![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxСегодня многие сравнивают Россию с СССР брежневского периода. Даже достали из чулана термин «застой». Вы считаете такое сравнение сколько-нибудь справедливым? И если это есть, то происходит кризис управления или кризис идей?
"Я отчасти с этим согласен. Ощущение, что имеет место нечто очень похоже. В поздний советский период было чувство, что мы не можем двигаться никуда. Как будто что-то застряло, как Винни-Пух, который пришел в гости к Кролику. Винни-Пух был слишком толстый для того, чтобы пролезть – и слишком жадный для того, чтобы вернуться назад, потому что в норе было варенье.
Советский Союз ведь тоже застрял, застрял в безвременьи. Он застрял именно потому, что он не мог двигаться ни в одном направлении, ни в другом. И, в конечном итоге, это привело к параличу мысли.
Огромная, гигантская, прекрасно сложенная система, еще не исчерпавшая своего потенциала, просто рухнула в силу того, что произошло короткое замыкание на уровне «софта», software." Александр Дугин.
"Коммунистическая идеология перестала жить, перестала работать. И весь «hardware», вся инфраструктура рухнула в силу того, что в какой-то момент сенильная позднесоветская элита просто не смогла думать. Вообще не смогла думать. Никак. Зависла. И вполне еще жизнеспособное континентальное государство, обладавшее огромными, как мы сейчас видим, неизрасходованными возможностями, стало жертвой именно ментального коллапса.
Вот такой ментальный коллапс погубил Советский Союз в первую очередь. И, соответственно, именно в этом заключался застой. Это были его яркие признаки. Я вижу признаки ментального коллапса и сейчас. Они точно есть. Этот ментальный коллапс имеет в каком-то смысле сходную природу, то есть неспособность к мышлению.
Это – неспособность принять вещи как они есть. Неспособность столкнуться с идеологическими вызовами. И тогда, и теперь. Но есть одно принципиальное различие. То, что отличает позднесоветский застой от нового путинского застоя, «Застоя 2.0».
В Советском Союзе существовала идеология, и она начала работать в какой-то момент вхолостую, то есть стала абстрактной. Она не могла быть более подвергнута reality check. И из живой, действенной, взаимодействующей с реальностью, подчас трансформирующей реальность (а подчас, наоборот, отступающей хотя бы тактически на шаг перед реальностью, какой она была до какого-то момента), эта идеология превратилась в нечто совершенно отвлеченное – во что-то, больше не соответствующее вообще ничему. Она не соответствовала ни реальности, ни внутренней воле. Она зависла и фактически мешала, не позволяла жить. Это была не просто бессмыслица. Произошёл коллапс смысла, который был, но постепенно исчерпался.
Так пожилой человек, впавший в маразм, болезнь Альцгеймера или деменцию, повторяет одно и то же.
Когда-то этот человек поизносил правильные фразы, отдавал необходимые распоряжения. Но в состоянии старческого кретинизма, в деменции его высказывания стали совершенно лишенными смысла, потому что они оказались не к месту. Так же и позднесоветская идеология оказалась не к месту. Она не способна была ответить на сформулированный вопрос, произнося что-то невпопад.
На Горбачева посмотрите: вот типичный пример, ранняя деменция во всей ее красе. Он, кстати, с возрастом не глупеет, как многие. Он таким же и был всегда, вот что поразительно. Во главе государства оказывался человек не просто предельно низких интеллектуальных способностей, а именно вот такой человек, повторяющий что-то само по себе, может быть, и верное – но абсолютно не соотнесенное с контекстом. Это как в циничной забаве денди, называемой «ужин с идиотом».
Но там была идеология, которая впала в дрему, в догматический сон.
А у нас сегодня вообще нет идеологии. Идеологии власть боится, как огня, любой. Поэтому в «Застое 1.0» существовало остывание идеологии. А в «Застое 2.0» даже остывать нечему. Здесь свирепствует «безыдеологичность» в своей чистоте.
Ужас перед идеологией парализует у власти – а у нас, в России, власть имеет ключевое значение – любое поползновение мысли. В советское время нельзя было мыслить потому, что мысль была известна, истина была достигнута – и надо было только ей соответствовать. Мыслить было нельзя потому, что уже за тебя помыслили: партия помыслила, Ленин помыслил, Маркс помыслил, прогресс помыслил, пролетариат тоже (в меру своих способностей).
