Андрей Игнатьев. Интересные заметки 8
Apr. 28th, 2019 05:00 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxПриснопамятная старшему поколению Эллочка-людоедка из романа Ильфа-и-Петрова "12 стульев" вовсе не забавная дура, не мошенница (хотя вполне могла бы ею быть) и не пример так называемого раздвоения личности (шизофрении, попросту говоря), это достаточно злая пародия на предреволюционного "нового человека", героев Чернышевского, например, живущих одновременно и в мрачном настоящем, и в чаемом светлом будущем, хуже того - совмещающих обе эти реальности на практике, отсюда уже кошка или кролик, преображаемые в шанхайского барса.
Давид Бурлюк: "Каждый молод, молод, молод, в животе чертовский голод, всё, что встретим на пути, может в пищу нам идти", Эллочка как раз такая.
В неё влюблялись все мужчины и она ими крутила, как хотела. Это ироничное прозвище.
Искусство, как и религия, дериватом которой оно является - диспозитив транзита, а не воспроизводства системы.
Словом "кЕнозис", очевидно, можно обозначить любую практику, которая предполагает расщепление предмета желаний на "экзистенцию" актуального перформативного контекста и "трансценденцию" его виртуальной альтернативы, то есть, "иного мира", комплементарного действующему социальному порядку ("лицо" и "маску" у Фанона, "симптом" и "фантазм" у Лакана), по Б.Андерсону, например, формирование нации начинается с действий именно такого рода
простейшая и даже массовая форма так понимаемого кенозиса, конечно, искусство, оттого именно литераторы, музыканты и живописцы стоят у истоков любого социального проекта, предполагающего транзит.
Собственно, к расщеплению предмета желаний на "экзистенцию" и "трансценденцию" приводит блокированный транзит (об этом довольно много в моей книге "Структуры Лабиринта"), а искусство, как и другие формы кенозиса (потребление психоактивных веществ, эмиграция), как и религия, дериватами которой они являются, обеспечивает рационализацию этих специфических структур опыта, их трансформацию в социальный институт, интеграцию в повседневность и прочее такое.
Экстремальная форма кенозиса, конечно, шизофрения, которая у настоящего артиста, особенно у представителей авангарда, всегда где-то рядом.
Русский авангард (и первый, и второй), пожалуй, самая радикальная форма кенозиса после суицида.
Ничего в этом не понимаю, но что-то мне подсказывает (сценариев регуляции обмена не так много), что криптовалюты это та же финансовая "пирамида", только усовершенствованного образца.
Какое-то с утра возникло и не проходит ощущение инфляции слова, всё равно, сказанного вслух, написанного или отлитого в граните, пишу вот это в надежде от него избавиться, а то получается, что я зря потратил свою жизнь.
Ключевой вопрос, конечно, чего мы (то есть, каждый из нас, anybody, люблю это слово за его буквальный смысл) реально хотим? - построить идеальное государство, воплощая какую-нибудь социальную утопию? - или пережить очередной системный кризис, оставшись в живых и на свободе? - потому что это разные и даже взаимоисключающие задачи.
Lager Igor. Делиться то им неохота, они даже не думают об этом....они относятся вообщем к таким же людям как и они(2 руки,2 ноги, голова и может даже умнее их головы то) очень свысока, как к обслуге...я ж 13 лет работал у олигархов....отношение очень было плохое, издевательское даже...и денег платили я б не сказал, что много....увы-справедливости в жизни очень мало...но знаете ...Помните у Набокова ...смерть-неизбежна да...так вот перед отправлениям "туда",придется за всё ответить!
Государство рушится прежде всего из-за неустранимой трещины в фундаменте этого института, несоизмеримости "женского мира" и "теократии", которая в предреволюционных контекстах артикулирована как раскол между "банкирами" и "генералами", вынуждающий лидера к практикам brinkmanship, балансирования на границе между сообществами "золота" и "булата", следствием которого, в свою очередь, становится редукция политических конфликтов к единоборству между инициантом и трикстером
Такое единоборство, кстати, вполне может оказаться внутренним конфликтом самого лидера.
Оценивая позицию журналистов или же звёзд эстрады и кино, всё равно, в США или РФ, надо, конечно, иметь в виду, что шоу-бизнес давно уже не самостоятельный промысел, а подсистема медиаполитического комплекса, на исключительный статус которого покусился новый американский президент, странно было бы, если бы заинтересованная публика не устраивала истерик или акций протеста.
Думаю, у Т., как и ранее у П., решающая схватка за власть состоится именно на этом поле.
Сравнивая кого бы то ни было с Нельсоном Манделой, следует иметь в виду, что конечным результатом его политической деятельности было разрушение вполне себе процветающего (хотя, разумеется, не лишённого всяких изъянов) государства, от которого, говорят, выиграли только местные мафиозные кланы.
Актуальная цитата: "Если вы меня будете ставить в тупик своим вопросами, я вас буду ставить в тупик своими ответами" (с), не помню, кто, но хороший ответ.
Термин camera obscura, который предполагается вынести в заглавие моей новой книги, вполне может рассматриваться как обозначение той эпистемологической позиции, которую "по жизни" занимает её автор, как бы сидящий в тёмной комнате, выйти из неё не может, но может смотреть в окно, наблюдать за жизнью, которая там происходит, не исключаю, как-то с этим связано давнее моё решение сделать своей профессией оптические приборы, во всяком случае, последние лет тридцать я и есть такая вот camera obscura, которая преобразует зрелище жизни за окном в изображение на каком-то экране: воображаемые или реальные перформансы, тексты и картины.
Собственно, это позиция безработного или пенсионера, живущих на пособие, чужака, исключённого из местной политической и экономической повседневности, пациента, обратившегося к целителю, заключённого, рядового обывателя, участвующего в реальном принятии решений только как телезритель, любого из тех, кого именуют аутсайдерами, позиция вынужденная, субъективная и предвзятая, но одновременно это позиция, которая позволяет избежать соучастия в конструировании идеологий, утопий и прочих взаимовыгодных иллюзий, единственная позиция, которая позволяет увидеть и сказать, как оно на самом деле.
Изо всего того, что я для себя отметил на симпозиуме «Пути России», самое забавное – очевидные и весьма существенные изменения в гендерных параметрах нашей отечественной социологии, произошедшие за те четыре десятилетия, что я имею её наблюдать. На исходе 60-х годов уже минувшего столетия, когда это всё только начиналось, социологией, в основном, занимались мужчины, притом достаточно амбициозные и всегда готовые к подвигу, con cojones, как говаривали в прежние времена, женщин среди них было немного, и это, конечно, тоже были настоящие «мэм-сахиб», без иллюзий (одна покойная Нина Наумова чего стоит). В начале «… надцатых» годов века нынешнего это, наоборот, по большей части женщины, притом молодые и, я бы сказал, «качественные»: во всяком случае, там, где я преподаю, самые обаятельные и привлекательные студентки - безусловно, на факультете социологии, мужчин среди них немного, и они по большей части «не очень»; когда-то профессия была "полем битвы", а ныне переместилась на "женскую половину". Отсюда, наверное, можно сделать множество всяких далеко идущих выводов о будущем дисциплины, равно как и о более широких социетальных трендах; я ограничусь предвкушением того «светлого будущего» социологии, когда общение с коллегами превратится в разновидность мягкого порно.
Завершая аналитику «пограничного синдрома»: это, конечно, не заболевание и даже не расстройство психики, лечить тут нечего, это такая особая идентичность, которая, как и любая другая, формируется на протяжении всей жизни и даже некоторое время после смерти, однако в общих чертах складывается примерно к завершению пубертата, после чего уже не поддаётся коррекции, это судьба, можно, однако, зная свой диагноз, с судьбой не спорить, благодаря этому избежать серьёзных проблем и прожить жизнь более или менее в кайф.
Андрей Парибок. А может в большинстве случаев это просто эпифеномен развитой части (поля) коры ГМ и вследствие этого невозможность довольствоваться общепримативными целями? Как раз в пубертате и проявляется. Мне вот в те годы жутко хотелось выучить тригонометрию (сделал) и арабский язык.
