Место мужчины в 21-м веке
Jan. 12th, 2021 04:13 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Аполонническая пара – Аполлон и Диана – это, по сути, аскетическое представление о брате и сестре, о небрачных, неэротических отношениях с доминацией идеала девственности. То есть, это мужчина-аскет и женщина-монахиня. Отсюда представление о солярной девственности, которая доминирует в аполлонизме. Аполлонический архетип мужчины и женщины представляет собой, на самом деле, классическое отношение между полами в туранских кочевых индоевропейских обществах, где существует некое содружество мужчин и женщин в рамках единого народа-воинства, где их женщина сражается бок о бок с мужчиной. Отсюда представление об амазонках не как о врагах мужчин, а как о мужчинах в женском облике. Амазонки – это не когда женское побеждает мужское, а когда мужское побеждает женское изнутри." Александр Дугин.
"В логосе Диониса пара мужчины и женщины организуется еще более странно. Мужчина и женщина являются не различными, но и не тождественными. Возникает, если говорить словами новой антропологии и каннибальской метафизики Вивейруш де Кастру, модель доминации альянса над филиацией. Важны не столько мужчина и женщина как архетипы, но взаимодействие, то, что находится между ними. Это создает идеал определенного андрогината, который первичен по отношению к полам.
Дионисийское представление о мужчине и женщине – это следствие андрогината. Андрогинат представляет собой полюс: это не искусственное сложение мужского и женского – наоборот, прорыв к тому, что является общим для мужского и женского.
Архетипы мужского и женского в логосе Кибелы представляют собой полную доминацию Великой Матери, которая рассматривает мужчину как сына, оплодотворителя и жертву. То есть, она порождает мужчину партеногенетически, отсюда и инфантилизм современных мужчин. Они стали более инфантильными, поскольку в рамках доминации нового матриархата все больше берут на себя роль детей, сыновей. Далее они служат для оплодотворения – отсюда расширение эротических контактов для женщины, которую аполлонический патриархат сдерживал. Возникает представление о том, что мужчина является оплодотворителем, поэтому их может быть не один, а много. Отсюда – релятивизация брака (а брак – это патриархальный институт, как мы знаем).
И, наконец, происходит уничтожение мужчины и его кастрация как финал материнских мистерий, оскопление. Поэтому современные мужчины – это одновременно скопец, оплодотворитель и младенец, этот приблизительный архетип сейчас доминирует. Причем важно, что эти функции не являются строго различными – они вытекают из логики логоса Кибелы.
Соответственно, иногда этот архетип вырастает вплоть до образа Титана – метафизического карлика. Мужское как автономное сокращается, даже по отношению к дионисийскому проблематичному мужскому началу.
Доминация женского архетипа выхолащивает автономное содержание мужчин, но женщина от этого не становится счастливее. Женщина от этого становится могущественнее. Чем более она могущественна, тем более иллюзорно существование противоположного пола, и тем больше тоски в невозможности обрести контакты с тем, чего не существует.
Потому что неба нет, порождается не мужчина, а его симулякр, воплощенный в сыне, оплодотворителе и, в конечном счете, в убиенном скопце. Это отчаяние, последний жест: она сама создает Другого, потом понимает, что это всего лишь ее галлюцинация, и своей огромной лапой его уничтожает. От этого тоски еще больше.
Архетип мужчины сдвигается на наших глазах - если только я не описываю уже то, что произошло. Иногда возникает ощущение, что функции мужчины в современном обществе уже давно перешли в режим логоса Кибелы, но просто по инерции мы этого не замечаем в полной мере.
- Когда женщина своей лапищей уничтожает мужчину – что дальше? Она просто пребывает в своей тоске? Не захочет ли она просто себя уничтожить от одиночества?
- Нет-нет, она не может себя уничтожить – она вечно порождает новое существо, которое является остатком прежнего мужчины. Ее тоска становится все более и более плотной, и потом превращается в сына. В метафизике партеногенеза Другой создан из тоски Этого по невозможности достижения Другого.
Нина Ищенко. Фем!античность
Кольм Тойбин. "Дом имен"
"Автор взялся за известнейший сюжет, который кто только не разрабатывал. Месть Ореста своей матери Клитемнестре, убившей мужа Агамемнона, отца Ореста, за то, что тот принес в жертву их дочь Ифигению ради попутного ветра для кораблей, идущих под Трою, представляет собой предмет "Орестеи" Эсхила, грандиозного произведения греческой культуры. В Новое время об этом в драматической форме писал сам Расин, а состязаться с ним в создании живых характеров на античном материале - дело нелегкое. Так что контекст бытования сюжета задает повышенные ожидания, которые закономерно не оправдались.
Тойбин пишет психологический роман, в котором меняются рассказчики, разворачивается даже некоторая интрига, но к образцам он не приближается даже близко. Попытка подражать античной всеохватности вылилась в педалирование кровожадности и жестокости, уровень осмысления человеческой жизни снижен - божественного плана в романе нет совсем, и конфликт, как принято в современной литературе, перенесен полностью внутрь человеческой души, без какого-либо высшего измерения - справедливости, судьбы, воздаяния. Ничего этого в книге нет.
Зато в книге есть современный феминистический подход, который так заметен на фоне античного сюжета, как нам заметны парики и брыжи на античных героях в операх XVII века. Мы теперь поражаемся, что люди эпохи классицизма могли думать, будто пишут в античном духе, когда заставляли Ореста носить чулки и говорить "Милостивый государь!". Тот же дух времени, только уже нашего времени, веет в романе Тойбина.
Двигателем и пружиной всего действия в романе оказываются женщины - Клитемнестра и Электра. Мужчины рядом с ними - невыразительные существа без собственной воли и целей. Орест низведен до положения тупого исполнителя плана мести, разработанного и подготовленного Электрой. После убийства матери, которое у Эсхила потрясает небо и землю, срывает с Олимпа богов и заставляет весь мир вращаться вокруг Ореста, персонаж Тойбина только сильнее погружается в ту изоляцию, в которой он существовал всю книгу. Он практически целыми днями ни с кем не разговаривает, потому что у него нет ни друзей, ни доверенных слуг, ни просто слуг. Это не царевич, глава царства после смерти отца, это тень Электры, живущая не то что прошлым, а какими-то фантазиями. Единственная возможность для Ореста приобщиться к жизни - это роды его жены в финальной сцене романа, то есть снова ценность его жизни конструируется женщиной и зависит от женщины.
Душераздирающее зрелище, как говорил ослик Иа. Другими словами, очень современная книга, на которую не стоит тратить время."
Евгений Головин - Зачем мужчина
"Постепенно в буржуазном сословии андрократия сменилась гинекократией, или господством женщин. Эти понятия требуют комментария. Их нельзя путать с патриархатом и матриархатом - переменными успехами вечной борьбы неба и земли, богов и богинь. Победа Аполлона над Тифоном, Диониса над амазонками определила патриархат, взятие Трои - матриархат. Сражения человеческие - Троя, Фермопилы, Карфаген - только отражение на земном уровне великих божественных битв. В древности, в живой жизни вселенского целого люди были детьми неба-отца и матери-земли. Но когда "умер великий Пан", объединились они в "человечество" - конгломерат агрессивной безотцовщины - и создали мир антропоцентрический и антиприродный.
Поэтому имеет смысл говорить о сугубо человеческой борьбе полов, вернее, о вялом, бурном, но всегда кратковременном мужском сопротивлении. Андрократический афоризм Ницше "мужчина рожден для войны, женщина - для отдыха воина" звучит вызывающе и оскорбительно для современной женщины. Идентификация мужчины и воина вообще нелепа в буржуазном обществе. В перспективах гуманности, мира и благоденствия предпочтителен лавочник, портной, извозчик, точнее, бизнесмен, дизайнер, драйвер.
Главный атрибут предоставленной самой себе материи - privatio, лишенность. Лишенная небесных сперматических эйдосов материя не может удовлетвориться собственными фаллическими компонентами. Подобная материя вечно голодна, вечно стремится к захвату и пожиранию. Отсюда главный экзистенциал: иметь, снова иметь, еще раз иметь. Хорошо что-либо иметь - облако, мечту, красивый пейзаж за окном, но гораздо лучше иметь нечто наглядное, осязаемое, весомое, стабильное. Отсюда женская ориентация буржуазной эпохи, поскольку природа женщины тяготеет к собственности и стабильности. Александр Дугин часто задает вопрос "wozu?" - реминисценция Гельдерлина и Хайдеггера "зачем поэт?". Вполне в духе его книги спросить: "Wozu ein Mann?" - "Зачем мужчина?". Поскольку автор "Русской вещи" написал об этом несколько драстических пассажей, добавим еще кое-что.
