеократия, то есть, разновидность тоталитарного политического режима, ну, может, чуть более мягкого или жёсткого.
Мануфактура как технология основывалась именно на том, что "наладиться", разлагая действие на совокупность простых операций, а соответственно - преобразовать решение "нештатной" производственной задачи в повседневность, легче, нежели выполняя одну сложную.
Постепенная, но очевидная регрессия в архаику, к схватке воинской дружины с толпой разъярённых женщин, к фабулам античной комедии, к ситуации, для мужчин очевидно унизительной, это, конечно, ловушка, потому что разойтись они уже не смогут, но и одолеть друг друга тоже, значит, к стабильности уже не вернутся, момент упущен.
Если война и вправду продолжение политики иными средствами (как то, говорят считал Клаузевиц), то политика, как, впрочем, и религия или искусство - институциональная форма транзита, потому что война это привилегированная форма транзита, после неё всегда всё иначе.
Выползая из-по душа, сформулировал главное правило транзита: кайф, ожидаемый от удавшегося транзита, должен быть сильнее, нежели стресс, сопряжённый с трансакционными издержками, это касается и политической революции, и эмиграции, и развода, и даже суицида.
Интересная тема, возникла в частной переписке: медицинские аргументы как псевдоним богословских, инфекция как псевдоним скверны.
Anastasia Mitrofanova Канетти пишет, что черти измельчали и теперь мы знаем их как микробов.
Прежде всего, транзит является важнейшим, если не эксклюзивным, предметом и мотивом запроса на консультативный диалог, граница это место, а транзит состояние, в котором находится индивид, который обращается к психотерапевту, коучу или консультанту с таким запросом, соответственно, какая-то модель транзита у них всегда есть, другой вопрос, насколько она отрефлектирована и уместна.
Ориентацию в мире диспозитивов и предметов потребления очень часто принимают за общее знание жизни, свидетельство деловой хватки и прочего такого, но это ошибка.
Исторгая из себя молитву (именно исторгая, потому что её мотив всегда где-то внутри нашего тела), мы конституируем как подразумеваемое обстоятельство молитвы не только партнёра по интеракции, к которому эта молитва обращена, иначе это просто волчий вой на луну (тоже, кстати, не такое уж очевидное явление), но и нашу зависимость от этого партнёра, точнее - нужду в его/её помощи.
Откликаясь на молитву, не важно даже, каким именно образом и на самом ли деле, этот неведомый партнёр радикально перестраивает контекст, в котором возникают и осуществляются наши желания: теперь подразумеваемым обстоятельством молитвы становится зависимость её адресата от нас самих, возможность чего-то у него/неё просить или даже требовать, во всяком случае, надеяться, что наши просьбы будут услышаны и исполнены, это, собственно, и есть предмет веры, артикулированный на дискурсе как специфические диспозиции молитвы, оттого-то непосредственной причиной конверсии всегда является личный опыт удачи.
Нетрудно заметить, что этот предмет веры, в сущности, воспроизводит первичный социальный опыт всякого человека: отношения между ребёнком, его/её матерью и пищей или другими благами, в которых ребёнок нуждается, не случайно древнейшие культовые практики матриархальны, немало их субститутов предполагает и авраамитическая традиция.
Всякий, кто держал в руках книжку Н.Макиавелли "Il Principe", знает или может легко убедиться, что у неё два адресата: один это неопределённо широкая, в том числе современная, читающая публика, второй это привилегированный читатель, герцог Сфорца, венценосная особа, имя которого указано в посвящении, в те времена обычай, пренебречь которым рискнул бы далеко не всякий.
H Naimova Frois. Может быть ошибаюсь: до 1779 и даже после все посвящалось им. На титульном листе, жирными буквами.
Думаю, такие посвящения перестали быть хабитуальными только после 1793 года, когда идентификация с монархом стала источником проблем и вызовом устоям.
"Наладиться" значит выработать фрейм, заполняющий разрыв между идентичностью/личным хабитусом работника и перформативным контекстом его/её действий, этот разрыв может быть как ликвидирован, компенсируя дефицит интеграции, так и преобразован в барьер, изолирующий рабочий процесс.
Идентичность представляет собой комплекс промежуточных объектов, интерактивных фреймов и диспозитивов культуры, позволяющих индивиду конструировать и воспроизводить собственную личную повседневность.
Повседневность же определяется не через дефиниции, а через деиксис, то есть, отсылку к непосредственному опыту, границы которого, очевидно, совпадают с границами идентичности.
Читая руководства по нозологии, всё равно, серьёзные, вот как книжка Н.МакВильямс, парадоксальные, как романы Филипа К.Дика или шутливые (попалось тут одно такое на фейсбуке), прихожу к выводу, что у меня есть все психические расстройства, какие только придумали мозгоправы, но в диффузной и неустойчивой форме.
Михаил Кондырев. В наше суровое время сохранение психики в исправном состоянии есть неадекватное поведение.