Сколько смог понять, читая Кернберга и вспоминая разные свои наблюдения, главная проблема, связанная с купированием "пограничного синдрома", это позиция близких, родителей прежде всего, которые надеются и не оставляют усилий переделать идентичность пациента, сами или с чужой помощью уже как выйдет, именно это обстоятельство гарантирует рецидив, который переживается как сопротивление, неудача психотерапевта или ещё что-нибудь такое.
Думаю, опытный психотерапевт всегда способен объяснить или продемонстрировать дисфункциональность хабитуса, демонстрируемого пациентом, за границами семьи, в которой он сформировался, дальше пойдёт само.
Андрей Парибок. Может, эпиграфом для исследования этого феномена будет "Гадкий утенок" Андерсена (он и сам был таков).
Давняя уже моя мысль, связанная с купированием "пограничного синдрома", состоит в том, что это фрейм, который позволяет пациенту "устроиться" в репрессивном контексте, выработать какую-то более или менее эффективную социальную рутину, позволяющую защитить собственную личную повседневность, такой фрейм приобретает актуальность каждый раз, когда пациент оказывается в ситуации транзита, вследствие чего становится предметом аддикции: кто-то в такой ситуации "вмазывается" или "принимает на грудь", а кто-то, вот как пациенты Кернберга, совершает какой-то специфический ритуал.
Психотерапевтом, живописцем или актёром, экспатом, переезжающим из страны в страну, пожизненным искателем справедливости, да мало ли таких социальных амплуа.
Пресловутые "эмиграционные настроения", как и эксцессы, связанные с потреблением алкоголя или психоактивных веществ, прежде всего, конечно, показатель, характеризующий уровень кенозиса, уже потом всё остальное.
Главная проблема, связанная с аналитикой пограничных состояний, это, конечно, ответ на вопрос, о какой границе идёт речь, для психиатра "в законе" это чисто ведомственная граница, отделяющая индивидов, успешно избежавших постановки диагноза ("практически здоровых"), от больных, то есть, индивидов, подлежащих госпитализации: человек в пограничном состоянии, разумеется, болен, его/её надо лечить, но можно амбулаторно, полагаясь на остатки вменяемости, коллаборацию близких и не вовсе лишая свободы, примером таких больных могут, очевидно, служить бессимптомные носители вируса.
Для меня это граница личной повседневности индивида, за которой для этого конкретного индивида начинается транзит со всеми его издержками и характерной симптоматикой, вопрос о том, совпадают ли эти две трактовки по своим эмпирическим референтам или они просто о разном, оставлю, пожалуй, историкам вопроса.
Екатерина Никитина. Бессимптомные должны приравниваться к практически здоровым. Нет симптомов, нет проблем. Если симптомы возникают у других, то их проблемы и их транзит. Это принцип мирного, ординарного времени, к которому, надеюсь мы вернёмся.
Выбранные места из давних моих заметок о законе:
Первоначальный закон, скорее всего, представляет собой кодифицированную традицию, документ с перечислением местных обычаев и привычек, которые надлежит для собственного же их благополучия усвоить иммигрантам и молодёжи или уважать всяческого рода гостям, диспозитив принудительной социализации "чужаков", востребованный в нестабильных контекстах и в ситуациях кризиса, вообще говоря, на бытовом уровне такое понимание закона сохранилось у многих народов (у русских в том числе) и, скорее всего, является "подразумеваемым обстоятельством" каких угодно сложных юридических доктрин, право в таких контекстах прежде всего особого рода комплекс неназываемых или даже неосознаваемых привилегий, которыми наделяются индивиды, получившие признание в качестве местных жителей и статус соседей.
Много лет назад я столкнулся с этим эффектом, обменявши "долю" в коммуналке на отдельную квартиру, когда месяцев девять спустя переезда соседи по подъезду начали вдруг со мной здороваться, на прежнем месте жительства такого обычая не было, население было континджентным, поэтому я даже не сразу понял, что происходит, каких-то привилегий, имеющих материальное выражение, это, конечно, не дало, однако со мной начали делиться всякими актуальными сплетнями и новостями, что тоже немало
на Ближнем Востоке, сколько понимаю, такой привилегией было и осталось право участвовать в разделе воды, в русской деревне земли, в Древнем Риме, похоже, такой же привилегией "местных" было право выяснять отношения по суду
всякому практикующему антропологу категорически необходим хорошо отрефлектированный опыт жизни в коммунальной квартире, это позволяет на собственном опыте убедиться, с чего начинается и как реально происходит натурализация чужака.
Натурализация чужака при въезде в коммунальную квартиру (общежитие не такой чистый случай) начинается с множества мелких и частных "конфликтов включения", когда ему/ей делают замечания в парадигме "у нас принято так", например, запирать входную дверь на два оборота ключа, убирать в коридоре строго по субботам, а не когда вздумается, и прочее такое, максимум кодификации правил, реально действующих в данном конкретном коллективе - график уборки помещения и порядок оплаты общих расходов, закон, действующий в данной квартире, или какое-то его подобие формулируется только по специальному запросу кого-то из новичков и никогда исчерпывающим образом, его постигают и осваивают практически, до более или менее устойчивого прекращения конфликтов с соседями.
Необходимость в более или менее основательной рефлексии правил, реально действующих в данном конкретном сообществе (древние греки называли их "номос"), возникает только в том случае, когда приток чужаков и, соответственно, "конфликты включения" приобретают регулярный характер, а их интенсивность не позволяет с ними справиться на персональном уровне, вот тогда-то и возникает закон как специфический диспозитив поддержания социального порядка, а вместе с ним органы власти, которые обеспечивают его исполнение
понятно, что этот закон поначалу адресован исключительно чужакам и воспроизводит "номос" только отчасти, его, так сказать, "жёсткое ядро", именно поэтому для "местных" приходится делать исключения, которые мы сегодня и называем правами
первичным кодифицированным правом, скорее всего, был целибат в его древнейшей форме, т.е. телесная неприкосновенность женщины - матери взрослых сыновей ("матриарха") и девы-пророчицы, позднее спроецированный на служительниц храма.
Апелляция к принадлежности или не-принадлежности к профессиональной корпорации (наличие диплома и прочее такое), безусловно - признак слабой позиции: аргументов по существу обсуждаемого вопроса у человека нет.
Повседневность одного или двух индивидов может быть определена предписаниями, которые предусматривают, что конкретно можно, остальное либо запрещено, либо требует специального на то личного разрешения, таковы, например, правила распорядка, характерные для тотальных институтов, повседневность трёх и более акторов только определениями границ, за которые нельзя заходить без спросу, прежде всего, разумеется, границ в пространстве и времени (так называемая задача трёх тел в классической механике), именно поэтому закон, конституирующий безличную (институциональную) повседневность каждого, кто окажется внутри этих границ, предусматривает в основном запреты, остальное разрешено, таковы, например, правила техники безопасности.
Коротко говоря, социальный порядок это действительно порядок, то есть, структура, которая, предположительно, реализована на множестве событий, образующих чью-то повседневность, границы социального порядка определяют события, которые отторгаются его носителями на аффективном уровне
конфликты исключения и есть маркер, определяющий эти границы, по одну сторону которых находятся "свои", а по другую остаются "чужие", вместе им не сойтись, для этого надо выполнить рефрейминг повседневности, который предполагает много всякого разного, далеко не только изменение закона.
Если приснопамятную акцию "Пусси Riot" рассматривать как этнометодологический эксперимент, каковым она, в сущности, и является, возможно даже - именно так задумана с самого начала, то этот эксперимент показал, что границы социального порядка, сложившегося и действующего в метрополиях российской культуры, весьма размыты, предполагают огромную "серую" зону событий, которые являются очевидной и бесспорной девиацией, однако не влекут за собой никаких санкций, обществу они безразличны, во всяком случае, их готовы терпеть.
Кроме того, эксперимент показал, что "сакральный центр", предполагаемый этим социальным порядком, то есть, место, наиболее чувствительное к нарушению его границ, сместился от Красной площади и Мавзолея, где был прежде, к храму Христа Спасителя, соответственно, идеологической доминантой общества теперь является местный извод православия, а вовсе не научный коммунизм с его догматами.