Обиходное выражение "мужчины вымерли как мамонты" вполне справедливо, ибо мамонты в нашем воображении великолепны, сильны и способны переносить самые суровые лишения. Разумеется, и сейчас найдутся подобные особи мужского пола - спортсмены, секретные агенты, путешественники, только сие как-то мелковато и совсем не отвечает мечте. За последние лет тридцать благородный, красивый, мужественный герой исчез даже с киноэкрана.
Мужчина потерял raison d"etre как существо автономное. Он - "сооткрыватель дверей рождения", специалист и солдат. Однако военная служба сейчас - либо тяжелая и досадная потеря времени, либо "профессия". Нелепо рассуждать о военном призвании, когда дворянство - ныне сословие чисто номинальное - по сути растворилось в буржуазии. Это началось после Французской революции, но вот что любопытно: еще в середине восемнадцатого века в колоде игральных карт "кавалера" заменил "туз". Тогда, как и сейчас, слово употреблялось в значении "успешный финансист", "денежный мешок".
Евгений Головин - Эра гинекократии
"Очень много книг написано в нашем веке о специфике женского мировоззрения, о женской психологии и женской эротике. Очень мало о мужчинах. И эти немногочисленные работы оставляют впечатление весьма неутешительное. Две из них, созданные известными социологами, особенно мрачны: Поль Дюваль "Мужчины. Вымирающий пол", Дэвид Ризман "Миф о мужчине в Америке". Разноликая мужская толпа не внушает оптимизма. При созерцании мужской толпы становится совсем грустно: "он", "оно", "они"... в неброских своих костюмах, в дежурных, ужасающе повязанных галстуках... их стереотипные телодвижения и жесты подчинены неумолимой стратегии стерильного кошмара. Они спешат "по делам". По каким, собственно, делам? Добывать деньги для своих самок и маленьких, но подрастающих вампиров.
Они трусливы и потому любят сбиваться в стаи. Трусость,если пренебречь высокопарными глупостями на эту тему, есть просто центростремительная тенденция, стремление к безопасному и стабильному центру. Мужчины боятся собственных мыслей, бандитов, начальников, "общественного мнения", деньгососущих и деньгодающих пауков. Но пуще всего они боятся женщин. "Она" идет разноцветная и хорошо централизованная, ее грудь соблазнительно вибрирует... и томительные глаза следят ее изгибы, и плоть мучительно восстает. Ее холодность -- какое несчастье, ее эротическое милосердие -- какое блаженство! "Она" -- притягательно сформированная материя в этом материальном мире, где мы живем только один раз, "она" -- идея, кумир, ее эмерджентные прелести кричат с плакатов, журнальных обложек и экранов. "Она" -- конкретная ценность. Красивое женское тело стоит дорого, пожалуй, подешевле "обнаженной махи" Гойи, но все же за него надо платить. Проститутка требует почасовой оплаты, любовница или жена требуют, понятно, много больше. Sex for support -- таков лозунг американского брака. Золотым ключом надо открывать двери сексуального парадиза. Мужское тело, неквалифицированное и ненакачанное, не стоит ничего.
Реальность буржуазной цивилизации.
Даже если нас обвинят в сгущении красок, положение все равно остается безрадостным. Равноправие, эмансипация, феминизм -- симптомы нарастающего женского господства, так как "равенство полов" только очередной демагогический фантом. Мужчина и женщина в силу резкой разности ориентаций пребывают в постоянной скрытой или явной борьбе, и характер общественно-исторического цикла зависит от доминации того или иного пола. Мужчине изначально свойственна центробежность, движение слева направо, вперед, снизу вверх. У женщины все наоборот. Импульс "чисто-мужской" -- отдать и отстранить, "чисто-женский" -- забрать и сохранить. Разумеется, эти импульсы весьма схематичны, ибо каждое существо андрогинно в той или иной мере, однако, совершенно ясно, что от упорядоченности и гармонии их проявлений зависит благополучие индивида в частности и общества в целом. но подобная гармония невозможна без активной иррациональности оси бытия, интуитивной убежденности в системе собственных ценностей и безотчетной уверенности в целесообразности своего пути. Иначе центробежная энергия либо разорвет человека, либо вынудит его искать во внешнем мире какой-то центр и точку приложения сил. Но это ведет к разрушению индивидуальности и полной бесконтрольности собственного мужского начала. Эротическая энергия вместо того, чтобы активизировать и темперировать тело, как это должно происходить в нормальном организме, принимается диктовать телу собственные жизненные условия.
Андрогинность существа вызвана женским присутствием в мужской психосоматической структуре. "Скрытая женщина" отражается на душевном и духовном уровне сдерживающим регулятивным принципом или звездным идеалом "внутреннего неба". Мужчина должен быть верен этой "прекрасной даме", любовная авантюра есть поиск ее земного подобия. В противном случае он совершает кардинальную, экзистенциальную измену.
Но о чем мы говорим?
О любви.
Большинство современных мужчин сочтут все это романтической чепухой, уместной разве только в рассуждениях о трубадурах и рыцарях. Послушайте, скажут нам, все мы -- женщины и мужчины -- живем в жестоком, технизированном мире в условиях борьбы и конкуренции. Все мы в равной мере зависим от этих беспощадных реалий, и в таком смысле можно говорить о равенстве полов. Что касается сексуальной зависимости, знаете, во все времена существовали развратники и эротоманы. Да, женщины играют сейчас куда более значительную роль, но это еще не дает повода рассуждать о каком-то "матриархате".
Действительно, нельзя рассуждать о современном "матриархате" в точном понимании слова. По Бахофену, матриархат -- понятие скорее юридическое, связанное с "материнским правом". Но вполне можно поразмыслить о гинекократии, о господстве женщины, обусловленном преимущественно женской ориентацией нового времени. Вот определение Бахофена: "Гинекократическое бытие это упорядоченный натурализм, превалирование вещественного, преимущественность физического развития" (J.J. Bachofen. Mutterrecht, 1926, s. 118). Никто не станет отрицать успехов нового времени в данном плане. За последние два века в человеческой психологии свершился радикальный сдвиг. Изначально мужской натуре антипатичны такие экзистенциалы, как "собственность" и время в смысле "длительности". Центробежный, взрывной характер фаллицизма требует мгновений и "секунд", которые вне "длительности", которые не складываются в "длительность". Идеальное назначение мужчины -- идти вперед, преодолевать земную тягость, искать и завоевывать новые горизонты бытия, пренебрегая жизнью, если под жизнью разумеют равномерное, многолетнее, рутинное существование. Мужские ценности -- бескорыстие, доброта, честь, небесная трактовка красоты. С этой точки зрения, "Лорд Джим" Джозефа Конрада -- чуть ли не последний европейский роман о "настоящем мужчине". Джим, простой матрос, у которого единожды задета честь, не может себе такого ни простить, ни пережить. Потому-то автор и дал ему титул, поскольку честь -- дворянская привилегия и ценность. Праведник и странствующий рыцарь -- вот настоящие мужчины.
Могут возразить: если все примутся донкихотствовать или проповедовать птицам -- во что тогда превратится человеческое сообщество? На этот вопрос трудно ответить, зато легко заметить, во что сие сообщество превратилось бы без св. Франциска и Дон Кихота. Дон Кихот необходим обществу гораздо более, нежели дюжина автомобильных концернов.
Буржуазная цивилизация -- полуцивилизация, нонсенс. Для создания цивилизации требуются совместные усилия четырех сословий.
Мы говорим: централизация, центробежность. Однако понятие "центр" определить весьма нелегко. Центр может быть статичным и блуждающим, проявленным и непроявленным, его можно любить и ненавидеть, о нем можно знать, или догадываться, или предчувствовать тончайшей и обманчивой антенной интуиции. Можно прожить жизнь без малейшего представления о центре собственного бытия. Это парадоксальный неподвижный мобиль Аристотеля. В центре совпадают центробежные и центростремительные силы. Когда одна из них гасит другую -- система либо взрывается либо застывает в ледяной смерти. Очевидно: непознаваемость центра гарантирует его центральность, так как воспринятый и объяснимый центр всегда рискует переместиться к периферии. Отсюда вывод: постоянный центр нельзя познать, в него следует верить. Потому-то Бог, честь, благо, красота и являются постоянными центрами. Это главное условие направленной, радиальной мужской активности.