Самая жуткая версия перехода по Д.Винникоту, безусловно - дети, чья мать умерла родами или от них отказалась, он такие случаи даже не рассматривает, потому что они не вписываются в его теорию промежуточных объектов как субститутов материнской груди, точнее, вписываются, конечно, но как-то совершенно иначе.
Думаю, что к глубоким и стойким аддициям от трансовых состояний склонны как раз такие.
Перечитывая Д.Винникота: самую первую свою пограничную ситуацию человек, очевидно, переживает при родах, от отказа систем жизнеобеспечения где-то перед началом схваток до глубочайшего, практически терминального кризиса к моменту появления на свет, воспоминание о котором, скорее всего, и артикулировано как мифологема "первичной катастрофы", соответственно, самый ранний транзит, который нам приходится совершить, это совладание с тотальной депривацией и беспомощностью новорожденного, что прежде всего предполагает идентификацию собственного тела как промежуточного объекта, замещающего материнскую грудь.
Лично мне важен вот именно этот схематичный сценарий, фабула перехода, которая, как говорится, многое объясняет, а вовсе не разные конкретные факты, которые я по жизни знаю и так.
Перечитывая Д.Винникота: самую первую свою пограничную ситуацию человек, очевидно, переживает при родах, от отказа систем жизнеобеспечения где-то перед началом схваток до глубочайшего, практически терминального кризиса к моменту появления на свет, воспоминание о котором, скорее всего, и артикулировано как мифологема "первичной катастрофы", соответственно, самый ранний транзит, который нам приходится совершить, это совладание с тотальной депривацией и беспомощностью новорожденного, что прежде всего предполагает идентификацию собственного тела как промежуточного объекта, замещающего материнскую грудь.
Лично мне важен вот именно этот схематичный сценарий, фабула перехода, которая, как говорится, многое объясняет, а вовсе не разные конкретные факты, которые я по жизни знаю и так.
Никто из психотерапевтов (ну, почти) реально не был там, откуда приходят и куда уходят их пациенты, в той повседневности, где возникает состояние немощи/неволи, немногого стоят и их оценки.
Винникот, конечно, обладал потрясающей эмпатией и на дух не переносил мамаш, это позволило ему понимать детей, проблемы пубертата и подростков он понимает не в пример хуже.
Екатерина Никитина. Говорят поведение мужчин регулируется нервной системой, а женщин - гормональной. 80 процентов действий совершается согласно прошивке, поэтому что-то общее с младенческим опытом имеется.
Кризис совсем не обязательно отражение внутренних процессов, тем более интрапсихических, скорее наоборот, как правило, это проблемная ситуация, которая возникает во "внешнем" по отношению к субъективности индивида мире, с этой проблемной ситуацией индивид либо справляется, потому что знает, что тут и как, либо нет, и тогда идёт к психотерапевту, то есть, соглашается с собственным статусом человека второго сорта.
Аналогичным образом нельзя вот просто так взять человека на гоп-стоп или как-то иначе ограбить, чтобы на этом разбогатеть, нужно ещё вписаться в структуру, в которой отнятые деньги или имущество не отнимет кто-то другой и так ad infinitum, на крайний случай, такую структуру придумать и выстроить.
Читал когда-то, что на "золотой лихорадке" в Клондайке не разбогател никто из её героев, деньги очень быстро оказались у совсем других людей.
1565 - 1709, конструирование, 1709 - 1853, инерционный период, 1853 - 1996, деградация.
Иерархии и сети не сменяют друг друга во времени, а сосуществуют в одном социальном пространстве как публичное и приватное измерение политических институтов, иерархии доминируют в стационарных контекстах, сети в периоды кризиса.
Гипотеза состоит не в том, что "башня" рушится из-за конфликта с "сетью", как можно было подумать по прежним моим неудачным формулировкам, а в том, что конфликт "сетей" разрушает позитивную идентификацию населения с действующим социальным порядком, т.е. основание "башни", дальше "башня" рушится от любого чувствительного толчка.
Таких конфликтующих "сетей", как уже сказано, две - бюрократия и финансисты, или "банкиры" и "генералы", баланс их интересов, влияния и контроля над политическими институтами ("государством") обеспечивает третья сеть, "орден", посредник и арбитр между действующими субъектами политики.
В терминах книги "Синдром Вертепа", очевидно, "генералы" это "стационарный бандит", или "замок", "финансисты" это "семья", "женский мир", не случайно в традиционной семье деньги - предмет женской заботы, а "орден" соответственно, "храм", революция случается, когда баланс этих центров власти нарушен.
Если принять, что для "генералов" главное контроль над территорией, а для "банкиров" над ресурсами, то за поэтической оппозицией "золота" и "булата" обнаруживается фундаментальная этологическая оппозиция "мужского" и "женского", действительно, вплоть до начала прошлого века, а кое-где до сих пор недвижимость по закону или обычаю наследуют мужчины, а деньги женщины, оттого-то в персоне хранителя сокровищ всегда есть что-то бигендерное, вообще говоря, это андрогин.