Думаю, этот результат вполне можно экстраполировать на этнометодологию в целом: её эксперименты демонстрируют реальность социального порядка, позволяют тестировать его границы, провоцируя и затем наблюдая отторжение разных конкретных акций, и даже определить его "сакральный центр", цена вопроса, правда, может оказаться и часто оказывается несообразно высока, экспериментаторов могут повязать или даже избить, но кто считает.
Очевидно, что некоторые якобы политические акции недавнего времени на самом деле являются такими же, как и акция "PR", этнометодологическими экспериментами: они ничего не меняют в политической реальности, однако позволяют выяснить, насколько действующий социальный порядок толерантен к девиациям, в том числе массовым, где именно расположен его "сакральный центр" и насколько этот центр защищён.
Главное же, однако, состоит в том, что такие эксперименты заведомо предполагают "общество, которого мы не знаем", по слову руководителя советской тайной полиции, то есть, имеют смысл только в "колонизованных" политических контекстах, предполагающих значительную эпистемическую дистанцию между населением и властями.
То есть, "новая этика" с её инверсиями привычного, безусловно, как и brexit, как и много чего ещё по мелочам - симптоматика кризиса, и очень серьёзного, а из такого кризиса никогда благополучно не выходят, стало быть, разденься и жди.
Новости культуры: вечерами смотрим телесериал Watchmen, всё-таки американская история - сущая коллекция скелетов в шкафу, чем дальше вглубь истории, которую нам рассказывают, тем их больше и они страньше, интрига, однако, уже сейчас хочется посмотреть второй сезон, которого ещё даже не сняли.
Эмиграция, кстати - вполне эффективный субститут религии: прежде всего, предполагает утопию "иного мира", дарующего искупление и спасение, а кроме того - обеспечивает надёжную и долговременную рационализацию внутреннего конфликта как "цены" транзита в чужеродные контексты, собственно, эмигрант это всегда the stranger, стоит только однажды стронуться с места
эмигранты, даже "внутренние", как правило - публика склочная и вздорная, дружба здесь редкость, отношения неглубоки и всегда по очень конкретному вопросу.
Смотрим гениальный видеорассказ об эмиграции: "Мимино", только сейчас понимаю, что это о человеке на чужбине, а вовсе не о незадачливых гостях столицы, ещё, конечно, "Паспорт".
То есть (в продолжение разговора о фильмах "Мимино" и "Паспорт"), эмиграция как архетипический транзит должна закончиться возвращением героя в исходную позицию, об этом знаменитая книга Проппа, в жизни бывает по-всякому, а вот кино пренебречь внутренней драматургией сюжета не может
возвращение исключено лишь в том случае, когда оно невозможно технически: границы закрыты, да и самого этого места, куда можно вернуться, более нет.
Повседневность это состояние, которому учит физический труд, занятия спортом или танцами, а также семейная жизнь, где всего этого понемногу, церковная жизнь, конечно - разновидность семейной: тоже отцы/дети или братья/сёстры и тоже всего понемногу.
Пользоваться оптикой и языком пациента, в переводе на обыкновенный русский "терпилы", я не хочу сознательно: проблема обычно именно в этой оптике и языке, менять надо прежде всего их, уже потом, если понадобится, диспозиции, навыки поведения и прочее такое.
Собственно, в чём главное достижение психоанализа? - именно в этом, в революции взгляда на собственные проблемы и рефлексии о них.
А propos, английский писатель Ивлин Во в одном из романов назвал алкоголь и наркотики суррогатными источниками благодати, сам он считал, что евхаристия всяко лучше.
Alexander Teut. В свете последнего абзаца вспомнилось замечание Гессе из "Курортника" - что алкоголь, наркотики и азартные игры вредят здоровью ещё и потому, что сразу дают те состояния, к которым по хорошему надо добираться долгой подготовкой.
Продолжаем смотреть Watchmen, телесериал, конечно, хорош, однако интересно, что орден хранителей порядка, тайный, естественно, превратился в расхожий топос глобальной массовой культуры, то ли готовят к его появлению, то ли опредмечивают фантазм.
Самый травматичный случай транзита это наложение социального и возрастного транзитов, например, переезд из провинции, тем более иноэтничной, в столицу и/или развод родителей, пришедшиеся на пубертат, собственный развод и/или вынужденная смена места работы, пришедшиеся на mid-life кризис, и прочее такое.
Был когда-то такой роман, "Каллокаин", автор Карин Бойе, издавался в переводе на русский, там экспонирована очень важная мысль: на каком-то уровне контроля "скрываться и таить" попросту не имеет смысла.
Важнейшая особенность всякого репрессивного режима не столько жестокость фактически действующих правил, сколько их переменчивость, исключающая формирование сколько-нибудь inclusive повседневности, к жестоким правилам можно приспособиться, на крайний случай - отыскать методы их обхода, а вот к переменчивым, к перманентному выдёргиванию индивида из какой-никакой зоны комфорта нет.
В местах лишения свободы всякое такое предусмотрено специально, чтобы не забывали, что это транзитная зона, отсюда идиоматика, характеризующая статус заключённого, на воле именно проблематичность действующего социального порядка, возможность его нарушения в любое время по любому поводу становится важнейшим из факторов, провоцирующих акции протеста и рост аномии.
Феноменологически повседневность более всего похожа на лунатизм, человека в состоянии повседневности Артур Кёстлер определил как sleepwalker, не случайно практически любая религиозная традиция определяет транзит как пробуждение ото сна.
Блокированный транзит это застревание индивида на переходе от сна к яви, в сумеречной зоне, которую Л.С.Выготский исследует в своей работе о психологии искусства, источники откровения, как и механизмы психических расстройств, актуализованы именно там.
Послушавши разговор с Кириллом Мартыновым на радио "Эхо Москвы": Господи! - как же они все инфицированы эдиповым комплексом! - какой же вся эта их журналистика галимый пубертат!
Ежели, однако, акция протеста это сообщение par excellence, то увеличение численности и кратности таких акций, на что обычно рассчитывают их организаторы, на практике только усиление сигнала, то есть, попытка "докричаться" до партнёра по конфликту, жест естественный, оттого частый что в быту, что в политике, однако уместный только в ситуациях, когда партнёр действительно не слышит или не понимает сообщения, так-то вполне настроен на примирение и компромисс.
Кроме того, эскалация акций протеста, как правило, является не столько результатом чьих-то целенаправленных действий, сколько преходящим и не слишком долгосрочным следствием моральной паники, с которой "власти" вполне успешно справляются теми же средствами, что и при борьбе с эпидемиями: изоляция активных разносчиков заразы, карантин, массовая вакцинация населения средствами медиа.
Клише "троцкистско-зиновьевский блок" у меня всегда вызывало недоумение, пока не понял (работая над книгой "Синдром Вертепа"), что оба помянутые лидера, в отличие от Сталина, репрезентировали орден как диспозитив мировой революции, а не государство как самодостаточную ценность, примерно такого же рода конфликт когда-то случился между тамплиерами и королём.
Именно повседневность является той "зоной комфорта", выход за границы которой и надежда обрести её снова приводит человека к психотерапевту, вынуждает вступить в диалог с консультантом или побуждает отдать себя в руки коуча, предположительно, всякий человек хотел бы оставаться на этой зоне вечно, и лучше каждый на своей личной, ад, по справедливому замечанию философа, это другие.
Внутренний конфликт и кенозис как его следствие в равной степени присущи как верующему человеку, так и убеждённому атеисту, более того - распределение ролей в их внутренней драме практически идентично: сильная негативная идентификация с действующим социальным порядком (секулярном в первом случае, клерикальном во втором) и сильная позитивная с виртуальным социальным порядком утопий, короче, тот и другой в равной степени "новаторы", стремящиеся к радикальным переменам, только что в разных социальных контекстах.
слышал, и неоднократно, что "функционеры" культовых сообществ негативно или подозрительно относятся к индивидам, чья религиозность имеет страстнОй характер, к харизматичным персонам в частности, теперь понимаю, отчего.