В первых двух сословиях -- жреческом и дворянском --понятая таким образом мужская активность доминирует над женской. И только при нормальной, то есть высокой, позиции этих сословий создается цивилизация, патриархальная, во всяком случае. Буржуа, признавая номинально идеальные ценности, отдает предпочтение добродетелям более практичным: честь заменяется честностью, справедливость -- порядочностью, доблесть -- разумным риском. У буржуа центробежная энергия подчинена центростремительной, и центр уже не находится в сфере его индивидуальности, центр надо утверждать где-то во внешнем мире и становиться его сателлитом. Тенденция "отдать и отстранить" возможна здесь как тактический маневр тенденции "забрать, сохранить, приобрести, умножить".
После буржуазной французской революции и образования северо -американских штатов наступил окончательный крах патриархальной цивилизации. Вандейское восстание было, вероятно, последней вспышкой сакрального огня. В девятнадцатом веке мужское начало рассеялось в материально ориентированном мире, давая о себе знать в дендизме, в художественных направлениях, в независимой философской мысли, в авантюрах исследователей неведомых стран. Но его представители, разумеется, не могли остановить позитивистского прогресса. Общество любило выражать локальное восхищение их книгами, картинами и высокими деяниями, но в целом относилось к ним очень и очень подозрительно. Макс и Фрейд много сделали для победы материалистической гинекократии. Один объявил стремление к экономическому благосостоянию главной движущей силой истории, другой выразил глобальное сомнение в психическом здоровье людей, чьи духовные интересы не служат "общественному благу". Носители подлинного мужского начала постепенно превратились в "лишних людей" наподобие некоторых героев русской литературы. "Wozu ein Dichter?" (Зачем поэт?) -- иронически спросил Гельдерлин еще начале прошлого века. Действительно, зачем нужны в прагматическом обществе прожектеры, изобретатели миражей, опасных доктрин и прочие мастера беспокойного присутствия? Готфрид Бенн точно отразил ситуацию в замечательном эссе "Паллада": "... представители умирающего пола, пригодные лишь в качестве сооткрывателей дверей рождения... Они пытаются завоевать автономию своими системами, негативными или противоречивыми иллюзиями -- все эти ламы, будды, божественные короли, святые и спасители, которые в реальности не спасли никого и ничего -- все эти трагические, одинокие мужчины, чуждые вещественности, глухие к тайному зову матери-земли, угрюмые путники... В социально высоко организованных государствах, в государствах жесткокрылых, где все нормально заканчивается спариванием, их ненавидят и терпят только до поры до времени".
Государства инсектов, сообщества пчел и термитов превосходно организованы для существ, "живущих один раз". Западная цивилизация вполне успешно движется к подобному идеальному порядку и в этом плане являет собой довольно редкий эпизод в истории. Трудно найти в обозримом прошлом человеческую формацию, утвержденную на основах атеизма и сугубо материальной конструктивности мироздания. И здесь не играет роли, что именно ставится во главу угла: вульгарный или диалектический материализм или парадоксальные микрофизические процессы. Когда религия сведена к морализму, когда радость бытия сведена к десятку примитивных "удовольствий", за которые еще надо черт знает сколько платить, когда физическая смерть представляется "концом всего", -- стоит ли говорить об иррациональном порыве и сублимации? Потому-то Макс Шелер в двадцатые годы и развил известное положение о "ресублимации" как об одной из главных тенденций века. По мысли Шелера молодое поколение не хочет более, на манер отцов и дедов, растрачивать силы в бесплодных поисках абсолюта: постоянные интеллектуальные спекуляции требуют слишком много жизненной энергии, которую гораздо практичней использовать для улучшения телесных, денежных и прочих конкретных кондиций. Современные люди жаждут наивности, беспечности, спорта, жаждут продлить молодость. Знаменитый философ Шелер, похоже, приветствовал данную тенденцию. Посмотрел бы он сейчас на это молодое и молодящееся стадо, а заодно посмотрел бы, во что превратился спорт и другие здоровые увеселения!
И потом.
Разве сублимация ограничивается интеллектуальными спекуляциями? Разве порыв вперед и ввысь ограничивается прыжками в длину и в высоту? Сублимация не свершается в минуты хорошего настроения и не заканчивается упадком сил. Это даже не экстаз. Это постоянная и динамическая работа души по расширению восприятия и трансформации тела, это познание мира и миров, мучительное освоение небесного альпинизма. И притом это естественный процесс.
Если мужчина боится, избегает или вообще не признает зова сублимации, он, собственно, и не может называться мужчиной, то есть существом с ярко выраженной иррациональной системой ценностей. Даже при седой бороде или эффективно развитых бицепсах он все равно останется ребенком, целиком зависящим от капризов "великой матери". Склоняя дух к решению прагматических задач, истощая душу в честолюбии и сластолюбии, он будет приползать к ее коленям в поисках утешения, ободрения и ласки.
Но "великая мать" отнюдь не патриархальная любящая Ева, плоть от мужской плоти, это зловещее порождение вечной тьмы, близкая родственница первичного, несотворенного хаоса: под именем Афродиты Пандемос она отравляет мужскую кровь сексуальным кошмаром, под именем Кибелы угрожает кастрацией, безумием и влечет к самоубийству. Спросят: какое отношение имеет вся эта мифология к рациональному и атеистическому познанию? Самое прямое. Атеизм -- просто форма негативной теологии, усвоенная некритично или вообще бессознательно. Атеист наивно верит во всемогущество разума как фаллического инструмента, способного проникнуть сколь угодно глубоко в сокровенность "матери-природы". Попеременно то восхищаясь "удивительной гармонией, царящей в природе", то возмущаясь "стихийными, слепыми силами природы", он, подобно избалованному сынку, хочет получить от нее все, ничего не давая взамен. В последнее время он, напуганный экологическими бедствиями и перспективой переселения в недалеком будущем на гостеприимные земли других планет, взывает, правда, к милосердию и гуманизму.
Но "солнце разума" -- только блуждающий болотный огонек, а фаллический инструмент -- только игрушка в хищных руках "великой матери". Нельзя приближаться к порождающему и столь же активно убивающему женскому началу. "Дама Натура" требует дистанции и поклонения. Это хорошо понимали наши патриархальные предки, которые, остерегаясь изобретать автомобиль и атомную бомбу, ставили на дорогах изображение бога Термина и писали на Геркулесовых столбах "non plus ultra".
Резко пробуждается дух в человеке и тягостен этот процесс, -- такова основная теза Эриха Ноймана, своеобразного последователя Юнга, в его "Истории происхождения сознания". Гинекократически ориентированный мир ненавидит эти пробуждения и разными способами старается их убить. То, что в новое время понимается под "духовностью", отличается специфически женскими характеристиками: здесь нужна память, эрудиция, серьезные, глубокие знания, доскональное изучение материала -- словом, все, что можно приобрести в библиотеках, архивах, музеях, где, словно в сундуке у старухи, хранится всякий хлам. Если кто-либо станет бунтовать против подобной духовности, его всегда могут обвинить в легкомыслии, верхоглядстве, дилетантизме, авантюризме -- по сути, в наличии мужских качеств. Отсюда унизительные компромиссы и страх индивида перед гинекократическими законами внешнего мира, который глубинная психология вообще и Эрих Нойман в частности именуют "страхом перед кастрацией". "Тенденция к сопротивлению, -- пишет Эрих Нойман, -- страх перед "великой матерью, страх перед кастрацией -- первые симптомы центроверсии и самоформирования". И далее: "Преодоление страха перед кастрацией -- это первый успех в преодолении господства материи" (Erich Neumann. Ursprunggeschichte des Bewusstseins, Munchen, 1975, s. 83).
Сейчас, в эру гинекократии, подобное представление -- поистине героический акт. Но у "настоящего мужчины" нет иного пути. Прочтем строки Готфрида Бенна из вышеупомянутого эссе: "Из бессмысленных исторических и материальных процессов поднимается новая реальность, сотворенная требованием эйдетической парадигмы, вторая реальность, выработанная действием интеллектуального решения. Обратного пути нет. Моление Иштар, retournons a la grand mere, призывы к царству матери, интронизация Гретхен над Ницше -- все это бесполезно: мы не вернемся к природному состоянию".
Так ли это?
С одной стороны: сладкое, дурманящее познание -- ее вибрации, плавные жесты, эрогенные зоны... сексуальный парадиз.