Фундаментальной предпосылкой революции, следовательно, является долговременная стойкая межгендерная конфронтация и массовая сексуальная депривация, оттого-то, когда дело реально пойдёт, в первых рядах всегда агрессивные женщины.
Получается, всё-таки, что базовый конфликт это конфликт "золота" и "булата", то есть, условно говоря, Велеса и Перуна, как нас тому и учили Иванов с Топоровым, на практике это значит конфликт "женского мира", интересы которого репрезентируют финансисты или их лобби на политической сцене, с одной стороны, и "теократии проекта", которую репрезентируют бюрократия, офицерство или другие аналогичные корпорации, с другой, политический режим устойчив, пока между этими двумя категориями действующих субъектов поддерживается баланс, и рушится, когда этот баланс надолго грубо нарушен.
Понятно, надеюсь, что в данном контексте слово "финансисты" является эпитомой всех тех, кто оперирует деньгами или их суррогатами, то есть, обслуживает инфраструктуру обмена, обеспечивая семье возможность раздобыть пищу, одежду или другие необходимые предметы потребления, не возвращаясь к натуральному хозяйству и не обращаясь к практикам дара: нищенству, например, в наши дни прикрытому разными звучными псевдонимами, или обыкновенному грабежу.
Сергей Зиновьев. Честно говоря и конечно на мой взгляд, но глядя на жен генералов и бюрократов, кажется, что вот это и есть трендсетеры женского мира.
Собственно, так называемая арт-терапия вовсе не адаптация искусства к выполнению каких-то побочных ему функций, наоборот, это и есть искусство в его первичном, архетипическом изводе.
Интернет это воплощение мечты о человеке, который всё, что нужно, знает и умеет, не знает только, что именно нужно.
Cколько понимаю, в романе "Жизнь Клима Самгина", которого я, конечно, не читал, видел только его телеэкранизацию, Горький анализирует биографию собственного alter ego: человека, который, взрослея и действуя в расколотом обществе, воздерживается от выбора "стороны" конфликта, пытается оставаться в зоне равновесия между взаимоисключающими трендами, удерживать идентификацию с обществом как целостным предметом рефлексии, а не с какой-то из его фракций, справедливо полагая, что ангажированность в пользу любой из этих фракций только блокирует способность здравого и взвешенного суждения, в результате этот человек самым естественным образом оказывается в ситуации double bind, которая сначала лишает его перспективы, а затем и жизни: "чума на оба ваших дома" всё-таки предсмертное проклятие одной из жертв конфликта, а вовсе не политический выбор.
Что, пожалуй, особенно интересно, это вовсе не хрестоматийный "классовый" конфликт, по обе стороны границы, в общем, одна и та же публика, которая крепко держит друг друга за руки, не давая ничего сделать такого, что позволило бы конфликт разрешить, именно поэтому на сцену выходят радикал-утописты, которые разрушают сложившийся социальный порядок, а вместе с ним и условия, в которых вообще могла бы продолжаться жизнь героя: если бы его не убили во время уличной демонстрации, его бы расстреляли или насмерть забили на допросе, ещё хорошо, если бы просто изгнали куда-нибудь заграницу.
Можно предположить, что такой сценарий определяет не только биографию конкретного "физлица", но и "номос" расколотого общества, лидеры которого обречены либо выбрать "сторону", на которой действуют, на практике это значит инициировать и поддержать массовые репрессии, которые на практике тот же суицид общества, та же революция, только в профиль, либо, как уже говорилось, обзавестись виртуальным двойником и действовать против себя, развитие событий, которое, собственно, и моделирует классическая античная трагедия.
Аномия, похоже, обладает свойством расширенного воспроизводства, как раковая опухоль: конкретная зона аномии, однажды возникнув (а эндемики аномии всегда существуют), начинает транслировать свои стандарты поведения и дискурса вовне.
Не знаю, писали ли об этом Дюркгейм и Мертон, сейчас далеко от своей домашней библиотеки, не могу проверить, да и читать всё это заново не вижу смысла.
Показатели уровня аномии: частота, длительность и ранг публичных (представленных в медиа) скандалов.
Феминизм с самого начала предполагал в качестве основного, если не исключительного, диспозитива борьбы за права женщин эксплуатацию "патриархальных" гендерных стереотипов, как, собственно, женщины поступают всегда, когда им чего-то надо, теперешние минские марши, конечно, апофигей такой стратегии, может, чего и добьются.
Образец современного политика, на мой взгляд - австрийский канцлер Себастьян Курц: очевидно, что он обращается к женщинам, притом не просто, а к женщинам пожилым, чьи сыновья давно выросли, но по-прежнему внимательны к маме, её мнению и советам.
Старость отличается прежде всего тем, что напрочь исчезает достижительная мотивация, зато на первый план выходит рефлексивная - разобраться, что такое была твоя жизнь и кто такие были люди, с которыми она тебя сводила, оттого-то старики пишут мемуары.