Не надо было мыслить: мыслить – не твое дело.
В итоге, старческое политбюро оказалось единственным носителем мысли, но мыслить оно не могло, отсюда это короткое замыкание всей структуры деменции, которая выбрала себе молодого «дементора», молодого Горбачева, который был уже «стариком», ярким носителем полной неспособности к мышлению – видимо, с юности. Глупые люди – это не только продукт возраста, и не всегда люди глупеют: иногда они такими рождаются и живут.
А в путинское время мыслить нельзя не потому, что за тебя помыслили, а потому что мыслить нельзя вообще. Можно конечно, но лучше, не надо. Не стоит.
В целом это опасно, потому что это не очень способствует карьере; потом, мыслить – это накладно, это ресурсоемкий процесс, не ведущий к прямой цели. Нерентабельно.
Но в путинском «долгом государстве» есть и свои периоды.
Первая фаза – «сурковская», когда мыслить было можно, но только осторожно, по искусственным, намеченным администрацией президента маршрутам. Ключ был в том, что мышление – я имею в виду политическое мышление, но любое мышление является политическим – должно было быть замкнуто само на себя. Если кто-то мыслил ярко, неординарно, тут же находили человека, похожего на него внешне или по фамилии. Создавались спойлеры партий, движений, даже институтов. Как только мысль пробуждалась, ее не просто загашивали, но создавали дубликаты. Мысль тщательно взвешивали, с ней вступали в сложные отношения.
Администрация президента не культивировала мысль — она ее погружала в процесс сложной центрифуги, в лабиринты и зигзаги соперничества, в конечном итоге, сводящиеся к тараканьим бегам.
Фактически прямо запрета на идеологическую мысль не было, было намерение и решимость ее подменить. И власти создали такую управляемую систему партий, которые были либо государством, а не партиями, либо маргинальными автореферентными клубами, которые были жестко блокированы.
А вот во вторую половину путинского «долгого государства» в последние лет десять лет мысли не стало вообще никакой. И даже «фиктивная мысль» эпохи Суркова исчезла. Она не была, видимо, никому во власти нужна, технологически она большого значения не имела. Заниматься этими сложными построениями и схемами, не ведущими никуда – поддержкой, а потом наоборот сливом движений и партий, инициатив интеллектуальных и социальных, чем занимался Сурков, – стало не интересно и некому. Раньше казалось, что то, чем он занимался, это ужасно – а сейчас уже понимаешь, что это была хоть какая‑то симуляция интеллектуального процесса. А потом и симуляция отпала.
Государственный логос окончательно превратился в складскую логистику.
Даже если Путин публикует совершенно верные статьи, которые разумные люди ему пишут, и даже если он находит в них, наверное, какое-то удовлетворение, то он к этим своим собственным статьям никакого отношения не имеет. Сам он их не воспринимает как некоторые действительные заветы или указания. Это довольно хорошо составленные слова, никого ни к чему не обязывающие, и в первую очередь – его самого.
Поэтому так и другие к этому относятся. Если у первого человека нет трепетного отношения к Идее, если для него Идеи вообще нет, а вместо этого либо расчеты, либо интересы, либо эмоции (иногда очень правильные), то, соответственно, все это в нашем обществе, органически монархическом, центрированном на одну фигуру, очень быстро всеми считывается – и окружением, и близкими, и далекими.
Отсутствие Идеи становится бытовой практикой, неписанным нормативом, фигурой молчаливого подразумевания.
То есть, «ну что там идеи? Давайте более конкретно поговорим...». И вот это «чисто конкретно»... Я раздумывал, откуда такое выражение вошло в блатной язык 80-х годов? Я думаю, как раз от тех же самых комсомольских работников, которые тогда уже стали активно сближаться с криминалом. И, собственно, у них еще болтались в голове фрагменты лекций по диалектике, которые они вынужденным образом слушали. И они принесли эти непонятные, смешные (как им казалось в силу их слабоумия) гегелевские фразы в преступный мир. И «понятия» кстати — вот что значит «жить по понятиям»? Это же «Begriff» — важнейшая гегелевская категория. У нас этот термин приобрел криминальный характер. Но едва ли это придумали блатные. Скорее, это продукты, субпродукты вырождения позднемарксистской интеллектуальной культуры в лице криминализированных комсомольцев, которые, собственно, и дали основные фигуры нашего олигархата и многих политических лидеров сегодняшнего дня.