С другой:
"Афина, рожденная из виска Зевса, синеглазая, в блестящем вооружении, богиня, рожденная без матери. Паллада -- радость битвы и разрушения, голова Медузы на щите, угрюмая ночная птица над головой; она несколько отступает и одним рывком поднимает огромный межевой камень -- против Марса, который держит сторону Трои, Елены... Паллада, всегда в шлеме, неоплодотворенная, бездетная богиня, холодная и одинокая"."
Наталья Мелентьева. "Дом, который построил Джек".
"В паноптикуме действующих персонажей Триер отчетливо акцентирует гендерную проблематику. Умирающим полом у Триера несомненно являются мужчины, доминантным - женщины. Представительницы восходящего мира Кибелы в фильме чудовищны. Назойливая дама с домкратом, жадная до дотаций вдова–пенсионерка, доверчивые, тупые, психически неуравновешенные истерички, беспечная мать, притащившая детей на охоту в компанию малознакомого мужчины с огнестрельным оружием - все эти представительницы Великой матери, жертвы Джека, с одной стороны, одиноки, несчастны, дезориентированы, с другой - эгоистически настаивают на своем, истерически чего-то требуют, пытаясь присвоить, захватить, вампиризировать мужское начало. Как писал Е.Головин, эти механические, отчужденные от самих себя существа не являются источником ни понимания, ни утешения, ни ободрения для мужчины. Они выглядят как зловещие порождения тьмы, химеры примордиального хаоса, отравляя мир своим сексуальным кошмаром и угрожая мужчине унижением и кастрацией. С ними Джек разбирается с особой холодностью. Согласно тому же Головину, «гинекократический мир убивает пробуждение героя, и поэтому дама-натура требует дистанции». Дистанцию Джек выстраивает самую ледяную."
О сетевых играх, виртуальности и сущности современости
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
az118: Такая явная современная (как раз после войны) тяга к гинекократии есть следствие угнетенного в господствовавшем на западе более 3000 лет (после катастрофы Бронзового Века, с Троянской войной и гибелью цивилизаций Ахиявы, Хеттии, Миттани, Шан-Инь) ближневосточном монотеизме женского начала, после ужасов двух мировых войн и революций первой половины прошлого века ставшего основой идеологии неолиберального глобализма, что есть дисгармония наоборот - негатив дисгармонии аврамических культур, причем обе дисгармонии продуцируются интеллигенцией, по своему психологическому складу вообще склонной к бабству - низовому как в авраамизме или верховному как в неолиберализме (месть мужам).
Поскольку женское начало имманентное и сберегающее, а мужское трансцендентное и созидающее, то женщина онтологически выше, а экзистенциально ниже мужчины, ибо мир экзистенции - мир экспансии за предел, завоевания новых земель (жен-душ) небом (мужами-духами).
стало быть, Душа, символизируемая тьмой, водой и землей, ниже Духа, символы которого - свет, огонь и небо, пока идет домостроительство и поддержание мировой гармонии.
Сын-Логос ниже Отца Небесного до Голгофы и выше после
У меня в ленте был молодой-сильный поп-расстрига, года три по пол-дня просиживавший в онлайн "танках", накачивая "уровень", о чем сообщал в своем жж.
Виртуальность стала значимой частью раздувшейся сферы услуг и псевдоуслуг, связывающей гигантские массы плебса, давая с одной стороны ей занятия в эмо-потреблении и средство манипулирования ею трансгуманным мизерным меньшинством с другой.
Но в основе - лишенность человека (т.е. мужчины) в многосвязанной современной цивилизации, ставшей полностью имманентной и женской при падении значимости материнства в условиях второго и третьего демо-переходов (высокий уровень продолжительности жизни и возможность автономного индивидуального существования вне семьи), естественных способов реализации своей трансцендентирующей природы и своего предназначения.
"Поразительное на каждом шагу". Главная положительная героиня - Чжен Сяо, она же Жо Си - абсолютная современная психо-эмоциональная дура, совмещающая выживание с желанием чтобы всем было хорошо, в результате чего всем становится плохо, при этом обладающая очарованием, дающем неявную власть над людьми, т.е. символ современной глобальной гинекократии.
"мифология" феминизма в нивелировании различий между полами,
в размывании и мужественности, и женственности,
ведущей к забвению сущностей мужского и женского.
по сути, это время номинальных феминных мужчин
и номинальных неженственных женщин.
Современная "романтическая любовь", как и все современное, прошедшее от средневековых истоков сквозь жернова Нового времени, модерна и постмодерна, превративших этику служения Госпоже - Герцогине, Королеве или Императрице, - олицетворявшей Богородицу и Природу, сначала в буржуазную вежливость, а затем в погоню за чувственными удовольствиями и комфортом общества взаимного потребления, есть извращенная форма куртуазной рыцарской любви, воспетой трубадурами и миннезингерами Высокого Средневековья XI-XIII вв, отцом которой по праву был герцог Аквитанский Гильом IX - дед знаменитой Элеоноры Аквитанской (XII век) - королевы двух, французского Людовика VII и английского Генриха II, и матери двух английских - Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного (идиота, у которого бароны силой вырвали Хартию Вольностей) - королей.
Как и куртуазная, "романтическая" любовь не нацелена на создание семьи, но лишенная культурного принципа служения высокому, становится банальным цивилизованным скотством.
Романтическое, вообще-то, от Рима и империи и есть героическое, оставшееся без господина. Это уже в 19 веке произошла трансформация романтико-героического, рыцарски-духовного и мужественного (каким был император Николай I) в лирическое, чувственное, интеллигентски-душевное, бабское, давшее русский романс - спутника русских революций. При этом куртуазная любовь не отрицает плотский аспект, но придает ему духовное измерение, как музыка Вагнера. Ибо любовь мужчины и женщины вообще не чувство, но со-стояние и со-бытие двоих, усиливающее всю пару, выраженное в чувстве, в т.ч. эстетическом.
О единстве мужского и женского - пол, гендер и вера
верущие склонны постоянно путать пол и гендер.
гендер - онто-экзистенциальная роль, а не биология тела в размножении существ данного вида.
женское начало (гендер) душевное, т.е. испускающе-рождающее и воспринимающе-хранящее, и соотв. Природе и Бытию, т.е. Сущности (потенциал).
мужское начало (гендер) духовное, т.е. исходяще-зачинающее и проницающе-созидающее, представляет Ум и Существование, т.е. Сущее, рожденное или изведенное из себя Сущностью (актуал)
и в женском начале есть мужское, и в мужском - женское, однако так, что мужское остается мужским, а женское - женским.
в даосизме Инь и Ян не женщина и мужчина, но женский и мужской гендеры (символ Дао)
и в политеизме тоже нет мужчин и женщин, но есть боги и богини, представляющие варианты мужских и женских гендеров
Код бытия в женщине...
код сущего в мужчине.
и бытие есть тождество жизни и смерти, нарушаемое мужчиной,
рожденного женщиной чтобы уйти от нее за горизонт, встать на границе.
и однажды вернуться :)
это путь и истина сущего
Гедонизм означает перенос высшей ценности с Бога и рода на индивида,
а последний имеет смысл в контексте надиндивидуальном, поскольку человек
изначально существо родовое, у которого восприимчивость к указаниям старших
заложена в генотипе как врожденная предрасположенность к обучению у старших
и подчинению им.
Акцентуация образа "Раб Божий" - это колоссальная ошибка постаппостольского христианства, которой в Новом Завете нет, ибо раб не образ и подобие Отца Небесного и всей Прсв.Троицы, т.е. не дитя Божье и мл.брат Бога-Сына, обязанное служить Родителям и старшему Брату, а говорящая вещь, а вещь не имеет обязанностей и соотв. им прав, она выполняет свое предназначение механически и не член общины, а предмет пользования, что и было основой культуры Вост.Средиземноморья классической и поздней античности, наложившей сей рабский отпечаток на последующую христианскую психологию, однако допустимо патриархальное, семейное рабство, при котором дети до своего совершеннолетия, подтверждаемого испытанием, - рабы родителей, но имеющие обязанности в семье и некоторые минимальные права, на основе которых они формируются для взрослой жизни и служения государю и Небу. Превращение ребенка сначала в чувственную милую куколку-амурчика, а затем в объект поклонения и субъекта произошло в начале Нового времени - в эпохи барокко и рококо, развившие родившийся в предшествующие эпохи Возрождения и Реформации культ индивидуального субъекта - якобы высшей ценности и носителя якобы природных прав.