Есть люди искусства и науки, очень известные, даже почитаемые, важнейшее достижение которых, на мой взгляд, состоит вовсе не в артефактах культуры, которые ими созданы, а в том, как они смогли разрешить "парадокс аквариума": жить на виду у всех, но в среде, принципиально отличной от окружающей.
Это вообще проблема, которую вынуждены решать люди, обозначаемые термином "displaced persons", лица, волею судьбы или начальства перемещённые из "своего" времени, пространства и социального контекста в какое-нибудь другое.
Социализация в материнской семье с одним ребёнком строится по модели "повседневность для двух", то есть, структурно ничем не отличается от социализации в тотальных институтах.
Екатерина Никитина. Да, кошмар для родителей начинается где двое или трое, поскольку происходит инверсия...
Зато для ребёнка кошмар именно заботливая мама.
Вообще, надо всё-таки отделять отца и мать, у них и кошмары разные, и функции в семье.
Ясли, детский сад, школа, в том числе высшая, это своего рода отстойник, даже карантин, отделяющий взрослых от детей.
А есть ещё дома престарелых, тоже карантин, отделяющий взрослых от стариков.
Основной источник травм, инициирующих процесс формирования "тени", то есть, негативной идентификации с действующим социальным порядком, это возрастные транзиты.
То есть, трактовка социализации как обучения закону это, конечно, специфика modernity, за её границами социализация это thinkering, подгонка человека по месту в сети.
Индивиды делятся на тех, кто познавал жизнь, двигаясь от закона, и тех, кто познавал закон, двигаясь от жизни.
Популярная сентенция "забудьте всё, чему вас учили в институте" вовсе не про специальные знания ("закон"), это про интеграцию новичка в повседневность конкретного трудового коллектива.
Bark Bark. Да. Причем часто это еще и инициация.. иногда очень дорого обходящаяся.
Трактовка социализации как карьеры sui generis предполагает, что соответствующий процесс развёртывается как множество актов зондажа и тестирования контекстов, у взрослых нескольких разных одновременно, в том числе профессиональных и дружеских, у стариков и детей по преимуществу родственных, в результате чего, собственно, и происходит интериоризация действующего социального порядка как идентичности и хабитуса. Годам к четырём у ребёнка появляется какое-то представление о себе как о субъекте дискурса и действия, или «я-концепция», которая в форме хабитуса, а иногда и дескрипции предъявляется ближним как виртуальная идентичность, у ближних (родителей прежде всего или взрослых, которые их замещают) к этому времени также появляется какая-то «он/она-концепция», внешняя и внутренняя идентификации, естественно, вступают в конфликт, потому что они никогда (ну, почти) не совпадают, ещё через четыре года между ребёнком и его/её ближними достигается какой-то компромисс, позволяющий сформировать более или менее приемлемую и устойчивую повседневность, то есть, обе идентификации получают хотя бы частичное взаимное признание, позволяющее считать их валидным отображением идентичности, ещё через четыре года этот компромисс натурализуется как достигнутая (реальная) идентичность, после чего цикл социализации повторяется, и так до самой смерти, а иногда ещё и сильно после неё.
Самый акт признания идентичности исчерпывающим образом экспонирован у Хармса, это знаменитые «Четыре истории о том, как новая идея огорошивает человека, к ней не подготовленного», здесь достаточно отметить, что драматургия такого акта предполагает какую-то сцену, на которой экспонирована заявка (claim for), то есть, притязания или претензии на социальное амплуа, статус и прочее такое, дискурс, позволяющий это сделать, публику, статус которой наделяет её правом осуществлять признание или в нём отказывать, а также знаки этого признания, в англоязычной научной литературе именуемые reward, награда, то есть. Такими наградами могут быть и «лайки» на фейсбуке, и аплодисменты на театре, и ссылки на публикацию, и спортивные или воинские знаки отличия, и гонорар или зарплата, и много чего ещё самого разного, предполагается, что всякий социальный порядок предусматривает какую-то специфическую reward system, которая, собственно, и определяет, какие заявки на идентичность могут быть признаны, а какие нет.
На практике, разумеется, процесс формирования идентичности складывается далеко не так благополучно: формирование «я-концепции» у ребёнка может быть затруднено, например, если ребёнку попросту не с кем общаться, «он/она концепция» ближних нередко коррумпирована, такое, например, часто случается при наличии серьёзного конфликта между родителями, а также с приёмными детьми и в приютах, компромисс, обеспечивающий формирование повседневности, может быть вынужденным и достигнут через насилие, а психологические или даже телесные травмы, полученные в процессе транзита, осложнять идентификацию с действующим социальным порядком, в результате достигнутая идентичность, как правило, оказывается двойственной: наряду с позитивной
идентификацией, которая побуждает рассматривать этот социальный порядок как разумный и справедливый, позволяющий индивиду «наладиться», избегая каких-либо неприемлемых издержек, формируется негативная установка, согласно которой такое заведомо невозможно, надо либо уезжать, либо устраивать революцию, вот как английские пуритане в 17 веке.
Опыт успешных заявок на признание формирует идентичность, которую вслед за К.Г.Юнгом уместно назвать «маской», опыт неудач, разочарований и травм, соответственно – альтернативную ей структуру, которую на том же основании уместно назвать «тень», как тот, так и другой личный опыт есть практически у каждого взрослого человека, отсюда амбивалентность, характерная для всякого сильного аффекта, поэтому зрелая, то есть, хорошо социализованная идентичность представляет собой альянс двух «субличностей», состоящих в перманентном конфликте; такого рода конфликты развёртываются не только в психике индивида, провоцируя самые разные её расстройства или девиации, но и далеко за её границами, обусловливая дифференциацию всякого социального пространства на элитарный и массовый или публичный и приватный домены, формируя альтернативы признания (легальные и криминальные социальные иерархии), вынуждая к совмещению практик дара и рынка в экономике, следствием которого оказывается коррупция, и много чего ещё, наконец, и это самое важное, определяя границы отдельных конкретных повседневностей, которые заканчиваются там, где и когда индивид, как говорится, выходит из себя, именно этот конфликт, предполагающий раскол в основаниях всякого конкретного предметного действия, кто бы и с какой целью его ни совершал или даже планировал, и определяет реальную драматургию транзита.
Реальную искренность и аутентичность обеспечивает только сформированный "пограничный синдром", остальное только разные формы и способы их имитации.
Всё-таки функции Храма в России, как, впрочем, и по всей Европе, в последние лет триста выполняло искусство, а не церковь, главным образом литература и театр, более того - главное, если не вообще, что дала России церковь, это как раз перформативные матрицы литературы и театра
читать классическую русскую литературу 19 века, не различая этих матриц, вообще нет смысла.
Блокированный транзит приводит к кенозису, то есть, расщеплению повседневности, а тем самым и социального порядка на комплементарные структуры наличного и желаемого, которые я тут где-то раньше обозначил терминами "экзистенция" и "трансценденция", Св.Августин концептуализирует эти структуры как Град земной и небесный, а у Эрвина Гофмана они появляются в масках актуальной и виртуальной идентичности.
Принял участие в работе конференции, которую сегодня провела одна из российских психоаналитически ассоциаций (потерял её название), выступил с докладом "Инфекция, скверна и моральная паника", как будто всё ничего.
Слушая прочие доклады, понял, в частности, что гендерный транзит по своей внутренней драматургии не отличается от суицида: предполагает сильную негативную идентификацию с собственным телом.
Коротко говоря, "пограничный синдром" это достаточно сложный, но устойчивый комплекс диспозиций, фреймов, привычных сценариев действия и прочего такого, что может рассматриваться как артикуляция идентичности, который, с одной стороны, мотивирует к завершению транзита, а с другой - к поиску его обходных стратегий и паллиативов, позволяющих избежать актуализации былых травм
в той или иной ситуации "пограничный синдром" можно наблюдать у каждого взрослого человека, в своих крайних формах это пограничное расстройство личности, в более умеренных - специфические аддикции, от тяжкой наркомании до милых хобби, личные утопии, вкусы и прочее такое.