Самое страшное вообще для философа – это не злодеи и бандиты, а посредственность. Нет ничего более антифилософского, чем посредственность. И в преступнике, и в таком совсем простейшем человеке, недалеко отрывающемся от быта, можно увидеть некоторые интересные переливы человеческого бытия, подчас крайние, страшные – или, наоборот, возвышенные повороты экзистенции. А вот в самовлюбленной агрессивной посредственности, толкающейся локтями и рвущейся к кормушке, ничего увидеть невозможно. Повседневность – это агрессия нулификации: нули обнуляют всё, к чему прикасаются.
Вот где пропадает человечность. Человечность пропадает не на полюсах, не там, где самые умные и самые жестокие, самые безумные и самые святые, самые проклятые и самые возвышенные. Человек – это крайности – на обоих (или, шире, на всех) полюсах. Человечность пропадает в середине. В этой далеко не золотой середине. В агрессивных, маячащих повсюду самовлюбленных посредственностях человечество гаснет. Они – самое страшное. Не те, кто «превращает золото в свинец», как писал Бодлер, а те, кто своей дежурной внутренней скукой разлагают величие, низводя высокое до своего уровня. Уж лучше бы они превратили очень высокое в очень низкое. Пусть хотя бы величие сохранится по модулю. Больше всего меня, честно говоря, пугает и ужасает банальность. Когда я сталкиваюсь с банальностью, у меня как-то парализуются самые глубокие нити восприятия.
Вы сегодня видите политиков, которые способны преодолеть этот кризис идей, транслировать новые идеи, если уйдет Путин? Кто-то из несистемной оппозиции? Или какая-то «темная лошадка»?
Я их не вижу, потому что не дают видеть. То, что есть в России во власти, настолько не думает о будущем, что, кажется, сделано всё, чтобы будущее не наступило никогда. Это и имеет в виду Сурков в статье о «долгом государстве», то есть о такой консервации длящегося настоящего, которое исключает историю, перемены, становление, жизнь. Это и есть «Застой 2.0».
И эта «этернизация» статус-кво в каком-то смысле работает. То будущее, которое придет после Путина, оно с ним не может быть связано. Потому что Путин не готовит будущее. Не только преемнику – Путин вообще не дает появиться вообще никому, кто мог бы прийти после него. Не дает нам увидеть их. Конечно я их не вижу, поскольку их не видит никто. Те, кого мы видим, это явно не соответствуют масштабу задачи. Заведомо не соответствуют. Нам показывают тех, у кого нет никаких шансов быть – кем бы то ни было. И прячут тех, у кого есть шанс. Это стратегия.
Будущее зреет где-то в глубине, куда не проникает наш взгляд. Путин сделал своё правление бесконечно длящимся настоящим. Но будущее – от него, я думаю, он отрекся. Отрекся, когда своевременно не обратился к Идее. Будущее – всегда Идея. А он ограничился настоящим, выбрал настоящее. И в нем – но только в нем! – Путин полностью суверен и абсолютен. Будущее ему не принадлежит нисколько. Он разменял полновластие в настоящем на возможность – лишь возможность – участия в будущем. Это выбор сделан, и он, полагаю, необратим. Поэтому Путин отказался от идей и занялся решением технических проблем, бытовых. Очень, очень жаль... Он мог бы стать историей, которая всегда включает в себя будущее измерение, но выбрал технологии, реализм, повседневность. И здесь он не плох, а иногда и просто очень хорош.
Когда этот период кончится, все начнется заново. Тогда и – только тогда – кто-то может появиться. Кто-то может раскрыться или возникнуть – ниоткуда. Может быть, мы увидим, что в пустом футляре путинской занудливой рутины на самом деле кто-то сидит, кто-то прячется – и выйдет на свет, когда придет время.
Пока же всем дан ясный указ: «Носу не показывать, изображать, что никого нет». А то, что кажется существующим, будет «всегда». Такое очень длинное, долгое государство – настолько долгое, что вы успеете постареть и сдохнуть, пока эта длина будет измерена. Но она будет измерена.