Т.о., на Западе античное системное, не семейное, рабство сначала породило христианского "Раба Божьего", который в конце концов восстал и, провозгласив себя высшей ценностью, стал субъектом всяческих прав и свобод (мораль греха и свободы), а на Востоке до вторжения туда сего субъекта-монстра идеалом был образ "Благородного мужа" - слуги Небу, Государю и Отечеству (этика стыда и долга).
"В логосе Диониса пара мужчины и женщины организуется еще более странно. Мужчина и женщина являются не различными, но и не тождественными. Возникает, если говорить словами новой антропологии и каннибальской метафизики Вивейруш де Кастру, модель доминации альянса над филиацией. Важны не столько мужчина и женщина как архетипы, но взаимодействие, то, что находится между ними. Это создает идеал определенного андрогината, который первичен по отношению к полам.
Дионисийское представление о мужчине и женщине – это следствие андрогината. Андрогинат представляет собой полюс: это не искусственное сложение мужского и женского – наоборот, прорыв к тому, что является общим для мужского и женского.
Архетипы мужского и женского в логосе Кибелы представляют собой полную доминацию Великой Матери, которая рассматривает мужчину как сына, оплодотворителя и жертву. То есть, она порождает мужчину партеногенетически, отсюда и инфантилизм современных мужчин. Они стали более инфантильными, поскольку в рамках доминации нового матриархата все больше берут на себя роль детей, сыновей. Далее они служат для оплодотворения – отсюда расширение эротических контактов для женщины, которую аполлонический патриархат сдерживал. Возникает представление о том, что мужчина является оплодотворителем, поэтому их может быть не один, а много. Отсюда – релятивизация брака (а брак – это патриархальный институт, как мы знаем).
И, наконец, происходит уничтожение мужчины и его кастрация как финал материнских мистерий, оскопление. Поэтому современные мужчины – это одновременно скопец, оплодотворитель и младенец, этот приблизительный архетип сейчас доминирует. Причем важно, что эти функции не являются строго различными – они вытекают из логики логоса Кибелы.
Соответственно, иногда этот архетип вырастает вплоть до образа Титана – метафизического карлика. Мужское как автономное сокращается, даже по отношению к дионисийскому проблематичному мужскому началу.
Доминация женского архетипа выхолащивает автономное содержание мужчин, но женщина от этого не становится счастливее. Женщина от этого становится могущественнее. Чем более она могущественна, тем более иллюзорно существование противоположного пола, и тем больше тоски в невозможности обрести контакты с тем, чего не существует.
Потому что неба нет, порождается не мужчина, а его симулякр, воплощенный в сыне, оплодотворителе и, в конечном счете, в убиенном скопце. Это отчаяние, последний жест: она сама создает Другого, потом понимает, что это всего лишь ее галлюцинация, и своей огромной лапой его уничтожает. От этого тоски еще больше.
Архетип мужчины сдвигается на наших глазах - если только я не описываю уже то, что произошло. Иногда возникает ощущение, что функции мужчины в современном обществе уже давно перешли в режим логоса Кибелы, но просто по инерции мы этого не замечаем в полной мере.
- Когда женщина своей лапищей уничтожает мужчину – что дальше? Она просто пребывает в своей тоске? Не захочет ли она просто себя уничтожить от одиночества?
- Нет-нет, она не может себя уничтожить – она вечно порождает новое существо, которое является остатком прежнего мужчины. Ее тоска становится все более и более плотной, и потом превращается в сына. В метафизике партеногенеза Другой создан из тоски Этого по невозможности достижения Другого.
Нина Ищенко. Фем!античность
Кольм Тойбин. "Дом имен"
"Автор взялся за известнейший сюжет, который кто только не разрабатывал. Месть Ореста своей матери Клитемнестре, убившей мужа Агамемнона, отца Ореста, за то, что тот принес в жертву их дочь Ифигению ради попутного ветра для кораблей, идущих под Трою, представляет собой предмет "Орестеи" Эсхила, грандиозного произведения греческой культуры. В Новое время об этом в драматической форме писал сам Расин, а состязаться с ним в создании живых характеров на античном материале - дело нелегкое. Так что контекст бытования сюжета задает повышенные ожидания, которые закономерно не оправдались.
Тойбин пишет психологический роман, в котором меняются рассказчики, разворачивается даже некоторая интрига, но к образцам он не приближается даже близко. Попытка подражать античной всеохватности вылилась в педалирование кровожадности и жестокости, уровень осмысления человеческой жизни снижен - божественного плана в романе нет совсем, и конфликт, как принято в современной литературе, перенесен полностью внутрь человеческой души, без какого-либо высшего измерения - справедливости, судьбы, воздаяния. Ничего этого в книге нет.
Зато в книге есть современный феминистический подход, который так заметен на фоне античного сюжета, как нам заметны парики и брыжи на античных героях в операх XVII века. Мы теперь поражаемся, что люди эпохи классицизма могли думать, будто пишут в античном духе, когда заставляли Ореста носить чулки и говорить "Милостивый государь!". Тот же дух времени, только уже нашего времени, веет в романе Тойбина.
Двигателем и пружиной всего действия в романе оказываются женщины - Клитемнестра и Электра. Мужчины рядом с ними - невыразительные существа без собственной воли и целей. Орест низведен до положения тупого исполнителя плана мести, разработанного и подготовленного Электрой. После убийства матери, которое у Эсхила потрясает небо и землю, срывает с Олимпа богов и заставляет весь мир вращаться вокруг Ореста, персонаж Тойбина только сильнее погружается в ту изоляцию, в которой он существовал всю книгу. Он практически целыми днями ни с кем не разговаривает, потому что у него нет ни друзей, ни доверенных слуг, ни просто слуг. Это не царевич, глава царства после смерти отца, это тень Электры, живущая не то что прошлым, а какими-то фантазиями. Единственная возможность для Ореста приобщиться к жизни - это роды его жены в финальной сцене романа, то есть снова ценность его жизни конструируется женщиной и зависит от женщины.
Душераздирающее зрелище, как говорил ослик Иа. Другими словами, очень современная книга, на которую не стоит тратить время."
Евгений Головин - Зачем мужчина
"Постепенно в буржуазном сословии андрократия сменилась гинекократией, или господством женщин. Эти понятия требуют комментария. Их нельзя путать с патриархатом и матриархатом - переменными успехами вечной борьбы неба и земли, богов и богинь. Победа Аполлона над Тифоном, Диониса над амазонками определила патриархат, взятие Трои - матриархат. Сражения человеческие - Троя, Фермопилы, Карфаген - только отражение на земном уровне великих божественных битв. В древности, в живой жизни вселенского целого люди были детьми неба-отца и матери-земли. Но когда "умер великий Пан", объединились они в "человечество" - конгломерат агрессивной безотцовщины - и создали мир антропоцентрический и антиприродный.
Поэтому имеет смысл говорить о сугубо человеческой борьбе полов, вернее, о вялом, бурном, но всегда кратковременном мужском сопротивлении. Андрократический афоризм Ницше "мужчина рожден для войны, женщина - для отдыха воина" звучит вызывающе и оскорбительно для современной женщины. Идентификация мужчины и воина вообще нелепа в буржуазном обществе. В перспективах гуманности, мира и благоденствия предпочтителен лавочник, портной, извозчик, точнее, бизнесмен, дизайнер, драйвер.
Главный атрибут предоставленной самой себе материи - privatio, лишенность. Лишенная небесных сперматических эйдосов материя не может удовлетвориться собственными фаллическими компонентами. Подобная материя вечно голодна, вечно стремится к захвату и пожиранию. Отсюда главный экзистенциал: иметь, снова иметь, еще раз иметь. Хорошо что-либо иметь - облако, мечту, красивый пейзаж за окном, но гораздо лучше иметь нечто наглядное, осязаемое, весомое, стабильное. Отсюда женская ориентация буржуазной эпохи, поскольку природа женщины тяготеет к собственности и стабильности. Александр Дугин часто задает вопрос "wozu?" - реминисценция Гельдерлина и Хайдеггера "зачем поэт?". Вполне в духе его книги спросить: "Wozu ein Mann?" - "Зачем мужчина?". Поскольку автор "Русской вещи" написал об этом несколько драстических пассажей, добавим еще кое-что.
Обиходное выражение "мужчины вымерли как мамонты" вполне справедливо, ибо мамонты в нашем воображении великолепны, сильны и способны переносить самые суровые лишения. Разумеется, и сейчас найдутся подобные особи мужского пола - спортсмены, секретные агенты, путешественники, только сие как-то мелковато и совсем не отвечает мечте. За последние лет тридцать благородный, красивый, мужественный герой исчез даже с киноэкрана.