Известно, что у истоков социологии как дисциплины стоят два мыслителя, Дюркгейм и Вебер, поэтому и социология представляет собой конфедерацию двух областей исследования, объединённых только общим тезаурусом, представители одной в конечном итоге пытаются ответить на вопрос, как возможен социальный порядок, представители другой - почему человек поступает именно так, а не иначе, есть, конечно, и такие, кто пытается редуцировать один вопрос к другому.
При этом вполне может оказаться, что истинным отцом-основателем социологии является Маркс, а её исходным допущением, соответственно - конфронтация желаний, которые испытывает индивид, и действующего социального порядка, как оно, собственно, всегда и бывает в жизни, отсюда уже диалектика идеологи и утопии.
История Беларуси, похоже, заканчивается, толком даже не начавшись, странное это всё-таки место - территория бывшей Российской империи, истинная геополитическая складка.
Борьба за демократию, конечно - очень хороший бизнес, именно поэтому на сцену не пускают чужих: если оппозиция реально проект Кремля, то ведь и Кремль в той же степени проект оппозиции, кто ж позволит ломать хорошо поставленную игру?
Перелистывая фейцбук: mortbleu! - скучно это всё, мёртвая культура общества, которого давно уже не существует, археологический раскоп, небольшая не очень тёплая компания зомби.
Когда-то я очень серьёзно думал над тем, чтобы изложить на языке социологии психоанализ, оккультные доктрины, древние эзотерические учения, астрологию и прочее такое, задача и сейчас не кажется мне вздором.
Революции случаются (именно случаются, кстати) вовсе не оттого, что их кто-то (неважно, оппозиция, иностранные разведки, рептилоиды или все они вместе) готовит и затевает, это, так сказать, пользователи, а по чисто объективным причинам: в обществе накопились аномалии, которые более не удаётся вытеснять на его эпистемическую, социальную и географическую периферию, где-нибудь там обвал политических или других институтов обычно и начинается, постепенно добираясь до центра.
Это не Москва высасывает соки из страны, это страна, общество живёт в режиме перманентной революции, мерами затухающей и мерами вспыхивающей вновь, известна даже длительность цикла, столица чтО, только "око циклона", фокальная точка кризиса.
Революции на "западе" происходят из-за неразрешимого конфликта между институтами, которые репрезентируют действующий социальный порядок ("законом"), и "рынком", то есть, стохастическими структурами повседневности, возникающими в результате приватного обмена мнениями, услугами или предметами потребления, политически это значит между "бюрократией" и "финансистами", временно блокируя, но не разрушая государство, вот как во Франции на исходе 18 века, тогда как на "востоке" революции случаются из-за столкновения старых и новых (обычно заимствованных и навязанных) версий социального порядка, то есть, "модернизаторов" государства и "традиционалистов", в таких контекстах "рынок" играет роль внесистемной "третьей силы", источника деструктивных утопий, а не конструктивных идеологий, как оно, собственно, и было во время обеих русских революций.
Именно поэтому, считал А.Я.Тугендхольд, русские мастера авангарда, изгнанные в начале 20-х годов прошлого века из страны, так легко получали признание в контекстах "западного" искусства
собственно, вопрос и сейчас выглядит таким же точно, как в 1917 году, образом: кто именно и по какому образцу будет модернизировать "закон", вопрос, почему он будет выполняться, по-видимому, не стоит, все и так знают.
Главная российская политическая проблема, конечно, разделение, но не властей, а "сфер", то есть, публичных и частных контекстов повседневного действия, пресловутая "эпоха застоя" потому вспоминается с ностальгией, что это был относительно короткий и редкий период российской истории, когда такое разделение реально существовало, притом на уровне продвинутых зарубежных образцов: прилюдная sacra publica, разумеется, должна была быть безупречно коммунистической, однако приватно можно было исповедовать какую угодно sacra familia, хоть дзен-буддизм, хоть консумеризм, хоть уринотерапию, россияне такое не ценят, считают лицемерием, оттого перманентно соблазняются какой-нибудь полицейской утопией.
Грустно это все. Получается, выбор - либо "лицемерие", либо полицейская утопия. Либо приватная сфера никак не пересекается с публичной, либо этой приватной сферы вовсе нет, потому что она сливается с публичной до неразличимости.
За всю планету не скажу, мало где был и недолго, но в России как-то так, да, выбор между лицемерием подпольного человека и полицейской утопией, притом именно потому, что отсутствует разделение сфер.
Коротко говоря, фундаментальная причина революций "восточного" типа, связанных с учреждением государства заново - редукция sacra familia к sacra publica, а тем самым блокировка рефлексии повседневного личного опыта нормативными идеологическими доктринами, отсюда устойчивый дефицит повседневного частного дискурса, который, собственно, и формирует различные DID, от шизофрении до ситуационных пограничных расстройств, включая обычные бытовые вспышки агрессии.
То есть, вероятно, революция на "востоке", происходившая на рубеже 80/90-х годов, заслонила такую же точно революцию на "западе", оставшуюся вследствие этого незамеченной, подобные эксцессы обычно имеют глобальный характер и происходят одновременно по всему миру.