Бывший советский человек обладает качеством, которое трудно назвать достоинством или недостатком, скорее, это identity: этот человек воспитан в условиях тотальной идеократии, которая была прямым и непосредственным продолжением традиционного общества, оттого категорически не склонен к рефлексии, то есть, подумать, прежде чем сделать, более того, как раз на этом всегда пытается сэкономить: как говорится, чего тут думать, прыгать надо.
Более того, очередная русская революция всегда смывает прежде всего не слишком обширный социальный контингент, уже сформировавший запрос на рефлексию, оттого-то этот запрос сохраняется главным образом в области "теневых" практик, оттого-то в этой нашей стране перемены всегда оборачиваются вечным циклическим возвращением прошлого, оттого, в частности, никогда не удаётся переход от экстенсивных (за счёт расширения ресурсной базы) к интенсивным практикам ведения хозяйства, в том числе от экспорта сырья к его глубокой переработке и прочему такому: у нас так не роблют, вот и вся местная экономическая теория.
Именно поэтому бывший советский человек всегда готов и даже предпочитает есть, что дают, одеваться, как положено, и считать правильным, что решило начальство, спасает только, что иного всё равно не дано, оттого-то, наконец, в этой нашей стране невозможны ни демократия, ни здоровый образ жизни, ни качественная городская среда.
Давид Бурлюк: "Каждый молод, молод, молод, в животе чертовский голод, всё, что встретим на пути, может в пищу нам идти", Эллочка как раз такая.
В неё влюблялись все мужчины и она ими крутила, как хотела. Это ироничное прозвище.
Искусство, как и религия, дериватом которой оно является - диспозитив транзита, а не воспроизводства системы.
Словом "кЕнозис", очевидно, можно обозначить любую практику, которая предполагает расщепление предмета желаний на "экзистенцию" актуального перформативного контекста и "трансценденцию" его виртуальной альтернативы, то есть, "иного мира", комплементарного действующему социальному порядку ("лицо" и "маску" у Фанона, "симптом" и "фантазм" у Лакана), по Б.Андерсону, например, формирование нации начинается с действий именно такого рода
простейшая и даже массовая форма так понимаемого кенозиса, конечно, искусство, оттого именно литераторы, музыканты и живописцы стоят у истоков любого социального проекта, предполагающего транзит.
Собственно, к расщеплению предмета желаний на "экзистенцию" и "трансценденцию" приводит блокированный транзит (об этом довольно много в моей книге "Структуры Лабиринта"), а искусство, как и другие формы кенозиса (потребление психоактивных веществ, эмиграция), как и религия, дериватами которой они являются, обеспечивает рационализацию этих специфических структур опыта, их трансформацию в социальный институт, интеграцию в повседневность и прочее такое.
Экстремальная форма кенозиса, конечно, шизофрения, которая у настоящего артиста, особенно у представителей авангарда, всегда где-то рядом.
Русский авангард (и первый, и второй), пожалуй, самая радикальная форма кенозиса после суицида.
Ничего в этом не понимаю, но что-то мне подсказывает (сценариев регуляции обмена не так много), что криптовалюты это та же финансовая "пирамида", только усовершенствованного образца.
Какое-то с утра возникло и не проходит ощущение инфляции слова, всё равно, сказанного вслух, написанного или отлитого в граните, пишу вот это в надежде от него избавиться, а то получается, что я зря потратил свою жизнь.
Ключевой вопрос, конечно, чего мы (то есть, каждый из нас, anybody, люблю это слово за его буквальный смысл) реально хотим? - построить идеальное государство, воплощая какую-нибудь социальную утопию? - или пережить очередной системный кризис, оставшись в живых и на свободе? - потому что это разные и даже взаимоисключающие задачи.
Lager Igor. Делиться то им неохота, они даже не думают об этом....они относятся вообщем к таким же людям как и они(2 руки,2 ноги, голова и может даже умнее их головы то) очень свысока, как к обслуге...я ж 13 лет работал у олигархов....отношение очень было плохое, издевательское даже...и денег платили я б не сказал, что много....увы-справедливости в жизни очень мало...но знаете ...Помните у Набокова ...смерть-неизбежна да...так вот перед отправлениям "туда",придется за всё ответить!
Государство рушится прежде всего из-за неустранимой трещины в фундаменте этого института, несоизмеримости "женского мира" и "теократии", которая в предреволюционных контекстах артикулирована как раскол между "банкирами" и "генералами", вынуждающий лидера к практикам brinkmanship, балансирования на границе между сообществами "золота" и "булата", следствием которого, в свою очередь, становится редукция политических конфликтов к единоборству между инициантом и трикстером
Такое единоборство, кстати, вполне может оказаться внутренним конфликтом самого лидера.
Оценивая позицию журналистов или же звёзд эстрады и кино, всё равно, в США или РФ, надо, конечно, иметь в виду, что шоу-бизнес давно уже не самостоятельный промысел, а подсистема медиаполитического комплекса, на исключительный статус которого покусился новый американский президент, странно было бы, если бы заинтересованная публика не устраивала истерик или акций протеста.
Думаю, у Т., как и ранее у П., решающая схватка за власть состоится именно на этом поле.
Сравнивая кого бы то ни было с Нельсоном Манделой, следует иметь в виду, что конечным результатом его политической деятельности было разрушение вполне себе процветающего (хотя, разумеется, не лишённого всяких изъянов) государства, от которого, говорят, выиграли только местные мафиозные кланы.
Актуальная цитата: "Если вы меня будете ставить в тупик своим вопросами, я вас буду ставить в тупик своими ответами" (с), не помню, кто, но хороший ответ.
Термин camera obscura, который предполагается вынести в заглавие моей новой книги, вполне может рассматриваться как обозначение той эпистемологической позиции, которую "по жизни" занимает её автор, как бы сидящий в тёмной комнате, выйти из неё не может, но может смотреть в окно, наблюдать за жизнью, которая там происходит, не исключаю, как-то с этим связано давнее моё решение сделать своей профессией оптические приборы, во всяком случае, последние лет тридцать я и есть такая вот camera obscura, которая преобразует зрелище жизни за окном в изображение на каком-то экране: воображаемые или реальные перформансы, тексты и картины.
Собственно, это позиция безработного или пенсионера, живущих на пособие, чужака, исключённого из местной политической и экономической повседневности, пациента, обратившегося к целителю, заключённого, рядового обывателя, участвующего в реальном принятии решений только как телезритель, любого из тех, кого именуют аутсайдерами, позиция вынужденная, субъективная и предвзятая, но одновременно это позиция, которая позволяет избежать соучастия в конструировании идеологий, утопий и прочих взаимовыгодных иллюзий, единственная позиция, которая позволяет увидеть и сказать, как оно на самом деле.
Изо всего того, что я для себя отметил на симпозиуме «Пути России», самое забавное – очевидные и весьма существенные изменения в гендерных параметрах нашей отечественной социологии, произошедшие за те четыре десятилетия, что я имею её наблюдать. На исходе 60-х годов уже минувшего столетия, когда это всё только начиналось, социологией, в основном, занимались мужчины, притом достаточно амбициозные и всегда готовые к подвигу, con cojones, как говаривали в прежние времена, женщин среди них было немного, и это, конечно, тоже были настоящие «мэм-сахиб», без иллюзий (одна покойная Нина Наумова чего стоит). В начале «… надцатых» годов века нынешнего это, наоборот, по большей части женщины, притом молодые и, я бы сказал, «качественные»: во всяком случае, там, где я преподаю, самые обаятельные и привлекательные студентки - безусловно, на факультете социологии, мужчин среди них немного, и они по большей части «не очень»; когда-то профессия была "полем битвы", а ныне переместилась на "женскую половину". Отсюда, наверное, можно сделать множество всяких далеко идущих выводов о будущем дисциплины, равно как и о более широких социетальных трендах; я ограничусь предвкушением того «светлого будущего» социологии, когда общение с коллегами превратится в разновидность мягкого порно.
Завершая аналитику «пограничного синдрома»: это, конечно, не заболевание и даже не расстройство психики, лечить тут нечего, это такая особая идентичность, которая, как и любая другая, формируется на протяжении всей жизни и даже некоторое время после смерти, однако в общих чертах складывается примерно к завершению пубертата, после чего уже не поддаётся коррекции, это судьба, можно, однако, зная свой диагноз, с судьбой не спорить, благодаря этому избежать серьёзных проблем и прожить жизнь более или менее в кайф.