Мужчина потерял raison d"etre как существо автономное. Он - "сооткрыватель дверей рождения", специалист и солдат. Однако военная служба сейчас - либо тяжелая и досадная потеря времени, либо "профессия". Нелепо рассуждать о военном призвании, когда дворянство - ныне сословие чисто номинальное - по сути растворилось в буржуазии. Это началось после Французской революции, но вот что любопытно: еще в середине восемнадцатого века в колоде игральных карт "кавалера" заменил "туз". Тогда, как и сейчас, слово употреблялось в значении "успешный финансист", "денежный мешок".
Евгений Головин - Эра гинекократии
"Очень много книг написано в нашем веке о специфике женского мировоззрения, о женской психологии и женской эротике. Очень мало о мужчинах. И эти немногочисленные работы оставляют впечатление весьма неутешительное. Две из них, созданные известными социологами, особенно мрачны: Поль Дюваль "Мужчины. Вымирающий пол", Дэвид Ризман "Миф о мужчине в Америке". Разноликая мужская толпа не внушает оптимизма. При созерцании мужской толпы становится совсем грустно: "он", "оно", "они"... в неброских своих костюмах, в дежурных, ужасающе повязанных галстуках... их стереотипные телодвижения и жесты подчинены неумолимой стратегии стерильного кошмара. Они спешат "по делам". По каким, собственно, делам? Добывать деньги для своих самок и маленьких, но подрастающих вампиров.
Они трусливы и потому любят сбиваться в стаи. Трусость,если пренебречь высокопарными глупостями на эту тему, есть просто центростремительная тенденция, стремление к безопасному и стабильному центру. Мужчины боятся собственных мыслей, бандитов, начальников, "общественного мнения", деньгососущих и деньгодающих пауков. Но пуще всего они боятся женщин. "Она" идет разноцветная и хорошо централизованная, ее грудь соблазнительно вибрирует... и томительные глаза следят ее изгибы, и плоть мучительно восстает. Ее холодность -- какое несчастье, ее эротическое милосердие -- какое блаженство! "Она" -- притягательно сформированная материя в этом материальном мире, где мы живем только один раз, "она" -- идея, кумир, ее эмерджентные прелести кричат с плакатов, журнальных обложек и экранов. "Она" -- конкретная ценность. Красивое женское тело стоит дорого, пожалуй, подешевле "обнаженной махи" Гойи, но все же за него надо платить. Проститутка требует почасовой оплаты, любовница или жена требуют, понятно, много больше. Sex for support -- таков лозунг американского брака. Золотым ключом надо открывать двери сексуального парадиза. Мужское тело, неквалифицированное и ненакачанное, не стоит ничего.
Реальность буржуазной цивилизации.
Даже если нас обвинят в сгущении красок, положение все равно остается безрадостным. Равноправие, эмансипация, феминизм -- симптомы нарастающего женского господства, так как "равенство полов" только очередной демагогический фантом. Мужчина и женщина в силу резкой разности ориентаций пребывают в постоянной скрытой или явной борьбе, и характер общественно-исторического цикла зависит от доминации того или иного пола. Мужчине изначально свойственна центробежность, движение слева направо, вперед, снизу вверх. У женщины все наоборот. Импульс "чисто-мужской" -- отдать и отстранить, "чисто-женский" -- забрать и сохранить. Разумеется, эти импульсы весьма схематичны, ибо каждое существо андрогинно в той или иной мере, однако, совершенно ясно, что от упорядоченности и гармонии их проявлений зависит благополучие индивида в частности и общества в целом. но подобная гармония невозможна без активной иррациональности оси бытия, интуитивной убежденности в системе собственных ценностей и безотчетной уверенности в целесообразности своего пути. Иначе центробежная энергия либо разорвет человека, либо вынудит его искать во внешнем мире какой-то центр и точку приложения сил. Но это ведет к разрушению индивидуальности и полной бесконтрольности собственного мужского начала. Эротическая энергия вместо того, чтобы активизировать и темперировать тело, как это должно происходить в нормальном организме, принимается диктовать телу собственные жизненные условия.
Андрогинность существа вызвана женским присутствием в мужской психосоматической структуре. "Скрытая женщина" отражается на душевном и духовном уровне сдерживающим регулятивным принципом или звездным идеалом "внутреннего неба". Мужчина должен быть верен этой "прекрасной даме", любовная авантюра есть поиск ее земного подобия. В противном случае он совершает кардинальную, экзистенциальную измену.
Но о чем мы говорим?
О любви.
Большинство современных мужчин сочтут все это романтической чепухой, уместной разве только в рассуждениях о трубадурах и рыцарях. Послушайте, скажут нам, все мы -- женщины и мужчины -- живем в жестоком, технизированном мире в условиях борьбы и конкуренции. Все мы в равной мере зависим от этих беспощадных реалий, и в таком смысле можно говорить о равенстве полов. Что касается сексуальной зависимости, знаете, во все времена существовали развратники и эротоманы. Да, женщины играют сейчас куда более значительную роль, но это еще не дает повода рассуждать о каком-то "матриархате".
Действительно, нельзя рассуждать о современном "матриархате" в точном понимании слова. По Бахофену, матриархат -- понятие скорее юридическое, связанное с "материнским правом". Но вполне можно поразмыслить о гинекократии, о господстве женщины, обусловленном преимущественно женской ориентацией нового времени. Вот определение Бахофена: "Гинекократическое бытие это упорядоченный натурализм, превалирование вещественного, преимущественность физического развития" (J.J. Bachofen. Mutterrecht, 1926, s. 118). Никто не станет отрицать успехов нового времени в данном плане. За последние два века в человеческой психологии свершился радикальный сдвиг. Изначально мужской натуре антипатичны такие экзистенциалы, как "собственность" и время в смысле "длительности". Центробежный, взрывной характер фаллицизма требует мгновений и "секунд", которые вне "длительности", которые не складываются в "длительность". Идеальное назначение мужчины -- идти вперед, преодолевать земную тягость, искать и завоевывать новые горизонты бытия, пренебрегая жизнью, если под жизнью разумеют равномерное, многолетнее, рутинное существование. Мужские ценности -- бескорыстие, доброта, честь, небесная трактовка красоты. С этой точки зрения, "Лорд Джим" Джозефа Конрада -- чуть ли не последний европейский роман о "настоящем мужчине". Джим, простой матрос, у которого единожды задета честь, не может себе такого ни простить, ни пережить. Потому-то автор и дал ему титул, поскольку честь -- дворянская привилегия и ценность. Праведник и странствующий рыцарь -- вот настоящие мужчины.
Могут возразить: если все примутся донкихотствовать или проповедовать птицам -- во что тогда превратится человеческое сообщество? На этот вопрос трудно ответить, зато легко заметить, во что сие сообщество превратилось бы без св. Франциска и Дон Кихота. Дон Кихот необходим обществу гораздо более, нежели дюжина автомобильных концернов.
Буржуазная цивилизация -- полуцивилизация, нонсенс. Для создания цивилизации требуются совместные усилия четырех сословий.
Мы говорим: централизация, центробежность. Однако понятие "центр" определить весьма нелегко. Центр может быть статичным и блуждающим, проявленным и непроявленным, его можно любить и ненавидеть, о нем можно знать, или догадываться, или предчувствовать тончайшей и обманчивой антенной интуиции. Можно прожить жизнь без малейшего представления о центре собственного бытия. Это парадоксальный неподвижный мобиль Аристотеля. В центре совпадают центробежные и центростремительные силы. Когда одна из них гасит другую -- система либо взрывается либо застывает в ледяной смерти. Очевидно: непознаваемость центра гарантирует его центральность, так как воспринятый и объяснимый центр всегда рискует переместиться к периферии. Отсюда вывод: постоянный центр нельзя познать, в него следует верить. Потому-то Бог, честь, благо, красота и являются постоянными центрами. Это главное условие направленной, радиальной мужской активности.
В первых двух сословиях -- жреческом и дворянском --понятая таким образом мужская активность доминирует над женской. И только при нормальной, то есть высокой, позиции этих сословий создается цивилизация, патриархальная, во всяком случае. Буржуа, признавая номинально идеальные ценности, отдает предпочтение добродетелям более практичным: честь заменяется честностью, справедливость -- порядочностью, доблесть -- разумным риском. У буржуа центробежная энергия подчинена центростремительной, и центр уже не находится в сфере его индивидуальности, центр надо утверждать где-то во внешнем мире и становиться его сателлитом. Тенденция "отдать и отстранить" возможна здесь как тактический маневр тенденции "забрать, сохранить, приобрести, умножить".