Англиканство Генриха VIII, скорее всего, было попыткой нащупать компромисс между институциональной культовой практикой, хорошо интегрированной в политическую систему GB, каковой прежде было католичество, и сообществами протестантов, личный мотив тут, конечно, тоже присутствовал, но уже, думаю, во вторую очередь.
Искусство предполагает культуру, в которой уже существует такой социальный конструкт, как сцена, т.е. место, эффективно ограниченное рампой и кулисами, вопрос о функциях искусства, следовательно, это прежде всего вопрос о социогенезе сцены как института.
Существуют предметы, которыми нельзя заниматься, потому что неминуемо и сравнительно быстро оказываешься в дурной компании, современное искусство, по-видимому, один из таких предметов.
Эмансипация от института, всё равно, государства, науки или ещё какого, притом реальная, а не показная - дело, конечно, чести, славы, доблести и геройства, и званых-то немного, а призванных и вовсе единицы.
Отношение к Мавзолею хорошо читается как симптоматика и даже "превращённая форма" отношения к теперешнему политическому режиму: вмонтировать этот мемориал куда-нибудь в актуальный местный ландшафт, рассматривать его как диспозитив нового гражданского культа, без которого государства не бывает, никто, судя по всему, не собирается, все хотят либо его профанировать, либо чтоб его вообще не было
иными словами, теперешний политический режим никто (ну, может, кроме меня и ещё пары-тройки чудаков) не принимает всерьёз, как самодостаточную реальность, все рассматривают его как "времянку", профанацию реального социализма или даже орудие его демонтажа: вот, зачистим площадку от скверны и тогда возведём.
Перечитал Карен Хорни, "Тирания "Надо", всё-таки у психоаналитиков, особенно старых, вполне тоталитарный дискурс и такая же мотивация, стремление железной рукой загнать человечество к счастью.
Слово "невротик", конечно, надо изъять из лексикона, это такой специальный пейоратив (ругательство), ничего больше, вот как "секта" у церковников, ругательство, камуфлированное под диагноз.
Следует, видимо, различать два типа избыточного потребления алкоголя, про наркотики просто недостаточно знаю - обычную циклическую или перманентную аддикцию, позволяющую диагностировать алкоголизм, и особого рода инициатические испытания: существуют профессии, где способность принять значительные дозы алкоголя, не теряя здравого рассудка, твёрдой памяти и вообще контроля над ситуацией, является нормативным требованием к претенденту на социальное амплуа
кое-где существуют даже соревнования, кто кого "перепьёт", то есть, выдержит испытание с лучшим результатом, смысл такого рода практик, думаю, в том, чтобы выявить обладателей "пограничного синдрома" ещё на дальних подступах к карьере.
Повседневность конструируется и транслируется кинестетически, конструируется как импровизация, транслируется как подражание ("мимезис"), вот почему в любую историческую эпоху для молодёжи важнейшими из искусств остаются единоборства, танцы и массовые акции, участие в которых действительно важнее победы на каком угодно конкурсе, потому что именно таким образом осуществляется первичная социализация и формирование идентичности: как перформативное вписывание индивида в повседневность, "ввод" актёра в спектакль, который называется "семейная жизнь", трудовой процесс", "досуг" или как-нибудь более конкретно, именно так формируется походка, жестикуляция, вообще пластика, по которой, собственно, и отличают своих от чужих.
Предположительно, у всех этих странных задержаний и прочих административно-полицейских эксцессов есть не только конкретные локальные мотивы, но и общая логика: подвергаются экстерминации, то есть, вытеснению за границы общества, всяческого сорта эндемики утопического сознания, источники образцов поведения, ценностей и понятий, разрушающих актуальную социальную реальность, проблема в том, что сколько-нибудь длительный и масштабный карантин тоже социальная утопия, притом куда более радикальная, нежели какая-нибудь религиозная доктрина.
Аналитика повседневности, решающая чисто исследовательские задачи (вот как этнометодология) тоже строится как провокация какого-нибудь совершенно конкретного "сбоя" социальной рутины, то есть, как эксперимент in vivo, который на основании наблюдений за соответствующими мизансценами позволяет судить о драматургии процессов, связанных с поддержанием социального порядка.
Рефлексия о повседневности осуществляется прежде всего в форме news & sensations, в том числе сплетен, анекдотов, расхожих присловий или, наконец, медиапубликаций, экспонирующих социальную реальность прежде всего как множество типовых мизансцен, в совокупности образующих некий спектакль или даже театр со своей специфической драматургией, сценариями развития событий и сценическими амплуа, отсюда уже значение телесериалов.
Понятно, что необходимость в такой рефлексии возникает в тех случаях, когда социальная рутина даёт "сбои", показывающие, что действующий субъект ("актор"), являющийся героем соответствующей истории, оказался на границах повседневности, в ситуации, когда действующий социальный порядок нарушен.
Евгений Майзель. В таком описании выходит очень близко к хайдеггеровскому экзистенциализму: медиареальность сенсаций и слухов это das man, кризис так или иначе вырывает человека из этой пены-пелены.