Андрей Парибок. А может в большинстве случаев это просто эпифеномен развитой части (поля) коры ГМ и вследствие этого невозможность довольствоваться общепримативными целями? Как раз в пубертате и проявляется. Мне вот в те годы жутко хотелось выучить тригонометрию (сделал) и арабский язык.
Сколько смог понять, читая Кернберга и вспоминая разные свои наблюдения, главная проблема, связанная с купированием "пограничного синдрома", это позиция близких, родителей прежде всего, которые надеются и не оставляют усилий переделать идентичность пациента, сами или с чужой помощью уже как выйдет, именно это обстоятельство гарантирует рецидив, который переживается как сопротивление, неудача психотерапевта или ещё что-нибудь такое.
Думаю, опытный психотерапевт всегда способен объяснить или продемонстрировать дисфункциональность хабитуса, демонстрируемого пациентом, за границами семьи, в которой он сформировался, дальше пойдёт само.
Андрей Парибок. Может, эпиграфом для исследования этого феномена будет "Гадкий утенок" Андерсена (он и сам был таков).
Давняя уже моя мысль, связанная с купированием "пограничного синдрома", состоит в том, что это фрейм, который позволяет пациенту "устроиться" в репрессивном контексте, выработать какую-то более или менее эффективную социальную рутину, позволяющую защитить собственную личную повседневность, такой фрейм приобретает актуальность каждый раз, когда пациент оказывается в ситуации транзита, вследствие чего становится предметом аддикции: кто-то в такой ситуации "вмазывается" или "принимает на грудь", а кто-то, вот как пациенты Кернберга, совершает какой-то специфический ритуал.
Психотерапевтом, живописцем или актёром, экспатом, переезжающим из страны в страну, пожизненным искателем справедливости, да мало ли таких социальных амплуа.
Пресловутые "эмиграционные настроения", как и эксцессы, связанные с потреблением алкоголя или психоактивных веществ, прежде всего, конечно, показатель, характеризующий уровень кенозиса, уже потом всё остальное.
Главная проблема, связанная с аналитикой пограничных состояний, это, конечно, ответ на вопрос, о какой границе идёт речь, для психиатра "в законе" это чисто ведомственная граница, отделяющая индивидов, успешно избежавших постановки диагноза ("практически здоровых"), от больных, то есть, индивидов, подлежащих госпитализации: человек в пограничном состоянии, разумеется, болен, его/её надо лечить, но можно амбулаторно, полагаясь на остатки вменяемости, коллаборацию близких и не вовсе лишая свободы, примером таких больных могут, очевидно, служить бессимптомные носители вируса.
Для меня это граница личной повседневности индивида, за которой для этого конкретного индивида начинается транзит со всеми его издержками и характерной симптоматикой, вопрос о том, совпадают ли эти две трактовки по своим эмпирическим референтам или они просто о разном, оставлю, пожалуй, историкам вопроса.
Екатерина Никитина. Бессимптомные должны приравниваться к практически здоровым. Нет симптомов, нет проблем. Если симптомы возникают у других, то их проблемы и их транзит. Это принцип мирного, ординарного времени, к которому, надеюсь мы вернёмся.
Выбранные места из давних моих заметок о законе:
Первоначальный закон, скорее всего, представляет собой кодифицированную традицию, документ с перечислением местных обычаев и привычек, которые надлежит для собственного же их благополучия усвоить иммигрантам и молодёжи или уважать всяческого рода гостям, диспозитив принудительной социализации "чужаков", востребованный в нестабильных контекстах и в ситуациях кризиса, вообще говоря, на бытовом уровне такое понимание закона сохранилось у многих народов (у русских в том числе) и, скорее всего, является "подразумеваемым обстоятельством" каких угодно сложных юридических доктрин, право в таких контекстах прежде всего особого рода комплекс неназываемых или даже неосознаваемых привилегий, которыми наделяются индивиды, получившие признание в качестве местных жителей и статус соседей.
Много лет назад я столкнулся с этим эффектом, обменявши "долю" в коммуналке на отдельную квартиру, когда месяцев девять спустя переезда соседи по подъезду начали вдруг со мной здороваться, на прежнем месте жительства такого обычая не было, население было континджентным, поэтому я даже не сразу понял, что происходит, каких-то привилегий, имеющих материальное выражение, это, конечно, не дало, однако со мной начали делиться всякими актуальными сплетнями и новостями, что тоже немало
на Ближнем Востоке, сколько понимаю, такой привилегией было и осталось право участвовать в разделе воды, в русской деревне земли, в Древнем Риме, похоже, такой же привилегией "местных" было право выяснять отношения по суду
всякому практикующему антропологу категорически необходим хорошо отрефлектированный опыт жизни в коммунальной квартире, это позволяет на собственном опыте убедиться, с чего начинается и как реально происходит натурализация чужака.
Натурализация чужака при въезде в коммунальную квартиру (общежитие не такой чистый случай) начинается с множества мелких и частных "конфликтов включения", когда ему/ей делают замечания в парадигме "у нас принято так", например, запирать входную дверь на два оборота ключа, убирать в коридоре строго по субботам, а не когда вздумается, и прочее такое, максимум кодификации правил, реально действующих в данном конкретном коллективе - график уборки помещения и порядок оплаты общих расходов, закон, действующий в данной квартире, или какое-то его подобие формулируется только по специальному запросу кого-то из новичков и никогда исчерпывающим образом, его постигают и осваивают практически, до более или менее устойчивого прекращения конфликтов с соседями.
Необходимость в более или менее основательной рефлексии правил, реально действующих в данном конкретном сообществе (древние греки называли их "номос"), возникает только в том случае, когда приток чужаков и, соответственно, "конфликты включения" приобретают регулярный характер, а их интенсивность не позволяет с ними справиться на персональном уровне, вот тогда-то и возникает закон как специфический диспозитив поддержания социального порядка, а вместе с ним органы власти, которые обеспечивают его исполнение
понятно, что этот закон поначалу адресован исключительно чужакам и воспроизводит "номос" только отчасти, его, так сказать, "жёсткое ядро", именно поэтому для "местных" приходится делать исключения, которые мы сегодня и называем правами
первичным кодифицированным правом, скорее всего, был целибат в его древнейшей форме, т.е. телесная неприкосновенность женщины - матери взрослых сыновей ("матриарха") и девы-пророчицы, позднее спроецированный на служительниц храма.
Апелляция к принадлежности или не-принадлежности к профессиональной корпорации (наличие диплома и прочее такое), безусловно - признак слабой позиции: аргументов по существу обсуждаемого вопроса у человека нет.
Повседневность одного или двух индивидов может быть определена предписаниями, которые предусматривают, что конкретно можно, остальное либо запрещено, либо требует специального на то личного разрешения, таковы, например, правила распорядка, характерные для тотальных институтов, повседневность трёх и более акторов только определениями границ, за которые нельзя заходить без спросу, прежде всего, разумеется, границ в пространстве и времени (так называемая задача трёх тел в классической механике), именно поэтому закон, конституирующий безличную (институциональную) повседневность каждого, кто окажется внутри этих границ, предусматривает в основном запреты, остальное разрешено, таковы, например, правила техники безопасности.
Коротко говоря, социальный порядок это действительно порядок, то есть, структура, которая, предположительно, реализована на множестве событий, образующих чью-то повседневность, границы социального порядка определяют события, которые отторгаются его носителями на аффективном уровне
конфликты исключения и есть маркер, определяющий эти границы, по одну сторону которых находятся "свои", а по другую остаются "чужие", вместе им не сойтись, для этого надо выполнить рефрейминг повседневности, который предполагает много всякого разного, далеко не только изменение закона.
Если приснопамятную акцию "Пусси Riot" рассматривать как этнометодологический эксперимент, каковым она, в сущности, и является, возможно даже - именно так задумана с самого начала, то этот эксперимент показал, что границы социального порядка, сложившегося и действующего в метрополиях российской культуры, весьма размыты, предполагают огромную "серую" зону событий, которые являются очевидной и бесспорной девиацией, однако не влекут за собой никаких санкций, обществу они безразличны, во всяком случае, их готовы терпеть.