После буржуазной французской революции и образования северо -американских штатов наступил окончательный крах патриархальной цивилизации. Вандейское восстание было, вероятно, последней вспышкой сакрального огня. В девятнадцатом веке мужское начало рассеялось в материально ориентированном мире, давая о себе знать в дендизме, в художественных направлениях, в независимой философской мысли, в авантюрах исследователей неведомых стран. Но его представители, разумеется, не могли остановить позитивистского прогресса. Общество любило выражать локальное восхищение их книгами, картинами и высокими деяниями, но в целом относилось к ним очень и очень подозрительно. Макс и Фрейд много сделали для победы материалистической гинекократии. Один объявил стремление к экономическому благосостоянию главной движущей силой истории, другой выразил глобальное сомнение в психическом здоровье людей, чьи духовные интересы не служат "общественному благу". Носители подлинного мужского начала постепенно превратились в "лишних людей" наподобие некоторых героев русской литературы. "Wozu ein Dichter?" (Зачем поэт?) -- иронически спросил Гельдерлин еще начале прошлого века. Действительно, зачем нужны в прагматическом обществе прожектеры, изобретатели миражей, опасных доктрин и прочие мастера беспокойного присутствия? Готфрид Бенн точно отразил ситуацию в замечательном эссе "Паллада": "... представители умирающего пола, пригодные лишь в качестве сооткрывателей дверей рождения... Они пытаются завоевать автономию своими системами, негативными или противоречивыми иллюзиями -- все эти ламы, будды, божественные короли, святые и спасители, которые в реальности не спасли никого и ничего -- все эти трагические, одинокие мужчины, чуждые вещественности, глухие к тайному зову матери-земли, угрюмые путники... В социально высоко организованных государствах, в государствах жесткокрылых, где все нормально заканчивается спариванием, их ненавидят и терпят только до поры до времени".
Государства инсектов, сообщества пчел и термитов превосходно организованы для существ, "живущих один раз". Западная цивилизация вполне успешно движется к подобному идеальному порядку и в этом плане являет собой довольно редкий эпизод в истории. Трудно найти в обозримом прошлом человеческую формацию, утвержденную на основах атеизма и сугубо материальной конструктивности мироздания. И здесь не играет роли, что именно ставится во главу угла: вульгарный или диалектический материализм или парадоксальные микрофизические процессы. Когда религия сведена к морализму, когда радость бытия сведена к десятку примитивных "удовольствий", за которые еще надо черт знает сколько платить, когда физическая смерть представляется "концом всего", -- стоит ли говорить об иррациональном порыве и сублимации? Потому-то Макс Шелер в двадцатые годы и развил известное положение о "ресублимации" как об одной из главных тенденций века. По мысли Шелера молодое поколение не хочет более, на манер отцов и дедов, растрачивать силы в бесплодных поисках абсолюта: постоянные интеллектуальные спекуляции требуют слишком много жизненной энергии, которую гораздо практичней использовать для улучшения телесных, денежных и прочих конкретных кондиций. Современные люди жаждут наивности, беспечности, спорта, жаждут продлить молодость. Знаменитый философ Шелер, похоже, приветствовал данную тенденцию. Посмотрел бы он сейчас на это молодое и молодящееся стадо, а заодно посмотрел бы, во что превратился спорт и другие здоровые увеселения!
И потом.
Разве сублимация ограничивается интеллектуальными спекуляциями? Разве порыв вперед и ввысь ограничивается прыжками в длину и в высоту? Сублимация не свершается в минуты хорошего настроения и не заканчивается упадком сил. Это даже не экстаз. Это постоянная и динамическая работа души по расширению восприятия и трансформации тела, это познание мира и миров, мучительное освоение небесного альпинизма. И притом это естественный процесс.
Если мужчина боится, избегает или вообще не признает зова сублимации, он, собственно, и не может называться мужчиной, то есть существом с ярко выраженной иррациональной системой ценностей. Даже при седой бороде или эффективно развитых бицепсах он все равно останется ребенком, целиком зависящим от капризов "великой матери". Склоняя дух к решению прагматических задач, истощая душу в честолюбии и сластолюбии, он будет приползать к ее коленям в поисках утешения, ободрения и ласки.
Но "великая мать" отнюдь не патриархальная любящая Ева, плоть от мужской плоти, это зловещее порождение вечной тьмы, близкая родственница первичного, несотворенного хаоса: под именем Афродиты Пандемос она отравляет мужскую кровь сексуальным кошмаром, под именем Кибелы угрожает кастрацией, безумием и влечет к самоубийству. Спросят: какое отношение имеет вся эта мифология к рациональному и атеистическому познанию? Самое прямое. Атеизм -- просто форма негативной теологии, усвоенная некритично или вообще бессознательно. Атеист наивно верит во всемогущество разума как фаллического инструмента, способного проникнуть сколь угодно глубоко в сокровенность "матери-природы". Попеременно то восхищаясь "удивительной гармонией, царящей в природе", то возмущаясь "стихийными, слепыми силами природы", он, подобно избалованному сынку, хочет получить от нее все, ничего не давая взамен. В последнее время он, напуганный экологическими бедствиями и перспективой переселения в недалеком будущем на гостеприимные земли других планет, взывает, правда, к милосердию и гуманизму.
Но "солнце разума" -- только блуждающий болотный огонек, а фаллический инструмент -- только игрушка в хищных руках "великой матери". Нельзя приближаться к порождающему и столь же активно убивающему женскому началу. "Дама Натура" требует дистанции и поклонения. Это хорошо понимали наши патриархальные предки, которые, остерегаясь изобретать автомобиль и атомную бомбу, ставили на дорогах изображение бога Термина и писали на Геркулесовых столбах "non plus ultra".
Резко пробуждается дух в человеке и тягостен этот процесс, -- такова основная теза Эриха Ноймана, своеобразного последователя Юнга, в его "Истории происхождения сознания". Гинекократически ориентированный мир ненавидит эти пробуждения и разными способами старается их убить. То, что в новое время понимается под "духовностью", отличается специфически женскими характеристиками: здесь нужна память, эрудиция, серьезные, глубокие знания, доскональное изучение материала -- словом, все, что можно приобрести в библиотеках, архивах, музеях, где, словно в сундуке у старухи, хранится всякий хлам. Если кто-либо станет бунтовать против подобной духовности, его всегда могут обвинить в легкомыслии, верхоглядстве, дилетантизме, авантюризме -- по сути, в наличии мужских качеств. Отсюда унизительные компромиссы и страх индивида перед гинекократическими законами внешнего мира, который глубинная психология вообще и Эрих Нойман в частности именуют "страхом перед кастрацией". "Тенденция к сопротивлению, -- пишет Эрих Нойман, -- страх перед "великой матерью, страх перед кастрацией -- первые симптомы центроверсии и самоформирования". И далее: "Преодоление страха перед кастрацией -- это первый успех в преодолении господства материи" (Erich Neumann. Ursprunggeschichte des Bewusstseins, Munchen, 1975, s. 83).
Сейчас, в эру гинекократии, подобное представление -- поистине героический акт. Но у "настоящего мужчины" нет иного пути. Прочтем строки Готфрида Бенна из вышеупомянутого эссе: "Из бессмысленных исторических и материальных процессов поднимается новая реальность, сотворенная требованием эйдетической парадигмы, вторая реальность, выработанная действием интеллектуального решения. Обратного пути нет. Моление Иштар, retournons a la grand mere, призывы к царству матери, интронизация Гретхен над Ницше -- все это бесполезно: мы не вернемся к природному состоянию".
Так ли это?
С одной стороны: сладкое, дурманящее познание -- ее вибрации, плавные жесты, эрогенные зоны... сексуальный парадиз.
С другой:
"Афина, рожденная из виска Зевса, синеглазая, в блестящем вооружении, богиня, рожденная без матери. Паллада -- радость битвы и разрушения, голова Медузы на щите, угрюмая ночная птица над головой; она несколько отступает и одним рывком поднимает огромный межевой камень -- против Марса, который держит сторону Трои, Елены... Паллада, всегда в шлеме, неоплодотворенная, бездетная богиня, холодная и одинокая"."
Наталья Мелентьева. "Дом, который построил Джек".