Может быть, и хорошо, что настоящее зависло. России нужно как-то прийти в себя. Мы не осмыслили живое и страшное, возвышенное и кровавое прошлое. Не имеем будущего горизонта. Мы должны проснуться. Мы застряли.
Я думаю, что Путин — это правитель консервативного нигилизма. То есть ничего нет, но мы особенно этого «ничего» и не замечаем. Более того, иногда это «ничто» нам видится как «нечто», а иногда снова как «ничто». И оно мигает, мерцает. Такова особенность эпохи.
Политика, жизнь, история – начнутся только после Путина. Обязательно начнутся.
Либо в том, либо в другом направлении. «Ничто» либо будет заполнено чем-то, либо всё – промежуточные средние остатки, зависшие между двумя полюсами – окончательно рухнет. Наше время – затянувшийся момент перехода. Настолько затянувшийся, что уже все забыли – откуда мы переходим, куда мы переходим… а зачем – и раньше не знали.
Новое поколение, с упоминания которого Вы начали наше интервью, выросло в этом состоянии затянувшейся полудремы. Мы толком не можем ни заснуть, ни проснуться. Многие люди прожили целую жизнь в этом путинском режиме. И они не знают, что есть что-то еще – чистый сон и чистая явь. А они есть…"
"Я отчасти с этим согласен. Ощущение, что имеет место нечто очень похоже. В поздний советский период было чувство, что мы не можем двигаться никуда. Как будто что-то застряло, как Винни-Пух, который пришел в гости к Кролику. Винни-Пух был слишком толстый для того, чтобы пролезть – и слишком жадный для того, чтобы вернуться назад, потому что в норе было варенье.
Советский Союз ведь тоже застрял, застрял в безвременьи. Он застрял именно потому, что он не мог двигаться ни в одном направлении, ни в другом. И, в конечном итоге, это привело к параличу мысли.
Огромная, гигантская, прекрасно сложенная система, еще не исчерпавшая своего потенциала, просто рухнула в силу того, что произошло короткое замыкание на уровне «софта», software." Александр Дугин.
"Коммунистическая идеология перестала жить, перестала работать. И весь «hardware», вся инфраструктура рухнула в силу того, что в какой-то момент сенильная позднесоветская элита просто не смогла думать. Вообще не смогла думать. Никак. Зависла. И вполне еще жизнеспособное континентальное государство, обладавшее огромными, как мы сейчас видим, неизрасходованными возможностями, стало жертвой именно ментального коллапса.
Вот такой ментальный коллапс погубил Советский Союз в первую очередь. И, соответственно, именно в этом заключался застой. Это были его яркие признаки. Я вижу признаки ментального коллапса и сейчас. Они точно есть. Этот ментальный коллапс имеет в каком-то смысле сходную природу, то есть неспособность к мышлению.
Это – неспособность принять вещи как они есть. Неспособность столкнуться с идеологическими вызовами. И тогда, и теперь. Но есть одно принципиальное различие. То, что отличает позднесоветский застой от нового путинского застоя, «Застоя 2.0».
В Советском Союзе существовала идеология, и она начала работать в какой-то момент вхолостую, то есть стала абстрактной. Она не могла быть более подвергнута reality check. И из живой, действенной, взаимодействующей с реальностью, подчас трансформирующей реальность (а подчас, наоборот, отступающей хотя бы тактически на шаг перед реальностью, какой она была до какого-то момента), эта идеология превратилась в нечто совершенно отвлеченное – во что-то, больше не соответствующее вообще ничему. Она не соответствовала ни реальности, ни внутренней воле. Она зависла и фактически мешала, не позволяла жить. Это была не просто бессмыслица. Произошёл коллапс смысла, который был, но постепенно исчерпался.
Так пожилой человек, впавший в маразм, болезнь Альцгеймера или деменцию, повторяет одно и то же.
Когда-то этот человек поизносил правильные фразы, отдавал необходимые распоряжения. Но в состоянии старческого кретинизма, в деменции его высказывания стали совершенно лишенными смысла, потому что они оказались не к месту. Так же и позднесоветская идеология оказалась не к месту. Она не способна была ответить на сформулированный вопрос, произнося что-то невпопад.