Кроме того, эксперимент показал, что "сакральный центр", предполагаемый этим социальным порядком, то есть, место, наиболее чувствительное к нарушению его границ, сместился от Красной площади и Мавзолея, где был прежде, к храму Христа Спасителя, соответственно, идеологической доминантой общества теперь является местный извод православия, а вовсе не научный коммунизм с его догматами.
Думаю, этот результат вполне можно экстраполировать на этнометодологию в целом: её эксперименты демонстрируют реальность социального порядка, позволяют тестировать его границы, провоцируя и затем наблюдая отторжение разных конкретных акций, и даже определить его "сакральный центр", цена вопроса, правда, может оказаться и часто оказывается несообразно высока, экспериментаторов могут повязать или даже избить, но кто считает.
Очевидно, что некоторые якобы политические акции недавнего времени на самом деле являются такими же, как и акция "PR", этнометодологическими экспериментами: они ничего не меняют в политической реальности, однако позволяют выяснить, насколько действующий социальный порядок толерантен к девиациям, в том числе массовым, где именно расположен его "сакральный центр" и насколько этот центр защищён.
Главное же, однако, состоит в том, что такие эксперименты заведомо предполагают "общество, которого мы не знаем", по слову руководителя советской тайной полиции, то есть, имеют смысл только в "колонизованных" политических контекстах, предполагающих значительную эпистемическую дистанцию между населением и властями.
То есть, "новая этика" с её инверсиями привычного, безусловно, как и brexit, как и много чего ещё по мелочам - симптоматика кризиса, и очень серьёзного, а из такого кризиса никогда благополучно не выходят, стало быть, разденься и жди.
Новости культуры: вечерами смотрим телесериал Watchmen, всё-таки американская история - сущая коллекция скелетов в шкафу, чем дальше вглубь истории, которую нам рассказывают, тем их больше и они страньше, интрига, однако, уже сейчас хочется посмотреть второй сезон, которого ещё даже не сняли.
Эмиграция, кстати - вполне эффективный субститут религии: прежде всего, предполагает утопию "иного мира", дарующего искупление и спасение, а кроме того - обеспечивает надёжную и долговременную рационализацию внутреннего конфликта как "цены" транзита в чужеродные контексты, собственно, эмигрант это всегда the stranger, стоит только однажды стронуться с места
эмигранты, даже "внутренние", как правило - публика склочная и вздорная, дружба здесь редкость, отношения неглубоки и всегда по очень конкретному вопросу.
Смотрим гениальный видеорассказ об эмиграции: "Мимино", только сейчас понимаю, что это о человеке на чужбине, а вовсе не о незадачливых гостях столицы, ещё, конечно, "Паспорт".
То есть (в продолжение разговора о фильмах "Мимино" и "Паспорт"), эмиграция как архетипический транзит должна закончиться возвращением героя в исходную позицию, об этом знаменитая книга Проппа, в жизни бывает по-всякому, а вот кино пренебречь внутренней драматургией сюжета не может
возвращение исключено лишь в том случае, когда оно невозможно технически: границы закрыты, да и самого этого места, куда можно вернуться, более нет.
Повседневность это состояние, которому учит физический труд, занятия спортом или танцами, а также семейная жизнь, где всего этого понемногу, церковная жизнь, конечно - разновидность семейной: тоже отцы/дети или братья/сёстры и тоже всего понемногу.
Пользоваться оптикой и языком пациента, в переводе на обыкновенный русский "терпилы", я не хочу сознательно: проблема обычно именно в этой оптике и языке, менять надо прежде всего их, уже потом, если понадобится, диспозиции, навыки поведения и прочее такое.
Собственно, в чём главное достижение психоанализа? - именно в этом, в революции взгляда на собственные проблемы и рефлексии о них.
А propos, английский писатель Ивлин Во в одном из романов назвал алкоголь и наркотики суррогатными источниками благодати, сам он считал, что евхаристия всяко лучше.
Alexander Teut. В свете последнего абзаца вспомнилось замечание Гессе из "Курортника" - что алкоголь, наркотики и азартные игры вредят здоровью ещё и потому, что сразу дают те состояния, к которым по хорошему надо добираться долгой подготовкой.
Продолжаем смотреть Watchmen, телесериал, конечно, хорош, однако интересно, что орден хранителей порядка, тайный, естественно, превратился в расхожий топос глобальной массовой культуры, то ли готовят к его появлению, то ли опредмечивают фантазм.
Самый травматичный случай транзита это наложение социального и возрастного транзитов, например, переезд из провинции, тем более иноэтничной, в столицу и/или развод родителей, пришедшиеся на пубертат, собственный развод и/или вынужденная смена места работы, пришедшиеся на mid-life кризис, и прочее такое.
Был когда-то такой роман, "Каллокаин", автор Карин Бойе, издавался в переводе на русский, там экспонирована очень важная мысль: на каком-то уровне контроля "скрываться и таить" попросту не имеет смысла.
Важнейшая особенность всякого репрессивного режима не столько жестокость фактически действующих правил, сколько их переменчивость, исключающая формирование сколько-нибудь inclusive повседневности, к жестоким правилам можно приспособиться, на крайний случай - отыскать методы их обхода, а вот к переменчивым, к перманентному выдёргиванию индивида из какой-никакой зоны комфорта нет.
В местах лишения свободы всякое такое предусмотрено специально, чтобы не забывали, что это транзитная зона, отсюда идиоматика, характеризующая статус заключённого, на воле именно проблематичность действующего социального порядка, возможность его нарушения в любое время по любому поводу становится важнейшим из факторов, провоцирующих акции протеста и рост аномии.
Феноменологически повседневность более всего похожа на лунатизм, человека в состоянии повседневности Артур Кёстлер определил как sleepwalker, не случайно практически любая религиозная традиция определяет транзит как пробуждение ото сна.
Блокированный транзит это застревание индивида на переходе от сна к яви, в сумеречной зоне, которую Л.С.Выготский исследует в своей работе о психологии искусства, источники откровения, как и механизмы психических расстройств, актуализованы именно там.
Послушавши разговор с Кириллом Мартыновым на радио "Эхо Москвы": Господи! - как же они все инфицированы эдиповым комплексом! - какой же вся эта их журналистика галимый пубертат!
Ежели, однако, акция протеста это сообщение par excellence, то увеличение численности и кратности таких акций, на что обычно рассчитывают их организаторы, на практике только усиление сигнала, то есть, попытка "докричаться" до партнёра по конфликту, жест естественный, оттого частый что в быту, что в политике, однако уместный только в ситуациях, когда партнёр действительно не слышит или не понимает сообщения, так-то вполне настроен на примирение и компромисс.
Кроме того, эскалация акций протеста, как правило, является не столько результатом чьих-то целенаправленных действий, сколько преходящим и не слишком долгосрочным следствием моральной паники, с которой "власти" вполне успешно справляются теми же средствами, что и при борьбе с эпидемиями: изоляция активных разносчиков заразы, карантин, массовая вакцинация населения средствами медиа.
Клише "троцкистско-зиновьевский блок" у меня всегда вызывало недоумение, пока не понял (работая над книгой "Синдром Вертепа"), что оба помянутые лидера, в отличие от Сталина, репрезентировали орден как диспозитив мировой революции, а не государство как самодостаточную ценность, примерно такого же рода конфликт когда-то случился между тамплиерами и королём.
Именно повседневность является той "зоной комфорта", выход за границы которой и надежда обрести её снова приводит человека к психотерапевту, вынуждает вступить в диалог с консультантом или побуждает отдать себя в руки коуча, предположительно, всякий человек хотел бы оставаться на этой зоне вечно, и лучше каждый на своей личной, ад, по справедливому замечанию философа, это другие.
Внутренний конфликт и кенозис как его следствие в равной степени присущи как верующему человеку, так и убеждённому атеисту, более того - распределение ролей в их внутренней драме практически идентично: сильная негативная идентификация с действующим социальным порядком (секулярном в первом случае, клерикальном во втором) и сильная позитивная с виртуальным социальным порядком утопий, короче, тот и другой в равной степени "новаторы", стремящиеся к радикальным переменам, только что в разных социальных контекстах.