"В паноптикуме действующих персонажей Триер отчетливо акцентирует гендерную проблематику. Умирающим полом у Триера несомненно являются мужчины, доминантным - женщины. Представительницы восходящего мира Кибелы в фильме чудовищны. Назойливая дама с домкратом, жадная до дотаций вдова–пенсионерка, доверчивые, тупые, психически неуравновешенные истерички, беспечная мать, притащившая детей на охоту в компанию малознакомого мужчины с огнестрельным оружием - все эти представительницы Великой матери, жертвы Джека, с одной стороны, одиноки, несчастны, дезориентированы, с другой - эгоистически настаивают на своем, истерически чего-то требуют, пытаясь присвоить, захватить, вампиризировать мужское начало. Как писал Е.Головин, эти механические, отчужденные от самих себя существа не являются источником ни понимания, ни утешения, ни ободрения для мужчины. Они выглядят как зловещие порождения тьмы, химеры примордиального хаоса, отравляя мир своим сексуальным кошмаром и угрожая мужчине унижением и кастрацией. С ними Джек разбирается с особой холодностью. Согласно тому же Головину, «гинекократический мир убивает пробуждение героя, и поэтому дама-натура требует дистанции». Дистанцию Джек выстраивает самую ледяную."
О сетевых играх, виртуальности и сущности современости
az118: Такая явная современная (как раз после войны) тяга к гинекократии есть следствие угнетенного в господствовавшем на западе более 3000 лет (после катастрофы Бронзового Века, с Троянской войной и гибелью цивилизаций Ахиявы, Хеттии, Миттани, Шан-Инь) ближневосточном монотеизме женского начала, после ужасов двух мировых войн и революций первой половины прошлого века ставшего основой идеологии неолиберального глобализма, что есть дисгармония наоборот - негатив дисгармонии аврамических культур, причем обе дисгармонии продуцируются интеллигенцией, по своему психологическому складу вообще склонной к бабству - низовому как в авраамизме или верховному как в неолиберализме (месть мужам).Поскольку женское начало имманентное и сберегающее, а мужское трансцендентное и созидающее, то женщина онтологически выше, а экзистенциально ниже мужчины, ибо мир экзистенции - мир экспансии за предел, завоевания новых земель (жен-душ) небом (мужами-духами).
стало быть, Душа, символизируемая тьмой, водой и землей, ниже Духа, символы которого - свет, огонь и небо, пока идет домостроительство и поддержание мировой гармонии.
Сын-Логос ниже Отца Небесного до Голгофы и выше после
У меня в ленте был молодой-сильный поп-расстрига, года три по пол-дня просиживавший в онлайн "танках", накачивая "уровень", о чем сообщал в своем жж.
Виртуальность стала значимой частью раздувшейся сферы услуг и псевдоуслуг, связывающей гигантские массы плебса, давая с одной стороны ей занятия в эмо-потреблении и средство манипулирования ею трансгуманным мизерным меньшинством с другой.
Но в основе - лишенность человека (т.е. мужчины) в многосвязанной современной цивилизации, ставшей полностью имманентной и женской при падении значимости материнства в условиях второго и третьего демо-переходов (высокий уровень продолжительности жизни и возможность автономного индивидуального существования вне семьи), естественных способов реализации своей трансцендентирующей природы и своего предназначения.
"Поразительное на каждом шагу". Главная положительная героиня - Чжен Сяо, она же Жо Си - абсолютная современная психо-эмоциональная дура, совмещающая выживание с желанием чтобы всем было хорошо, в результате чего всем становится плохо, при этом обладающая очарованием, дающем неявную власть над людьми, т.е. символ современной глобальной гинекократии.
"мифология" феминизма в нивелировании различий между полами,
в размывании и мужественности, и женственности,
ведущей к забвению сущностей мужского и женского.
по сути, это время номинальных феминных мужчин
и номинальных неженственных женщин.
Современная "романтическая любовь", как и все современное, прошедшее от средневековых истоков сквозь жернова Нового времени, модерна и постмодерна, превративших этику служения Госпоже - Герцогине, Королеве или Императрице, - олицетворявшей Богородицу и Природу, сначала в буржуазную вежливость, а затем в погоню за чувственными удовольствиями и комфортом общества взаимного потребления, есть извращенная форма куртуазной рыцарской любви, воспетой трубадурами и миннезингерами Высокого Средневековья XI-XIII вв, отцом которой по праву был герцог Аквитанский Гильом IX - дед знаменитой Элеоноры Аквитанской (XII век) - королевы двух, французского Людовика VII и английского Генриха II, и матери двух английских - Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного (идиота, у которого бароны силой вырвали Хартию Вольностей) - королей.
Как и куртуазная, "романтическая" любовь не нацелена на создание семьи, но лишенная культурного принципа служения высокому, становится банальным цивилизованным скотством.
Романтическое, вообще-то, от Рима и империи и есть героическое, оставшееся без господина. Это уже в 19 веке произошла трансформация романтико-героического, рыцарски-духовного и мужественного (каким был император Николай I) в лирическое, чувственное, интеллигентски-душевное, бабское, давшее русский романс - спутника русских революций. При этом куртуазная любовь не отрицает плотский аспект, но придает ему духовное измерение, как музыка Вагнера. Ибо любовь мужчины и женщины вообще не чувство, но со-стояние и со-бытие двоих, усиливающее всю пару, выраженное в чувстве, в т.ч. эстетическом.
О единстве мужского и женского - пол, гендер и вера
верущие склонны постоянно путать пол и гендер.
гендер - онто-экзистенциальная роль, а не биология тела в размножении существ данного вида.
женское начало (гендер) душевное, т.е. испускающе-рождающее и воспринимающе-хранящее, и соотв. Природе и Бытию, т.е. Сущности (потенциал).
мужское начало (гендер) духовное, т.е. исходяще-зачинающее и проницающе-созидающее, представляет Ум и Существование, т.е. Сущее, рожденное или изведенное из себя Сущностью (актуал)
и в женском начале есть мужское, и в мужском - женское, однако так, что мужское остается мужским, а женское - женским.
в даосизме Инь и Ян не женщина и мужчина, но женский и мужской гендеры (символ Дао)
и в политеизме тоже нет мужчин и женщин, но есть боги и богини, представляющие варианты мужских и женских гендеров
Код бытия в женщине...
код сущего в мужчине.
и бытие есть тождество жизни и смерти, нарушаемое мужчиной,
рожденного женщиной чтобы уйти от нее за горизонт, встать на границе.
и однажды вернуться :)
это путь и истина сущего
Гедонизм означает перенос высшей ценности с Бога и рода на индивида,
а последний имеет смысл в контексте надиндивидуальном, поскольку человек
изначально существо родовое, у которого восприимчивость к указаниям старших
заложена в генотипе как врожденная предрасположенность к обучению у старших
и подчинению им.
Акцентуация образа "Раб Божий" - это колоссальная ошибка постаппостольского христианства, которой в Новом Завете нет, ибо раб не образ и подобие Отца Небесного и всей Прсв.Троицы, т.е. не дитя Божье и мл.брат Бога-Сына, обязанное служить Родителям и старшему Брату, а говорящая вещь, а вещь не имеет обязанностей и соотв. им прав, она выполняет свое предназначение механически и не член общины, а предмет пользования, что и было основой культуры Вост.Средиземноморья классической и поздней античности, наложившей сей рабский отпечаток на последующую христианскую психологию, однако допустимо патриархальное, семейное рабство, при котором дети до своего совершеннолетия, подтверждаемого испытанием, - рабы родителей, но имеющие обязанности в семье и некоторые минимальные права, на основе которых они формируются для взрослой жизни и служения государю и Небу. Превращение ребенка сначала в чувственную милую куколку-амурчика, а затем в объект поклонения и субъекта произошло в начале Нового времени - в эпохи барокко и рококо, развившие родившийся в предшествующие эпохи Возрождения и Реформации культ индивидуального субъекта - якобы высшей ценности и носителя якобы природных прав.
Т.о., на Западе античное системное, не семейное, рабство сначала породило христианского "Раба Божьего", который в конце концов восстал и, провозгласив себя высшей ценностью, стал субъектом всяческих прав и свобод (мораль греха и свободы), а на Востоке до вторжения туда сего субъекта-монстра идеалом был образ "Благородного мужа" - слуги Небу, Государю и Отечеству (этика стыда и долга).
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-01-12 01:15 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Литература (https://www.livejournal.com/category/literatura?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Психология (https://www.livejournal.com/category/psihologiya?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team