На Горбачева посмотрите: вот типичный пример, ранняя деменция во всей ее красе. Он, кстати, с возрастом не глупеет, как многие. Он таким же и был всегда, вот что поразительно. Во главе государства оказывался человек не просто предельно низких интеллектуальных способностей, а именно вот такой человек, повторяющий что-то само по себе, может быть, и верное – но абсолютно не соотнесенное с контекстом. Это как в циничной забаве денди, называемой «ужин с идиотом».
Но там была идеология, которая впала в дрему, в догматический сон.
А у нас сегодня вообще нет идеологии. Идеологии власть боится, как огня, любой. Поэтому в «Застое 1.0» существовало остывание идеологии. А в «Застое 2.0» даже остывать нечему. Здесь свирепствует «безыдеологичность» в своей чистоте.
Ужас перед идеологией парализует у власти – а у нас, в России, власть имеет ключевое значение – любое поползновение мысли. В советское время нельзя было мыслить потому, что мысль была известна, истина была достигнута – и надо было только ей соответствовать. Мыслить было нельзя потому, что уже за тебя помыслили: партия помыслила, Ленин помыслил, Маркс помыслил, прогресс помыслил, пролетариат тоже (в меру своих способностей).
Не надо было мыслить: мыслить – не твое дело.
В итоге, старческое политбюро оказалось единственным носителем мысли, но мыслить оно не могло, отсюда это короткое замыкание всей структуры деменции, которая выбрала себе молодого «дементора», молодого Горбачева, который был уже «стариком», ярким носителем полной неспособности к мышлению – видимо, с юности. Глупые люди – это не только продукт возраста, и не всегда люди глупеют: иногда они такими рождаются и живут.
А в путинское время мыслить нельзя не потому, что за тебя помыслили, а потому что мыслить нельзя вообще. Можно конечно, но лучше, не надо. Не стоит.
В целом это опасно, потому что это не очень способствует карьере; потом, мыслить – это накладно, это ресурсоемкий процесс, не ведущий к прямой цели. Нерентабельно.
Но в путинском «долгом государстве» есть и свои периоды.
Первая фаза – «сурковская», когда мыслить было можно, но только осторожно, по искусственным, намеченным администрацией президента маршрутам. Ключ был в том, что мышление – я имею в виду политическое мышление, но любое мышление является политическим – должно было быть замкнуто само на себя. Если кто-то мыслил ярко, неординарно, тут же находили человека, похожего на него внешне или по фамилии. Создавались спойлеры партий, движений, даже институтов. Как только мысль пробуждалась, ее не просто загашивали, но создавали дубликаты. Мысль тщательно взвешивали, с ней вступали в сложные отношения.
Администрация президента не культивировала мысль — она ее погружала в процесс сложной центрифуги, в лабиринты и зигзаги соперничества, в конечном итоге, сводящиеся к тараканьим бегам.
Фактически прямо запрета на идеологическую мысль не было, было намерение и решимость ее подменить. И власти создали такую управляемую систему партий, которые были либо государством, а не партиями, либо маргинальными автореферентными клубами, которые были жестко блокированы.
А вот во вторую половину путинского «долгого государства» в последние лет десять лет мысли не стало вообще никакой. И даже «фиктивная мысль» эпохи Суркова исчезла. Она не была, видимо, никому во власти нужна, технологически она большого значения не имела. Заниматься этими сложными построениями и схемами, не ведущими никуда – поддержкой, а потом наоборот сливом движений и партий, инициатив интеллектуальных и социальных, чем занимался Сурков, – стало не интересно и некому. Раньше казалось, что то, чем он занимался, это ужасно – а сейчас уже понимаешь, что это была хоть какая‑то симуляция интеллектуального процесса. А потом и симуляция отпала.
Государственный логос окончательно превратился в складскую логистику.
Даже если Путин публикует совершенно верные статьи, которые разумные люди ему пишут, и даже если он находит в них, наверное, какое-то удовлетворение, то он к этим своим собственным статьям никакого отношения не имеет. Сам он их не воспринимает как некоторые действительные заветы или указания. Это довольно хорошо составленные слова, никого ни к чему не обязывающие, и в первую очередь – его самого.
Поэтому так и другие к этому относятся. Если у первого человека нет трепетного отношения к Идее, если для него Идеи вообще нет, а вместо этого либо расчеты, либо интересы, либо эмоции (иногда очень правильные), то, соответственно, все это в нашем обществе, органически монархическом, центрированном на одну фигуру, очень быстро всеми считывается – и окружением, и близкими, и далекими.