Повседневность, короче - скорее живой организм, нежели рациональный конструкт (вот как часы или научная теория), и скорее мультитюд, нежели отдельная особь (вот как толпа на площади или стая воробьёв, слетевшаяся к человеку, который им сыплет хлебные крошки), то есть, стохастическая, а не детерминированная, система, инвариантами событий в которой является не правила, а сети
по той же причине рефлексия о повседневности осуществляется как консультативный диалог, предметом которого является скорее конкретный локальный "отказ" социальной рутины, нежели конструирование общей теории.
Повседневность определяет интенцию и направленность ("вектор") всякого возможного транзита, в сущности, это одна из универсальных базовых оппозиций культуры, вот как "сырое/готовленное" у Леви-Стросса: первое, что делает человек, занявши какое-то относительно стационарное положение во времени и пространстве, например, своё место в поезде или самолёте, это начинает "осваиваться", вырабатывать комплексную рутину действий, позволяющую ей/ему "наладиться" и благодаря этому пережить ту же поездку или полёт, не испытывая телесных неудобств, неприятных аффектов и прочего дискомфорта, конфликты с соседями или персоналом, если и когда они возникают, связаны именно с достижением этого эффекта.
Привилегированным локусом повседневности, безусловно, является дом, семья, privacy, работа по хозяйству, отношения с близкими и возможности отдыха, которые оцениваются именно по этому признаку - насколько они позволяют "наладиться" и "освоиться", именно поэтому алкоголь и лёгкие наркотики являются традиционным и даже отчасти кодифицированным предметом личного домашнего потребления, именно поэтому мы не терпим соседей, мешающих спать, далее ближние окрестности дома, локусы регулярных закупок и частных встреч, привычные места досуга, в том числе прогулок, составляющие промежуточную зону, наконец, "внешний мир" общественного транспорта, административных учреждений и массовых акций.
Ultima terra этого "внешнего мира", очевидно, составляют практики, увековеченные Фуко как "надзирать и наказывать", которые, сколько могу судить, в первую очередь направлены на исключение любых возможностей как-то "освоиться" и "наладиться", лишение свободы, в сущности - тотальный перманентный транзит, о чём недвусмысленно свидетельствуют как идеология подобного сорта практик, трактующая их как диспозитив преобразования личности, так и некоторые контекстуально специфичные идиомы.
Petr Deynichenko. Я это называю "исследование границ" - максимально активное в молодом и зрелом возрасте, со временем - постепенное замыкание границ и в, конечном счете, в границах. Последнее - объективно, но субъективно может восприниматься как сокращение пространства или смыкание границ.
Тут вопрос в сроках наступления зрелости и вообще что она такое... Исследование границ может сопровождаться их изменением, но не обязательно.
Интенция к повседневности составляет настолько характерную особенность всякого персонального действия, что естественным образом возникает гипотеза о какой-то первичной повседневности, к возвращению в которую бессознательно стремится каждый: у одних аналитиков это до-историческое традиционное общество, у других пренатальное состояние индивида, у третьих специфические контексты детства, формирующие базовое доверие к реальности и прочее такое, в действительности же, возможно, в прошлом у всех и всегда только какое-то чудовищное по своим условиям лишение свободы, концлагерь, опыт которого мы пытаемся избыть в искусстве, политике или религии.
Глеб Павловский. Это не альтернативно - блаженства и концлагерь. Помню то и другое.
Вообще говоря, чужие серьёзные книги надо читать только после того, как появится собственная концепция предмета, которому книга посвящена, иначе её чтение будет пустою забавою.
Моя бы на то воля, в девятый круг ада я бы ещё определил непрошеных редакторов и корректоров, их место именно там.
Собственно, психиатр/психотерапевт со своими диагнозами, таблетками и, главное, установкой на медикализацию "пограничного синдрома" блокирует производство утопий, тем самым замещая или дополняя полицию с её архаичными и не всегда эффективными диспозитивами социального контроля.
Что-то похожее, вероятно, происходило в России в 30/40-е годы 19 века, отсюда диагнозы Чацкому и Чаадаеву, отсюда и отсутствие эффективных политических альтернатив революции, то есть, терминальному кризису государства, советские психиатры эпохи "застоя" только следовали традиции.
Юлия Метельская. Свои утопии создает - личное психическое здоровье - тот еще протестантизм.
Bark Bark. Скорее даже прагматизм. Основа крепкой экономики рабства.
Если основной объём искусства действительно создаётся людьми с "пограничными" расстройствами личности, то, очевидно, и социальная функция искусства прежде всего состоит в профилактике или терапии таких расстройств, уже потом вклад в культуру и прочая шняга.
Тут, правда, возникает вопрос о взаимосвязи искусства и социальных утопий, а через них "пограничного синдрома" и политики, но это как-нибудь потом.
Посмотревши EuroNews: надежды на то, что вот, эпидемия закончится, и можно будет вернуться к привычному образу жизни, похоже, тщетны, реально происходит обратное, привычной социальной рутиной становятся карантин и пурификативные ритуалы, на практике это означает, что очень многое такое, чем жила ЗЕвропа последние лет...сот, производство и дистрибуция культуры прежде всего, оказываются за границами повседневности, с этого больше жить нельзя.
Юрий Солозобов. Тотальное разрушение повседневности - это новая злая норма, оккупационный режим и полицейское государство - это старая добрая сказка. Её ещё надо заслужить.
Parallax view: метафора, обозначающая способность человека видеть проблему или какой-то предмет дискурса одновременно с нескольких разных (обычно двух) точек зрения, есть одноимённый альбом у Joe McPhee, а также фильм, который так называется, в оптике синоним бинокулярного зрения.
Самый сильный аргумент против социального конструктивизма это, конечно, отношения между адаптированными родителями и детьми (не знаю, как обозначить иначе всё это многообразие отношений между мачехами, отчимами, падчерицами, пасынками, приёмными детьми или родителями, сводными братьями или сёстрами и прочими такими фигурами), в сказках это просто "зона поражения", в реальности никогда не слышал, чтобы эти отношения складывались благополучно, знаю массу случаев взаимной трагической невстречи между людьми, прожившими рядом многие годы, такое, конечно, случается и между родными, но между адаптированными почти всегда.
Maxim Fomin. Читал у какого-то айтишника, с 90-х живущего в США и хорошо там устроившегося. Что когда прожил там долгие годы, стал замечать непреодолимую пропасть в восприятии между ним и нативными американцами. Вроде все то же самое, те же речи уже, те же фильмы, те де магазины на углу. Но какая-то неисчезающая горошина. Она не мешает жить (во всяком случае пока ее можно обойти и безболезненно не заметить), но она есть. У рожденных там такого уже нет, они 100% американцы.
Границы повседневности определяют прежде всего прирождённые телесные "повязки" и кондиции индивида: сконструированные гендеры или родственные отношения потому и становятся предметом конфликта, который можно разрешить только принуждением, что разрушают помянутые границы, "освоиться" и "наладиться" в подобных контекстах, как правило, удаётся не вполне.
Социальные границы в смысле Ф.Барта это прежде всего, конечно, границы повседневности как перформативного контекста.
Стремление решать актуальные социальные проблемы посредством изобретения и внедрения универсальных идеологий приводит к одинаковому результату независимо от содержания этих идеологий: неизбежно возникает криптотеократия, то есть, разновидность тоталитарного политического режима, ну, может, чуть более мягкого или жёсткого.
Мануфактура как технология основывалась именно на том, что "наладиться", разлагая действие на совокупность простых операций, а соответственно - преобразовать решение "нештатной" производственной задачи в повседневность, легче, нежели выполняя одну сложную.
Постепенная, но очевидная регрессия в архаику, к схватке воинской дружины с толпой разъярённых женщин, к фабулам античной комедии, к ситуации, для мужчин очевидно унизительной, это, конечно, ловушка, потому что разойтись они уже не смогут, но и одолеть друг друга тоже, значит, к стабильности уже не вернутся, момент упущен.
Если война и вправду продолжение политики иными средствами (как то, говорят считал Клаузевиц), то политика, как, впрочем, и религия или искусство - институциональная форма транзита, потому что война это привилегированная форма транзита, после неё всегда всё иначе.
Выползая из-по душа, сформулировал главное правило транзита: кайф, ожидаемый от удавшегося транзита, должен быть сильнее, нежели стресс, сопряжённый с трансакционными издержками, это касается и политической революции, и эмиграции, и развода, и даже суицида.
Интересная тема, возникла в частной переписке: медицинские аргументы как псевдоним богословских, инфекция как псевдоним скверны.
Anastasia Mitrofanova Канетти пишет, что черти измельчали и теперь мы знаем их как микробов.
Прежде всего, транзит является важнейшим, если не эксклюзивным, предметом и мотивом запроса на консультативный диалог, граница это место, а транзит состояние, в котором находится индивид, который обращается к психотерапевту, коучу или консультанту с таким запросом, соответственно, какая-то модель транзита у них всегда есть, другой вопрос, насколько она отрефлектирована и уместна.
Ориентацию в мире диспозитивов и предметов потребления очень часто принимают за общее знание жизни, свидетельство деловой хватки и прочего такого, но это ошибка.
Исторгая из себя молитву (именно исторгая, потому что её мотив всегда где-то внутри нашего тела), мы конституируем как подразумеваемое обстоятельство молитвы не только партнёра по интеракции, к которому эта молитва обращена, иначе это просто волчий вой на луну (тоже, кстати, не такое уж очевидное явление), но и нашу зависимость от этого партнёра, точнее - нужду в его/её помощи.
Откликаясь на молитву, не важно даже, каким именно образом и на самом ли деле, этот неведомый партнёр радикально перестраивает контекст, в котором возникают и осуществляются наши желания: теперь подразумеваемым обстоятельством молитвы становится зависимость её адресата от нас самих, возможность чего-то у него/неё просить или даже требовать, во всяком случае, надеяться, что наши просьбы будут услышаны и исполнены, это, собственно, и есть предмет веры, артикулированный на дискурсе как специфические диспозиции молитвы, оттого-то непосредственной причиной конверсии всегда является личный опыт удачи.