Отсутствие Идеи становится бытовой практикой, неписанным нормативом, фигурой молчаливого подразумевания.
То есть, «ну что там идеи? Давайте более конкретно поговорим...». И вот это «чисто конкретно»... Я раздумывал, откуда такое выражение вошло в блатной язык 80-х годов? Я думаю, как раз от тех же самых комсомольских работников, которые тогда уже стали активно сближаться с криминалом. И, собственно, у них еще болтались в голове фрагменты лекций по диалектике, которые они вынужденным образом слушали. И они принесли эти непонятные, смешные (как им казалось в силу их слабоумия) гегелевские фразы в преступный мир. И «понятия» кстати — вот что значит «жить по понятиям»? Это же «Begriff» — важнейшая гегелевская категория. У нас этот термин приобрел криминальный характер. Но едва ли это придумали блатные. Скорее, это продукты, субпродукты вырождения позднемарксистской интеллектуальной культуры в лице криминализированных комсомольцев, которые, собственно, и дали основные фигуры нашего олигархата и многих политических лидеров сегодняшнего дня.
Самое страшное вообще для философа – это не злодеи и бандиты, а посредственность. Нет ничего более антифилософского, чем посредственность. И в преступнике, и в таком совсем простейшем человеке, недалеко отрывающемся от быта, можно увидеть некоторые интересные переливы человеческого бытия, подчас крайние, страшные – или, наоборот, возвышенные повороты экзистенции. А вот в самовлюбленной агрессивной посредственности, толкающейся локтями и рвущейся к кормушке, ничего увидеть невозможно. Повседневность – это агрессия нулификации: нули обнуляют всё, к чему прикасаются.
Вот где пропадает человечность. Человечность пропадает не на полюсах, не там, где самые умные и самые жестокие, самые безумные и самые святые, самые проклятые и самые возвышенные. Человек – это крайности – на обоих (или, шире, на всех) полюсах. Человечность пропадает в середине. В этой далеко не золотой середине. В агрессивных, маячащих повсюду самовлюбленных посредственностях человечество гаснет. Они – самое страшное. Не те, кто «превращает золото в свинец», как писал Бодлер, а те, кто своей дежурной внутренней скукой разлагают величие, низводя высокое до своего уровня. Уж лучше бы они превратили очень высокое в очень низкое. Пусть хотя бы величие сохранится по модулю. Больше всего меня, честно говоря, пугает и ужасает банальность. Когда я сталкиваюсь с банальностью, у меня как-то парализуются самые глубокие нити восприятия.
Вы сегодня видите политиков, которые способны преодолеть этот кризис идей, транслировать новые идеи, если уйдет Путин? Кто-то из несистемной оппозиции? Или какая-то «темная лошадка»?
Я их не вижу, потому что не дают видеть. То, что есть в России во власти, настолько не думает о будущем, что, кажется, сделано всё, чтобы будущее не наступило никогда. Это и имеет в виду Сурков в статье о «долгом государстве», то есть о такой консервации длящегося настоящего, которое исключает историю, перемены, становление, жизнь. Это и есть «Застой 2.0».
И эта «этернизация» статус-кво в каком-то смысле работает. То будущее, которое придет после Путина, оно с ним не может быть связано. Потому что Путин не готовит будущее. Не только преемнику – Путин вообще не дает появиться вообще никому, кто мог бы прийти после него. Не дает нам увидеть их. Конечно я их не вижу, поскольку их не видит никто. Те, кого мы видим, это явно не соответствуют масштабу задачи. Заведомо не соответствуют. Нам показывают тех, у кого нет никаких шансов быть – кем бы то ни было. И прячут тех, у кого есть шанс. Это стратегия.
Будущее зреет где-то в глубине, куда не проникает наш взгляд. Путин сделал своё правление бесконечно длящимся настоящим. Но будущее – от него, я думаю, он отрекся. Отрекся, когда своевременно не обратился к Идее. Будущее – всегда Идея. А он ограничился настоящим, выбрал настоящее. И в нем – но только в нем! – Путин полностью суверен и абсолютен. Будущее ему не принадлежит нисколько. Он разменял полновластие в настоящем на возможность – лишь возможность – участия в будущем. Это выбор сделан, и он, полагаю, необратим. Поэтому Путин отказался от идей и занялся решением технических проблем, бытовых. Очень, очень жаль... Он мог бы стать историей, которая всегда включает в себя будущее измерение, но выбрал технологии, реализм, повседневность. И здесь он не плох, а иногда и просто очень хорош.