Нетрудно заметить, что этот предмет веры, в сущности, воспроизводит первичный социальный опыт всякого человека: отношения между ребёнком, его/её матерью и пищей или другими благами, в которых ребёнок нуждается, не случайно древнейшие культовые практики матриархальны, немало их субститутов предполагает и авраамитическая традиция.
Всякий, кто держал в руках книжку Н.Макиавелли "Il Principe", знает или может легко убедиться, что у неё два адресата: один это неопределённо широкая, в том числе современная, читающая публика, второй это привилегированный читатель, герцог Сфорца, венценосная особа, имя которого указано в посвящении, в те времена обычай, пренебречь которым рискнул бы далеко не всякий.
H Naimova Frois. Может быть ошибаюсь: до 1779 и даже после все посвящалось им. На титульном листе, жирными буквами.
Думаю, такие посвящения перестали быть хабитуальными только после 1793 года, когда идентификация с монархом стала источником проблем и вызовом устоям.
"Наладиться" значит выработать фрейм, заполняющий разрыв между идентичностью/личным хабитусом работника и перформативным контекстом его/её действий, этот разрыв может быть как ликвидирован, компенсируя дефицит интеграции, так и преобразован в барьер, изолирующий рабочий процесс.
Идентичность представляет собой комплекс промежуточных объектов, интерактивных фреймов и диспозитивов культуры, позволяющих индивиду конструировать и воспроизводить собственную личную повседневность.
Повседневность же определяется не через дефиниции, а через деиксис, то есть, отсылку к непосредственному опыту, границы которого, очевидно, совпадают с границами идентичности.
Читая руководства по нозологии, всё равно, серьёзные, вот как книжка Н.МакВильямс, парадоксальные, как романы Филипа К.Дика или шутливые (попалось тут одно такое на фейсбуке), прихожу к выводу, что у меня есть все психические расстройства, какие только придумали мозгоправы, но в диффузной и неустойчивой форме.
Михаил Кондырев. В наше суровое время сохранение психики в исправном состоянии есть неадекватное поведение.
Самая жуткая версия перехода по Д.Винникоту, безусловно - дети, чья мать умерла родами или от них отказалась, он такие случаи даже не рассматривает, потому что они не вписываются в его теорию промежуточных объектов как субститутов материнской груди, точнее, вписываются, конечно, но как-то совершенно иначе.
Думаю, что к глубоким и стойким аддициям от трансовых состояний склонны как раз такие.
Перечитывая Д.Винникота: самую первую свою пограничную ситуацию человек, очевидно, переживает при родах, от отказа систем жизнеобеспечения где-то перед началом схваток до глубочайшего, практически терминального кризиса к моменту появления на свет, воспоминание о котором, скорее всего, и артикулировано как мифологема "первичной катастрофы", соответственно, самый ранний транзит, который нам приходится совершить, это совладание с тотальной депривацией и беспомощностью новорожденного, что прежде всего предполагает идентификацию собственного тела как промежуточного объекта, замещающего материнскую грудь.
Лично мне важен вот именно этот схематичный сценарий, фабула перехода, которая, как говорится, многое объясняет, а вовсе не разные конкретные факты, которые я по жизни знаю и так.
Перечитывая Д.Винникота: самую первую свою пограничную ситуацию человек, очевидно, переживает при родах, от отказа систем жизнеобеспечения где-то перед началом схваток до глубочайшего, практически терминального кризиса к моменту появления на свет, воспоминание о котором, скорее всего, и артикулировано как мифологема "первичной катастрофы", соответственно, самый ранний транзит, который нам приходится совершить, это совладание с тотальной депривацией и беспомощностью новорожденного, что прежде всего предполагает идентификацию собственного тела как промежуточного объекта, замещающего материнскую грудь.
Лично мне важен вот именно этот схематичный сценарий, фабула перехода, которая, как говорится, многое объясняет, а вовсе не разные конкретные факты, которые я по жизни знаю и так.
Никто из психотерапевтов (ну, почти) реально не был там, откуда приходят и куда уходят их пациенты, в той повседневности, где возникает состояние немощи/неволи, немногого стоят и их оценки.
Винникот, конечно, обладал потрясающей эмпатией и на дух не переносил мамаш, это позволило ему понимать детей, проблемы пубертата и подростков он понимает не в пример хуже.
Екатерина Никитина. Говорят поведение мужчин регулируется нервной системой, а женщин - гормональной. 80 процентов действий совершается согласно прошивке, поэтому что-то общее с младенческим опытом имеется.
Кризис совсем не обязательно отражение внутренних процессов, тем более интрапсихических, скорее наоборот, как правило, это проблемная ситуация, которая возникает во "внешнем" по отношению к субъективности индивида мире, с этой проблемной ситуацией индивид либо справляется, потому что знает, что тут и как, либо нет, и тогда идёт к психотерапевту, то есть, соглашается с собственным статусом человека второго сорта.