Когда этот период кончится, все начнется заново. Тогда и – только тогда – кто-то может появиться. Кто-то может раскрыться или возникнуть – ниоткуда. Может быть, мы увидим, что в пустом футляре путинской занудливой рутины на самом деле кто-то сидит, кто-то прячется – и выйдет на свет, когда придет время.
Пока же всем дан ясный указ: «Носу не показывать, изображать, что никого нет». А то, что кажется существующим, будет «всегда». Такое очень длинное, долгое государство – настолько долгое, что вы успеете постареть и сдохнуть, пока эта длина будет измерена. Но она будет измерена.
Может быть, и хорошо, что настоящее зависло. России нужно как-то прийти в себя. Мы не осмыслили живое и страшное, возвышенное и кровавое прошлое. Не имеем будущего горизонта. Мы должны проснуться. Мы застряли.
Я думаю, что Путин — это правитель консервативного нигилизма. То есть ничего нет, но мы особенно этого «ничего» и не замечаем. Более того, иногда это «ничто» нам видится как «нечто», а иногда снова как «ничто». И оно мигает, мерцает. Такова особенность эпохи.
Политика, жизнь, история – начнутся только после Путина. Обязательно начнутся.
Либо в том, либо в другом направлении. «Ничто» либо будет заполнено чем-то, либо всё – промежуточные средние остатки, зависшие между двумя полюсами – окончательно рухнет. Наше время – затянувшийся момент перехода. Настолько затянувшийся, что уже все забыли – откуда мы переходим, куда мы переходим… а зачем – и раньше не знали.
Новое поколение, с упоминания которого Вы начали наше интервью, выросло в этом состоянии затянувшейся полудремы. Мы толком не можем ни заснуть, ни проснуться. Многие люди прожили целую жизнь в этом путинском режиме. И они не знают, что есть что-то еще – чистый сон и чистая явь. А они есть…"
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2020-12-03 01:27 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2020-12-03 03:34 am (UTC)Системное (а-ля Бейтсон) объяснение: представьте канатоходца, на канате. Пока у него есть полная свобода корректировать свое положение, он способен восстановить равновесие. "Замыкание мысли на себя, на спойлеры", в таком случае, подобно противофазе любому корректирующему движению тела - рука пошла вверх, тут же формируется импульс движения вниз и, возникает тремор или кататонический ступор. Так постепенно "деревянным" становится все тело. Следовательно, наш канатоходец остается на канате, только благодаря минимальным остаткам свободы управления своими мышцами. Но и эта гибкость системы стремительно выедается, не говоря уже о новых вызовах - кто-то трясет канат, канатоходец устает (поддержание ступора это тоже колоссальные усилия противоборства мышц сгибателей и разгибателей), усиливается ветер и т.д. и т.п.
Юнгианская трактовка:
Такое замкнутое на себя внутреннее противоборство, часто описывается в мифологии или подобных образах сновидения как дракон/змей кусающий собственный хвост, дракон спящий на золоте.
И тут, обычно, приходит маленький простодушный "взломщик"...
no subject
Date: 2020-12-03 08:05 am (UTC)no subject
Date: 2020-12-03 08:30 am (UTC)no subject
Date: 2020-12-03 08:28 am (UTC)no subject
Date: 2020-12-03 09:31 am (UTC)no subject
Date: 2020-12-03 11:15 am (UTC)Люди только сейчас начинают более-менее представлять себе, что именно происходило в 90-е, 80-е, 70-е... 1900-е, и т. д. Нашли человека с амнезией, без одной почки, с переломанными ногами. Он учится ходить, вспоминает, кто он, где жил, чем занимался. Какая у него Идея может быть? Ему бы сегодняшнюю жизнь обеспечить. Да разобраться, куда делать почка.
no subject
Date: 2020-12-03 12:13 pm (UTC)Людей старше 50 лет нужно жестко и безжалостно отстранять от власти, от любой. Именно старики придумывают самые мерзкие подлости, ради сохранения власти за собой.
no subject
Date: 2020-12-05 09:33 am (UTC)telegramm tincobaby