слышал, и неоднократно, что "функционеры" культовых сообществ негативно или подозрительно относятся к индивидам, чья религиозность имеет страстнОй характер, к харизматичным персонам в частности, теперь понимаю, отчего.
Есть люди искусства и науки, очень известные, даже почитаемые, важнейшее достижение которых, на мой взгляд, состоит вовсе не в артефактах культуры, которые ими созданы, а в том, как они смогли разрешить "парадокс аквариума": жить на виду у всех, но в среде, принципиально отличной от окружающей.
Это вообще проблема, которую вынуждены решать люди, обозначаемые термином "displaced persons", лица, волею судьбы или начальства перемещённые из "своего" времени, пространства и социального контекста в какое-нибудь другое.
Социализация в материнской семье с одним ребёнком строится по модели "повседневность для двух", то есть, структурно ничем не отличается от социализации в тотальных институтах.
Екатерина Никитина. Да, кошмар для родителей начинается где двое или трое, поскольку происходит инверсия...
Зато для ребёнка кошмар именно заботливая мама.
Вообще, надо всё-таки отделять отца и мать, у них и кошмары разные, и функции в семье.
Ясли, детский сад, школа, в том числе высшая, это своего рода отстойник, даже карантин, отделяющий взрослых от детей.
А есть ещё дома престарелых, тоже карантин, отделяющий взрослых от стариков.
Основной источник травм, инициирующих процесс формирования "тени", то есть, негативной идентификации с действующим социальным порядком, это возрастные транзиты.
То есть, трактовка социализации как обучения закону это, конечно, специфика modernity, за её границами социализация это thinkering, подгонка человека по месту в сети.
Индивиды делятся на тех, кто познавал жизнь, двигаясь от закона, и тех, кто познавал закон, двигаясь от жизни.
Популярная сентенция "забудьте всё, чему вас учили в институте" вовсе не про специальные знания ("закон"), это про интеграцию новичка в повседневность конкретного трудового коллектива.
Bark Bark. Да. Причем часто это еще и инициация.. иногда очень дорого обходящаяся.
Трактовка социализации как карьеры sui generis предполагает, что соответствующий процесс развёртывается как множество актов зондажа и тестирования контекстов, у взрослых нескольких разных одновременно, в том числе профессиональных и дружеских, у стариков и детей по преимуществу родственных, в результате чего, собственно, и происходит интериоризация действующего социального порядка как идентичности и хабитуса. Годам к четырём у ребёнка появляется какое-то представление о себе как о субъекте дискурса и действия, или «я-концепция», которая в форме хабитуса, а иногда и дескрипции предъявляется ближним как виртуальная идентичность, у ближних (родителей прежде всего или взрослых, которые их замещают) к этому времени также появляется какая-то «он/она-концепция», внешняя и внутренняя идентификации, естественно, вступают в конфликт, потому что они никогда (ну, почти) не совпадают, ещё через четыре года между ребёнком и его/её ближними достигается какой-то компромисс, позволяющий сформировать более или менее приемлемую и устойчивую повседневность, то есть, обе идентификации получают хотя бы частичное взаимное признание, позволяющее считать их валидным отображением идентичности, ещё через четыре года этот компромисс натурализуется как достигнутая (реальная) идентичность, после чего цикл социализации повторяется, и так до самой смерти, а иногда ещё и сильно после неё.
Самый акт признания идентичности исчерпывающим образом экспонирован у Хармса, это знаменитые «Четыре истории о том, как новая идея огорошивает человека, к ней не подготовленного», здесь достаточно отметить, что драматургия такого акта предполагает какую-то сцену, на которой экспонирована заявка (claim for), то есть, притязания или претензии на социальное амплуа, статус и прочее такое, дискурс, позволяющий это сделать, публику, статус которой наделяет её правом осуществлять признание или в нём отказывать, а также знаки этого признания, в англоязычной научной литературе именуемые reward, награда, то есть. Такими наградами могут быть и «лайки» на фейсбуке, и аплодисменты на театре, и ссылки на публикацию, и спортивные или воинские знаки отличия, и гонорар или зарплата, и много чего ещё самого разного, предполагается, что всякий социальный порядок предусматривает какую-то специфическую reward system, которая, собственно, и определяет, какие заявки на идентичность могут быть признаны, а какие нет.
На практике, разумеется, процесс формирования идентичности складывается далеко не так благополучно: формирование «я-концепции» у ребёнка может быть затруднено, например, если ребёнку попросту не с кем общаться, «он/она концепция» ближних нередко коррумпирована, такое, например, часто случается при наличии серьёзного конфликта между родителями, а также с приёмными детьми и в приютах, компромисс, обеспечивающий формирование повседневности, может быть вынужденным и достигнут через насилие, а психологические или даже телесные травмы, полученные в процессе транзита, осложнять идентификацию с действующим социальным порядком, в результате достигнутая идентичность, как правило, оказывается двойственной: наряду с позитивной
идентификацией, которая побуждает рассматривать этот социальный порядок как разумный и справедливый, позволяющий индивиду «наладиться», избегая каких-либо неприемлемых издержек, формируется негативная установка, согласно которой такое заведомо невозможно, надо либо уезжать, либо устраивать революцию, вот как английские пуритане в 17 веке.
Опыт успешных заявок на признание формирует идентичность, которую вслед за К.Г.Юнгом уместно назвать «маской», опыт неудач, разочарований и травм, соответственно – альтернативную ей структуру, которую на том же основании уместно назвать «тень», как тот, так и другой личный опыт есть практически у каждого взрослого человека, отсюда амбивалентность, характерная для всякого сильного аффекта, поэтому зрелая, то есть, хорошо социализованная идентичность представляет собой альянс двух «субличностей», состоящих в перманентном конфликте; такого рода конфликты развёртываются не только в психике индивида, провоцируя самые разные её расстройства или девиации, но и далеко за её границами, обусловливая дифференциацию всякого социального пространства на элитарный и массовый или публичный и приватный домены, формируя альтернативы признания (легальные и криминальные социальные иерархии), вынуждая к совмещению практик дара и рынка в экономике, следствием которого оказывается коррупция, и много чего ещё, наконец, и это самое важное, определяя границы отдельных конкретных повседневностей, которые заканчиваются там, где и когда индивид, как говорится, выходит из себя, именно этот конфликт, предполагающий раскол в основаниях всякого конкретного предметного действия, кто бы и с какой целью его ни совершал или даже планировал, и определяет реальную драматургию транзита.
Реальную искренность и аутентичность обеспечивает только сформированный "пограничный синдром", остальное только разные формы и способы их имитации.
Всё-таки функции Храма в России, как, впрочем, и по всей Европе, в последние лет триста выполняло искусство, а не церковь, главным образом литература и театр, более того - главное, если не вообще, что дала России церковь, это как раз перформативные матрицы литературы и театра
читать классическую русскую литературу 19 века, не различая этих матриц, вообще нет смысла.
Блокированный транзит приводит к кенозису, то есть, расщеплению повседневности, а тем самым и социального порядка на комплементарные структуры наличного и желаемого, которые я тут где-то раньше обозначил терминами "экзистенция" и "трансценденция", Св.Августин концептуализирует эти структуры как Град земной и небесный, а у Эрвина Гофмана они появляются в масках актуальной и виртуальной идентичности.
Принял участие в работе конференции, которую сегодня провела одна из российских психоаналитически ассоциаций (потерял её название), выступил с докладом "Инфекция, скверна и моральная паника", как будто всё ничего.
Слушая прочие доклады, понял, в частности, что гендерный транзит по своей внутренней драматургии не отличается от суицида: предполагает сильную негативную идентификацию с собственным телом.
Коротко говоря, "пограничный синдром" это достаточно сложный, но устойчивый комплекс диспозиций, фреймов, привычных сценариев действия и прочего такого, что может рассматриваться как артикуляция идентичности, который, с одной стороны, мотивирует к завершению транзита, а с другой - к поиску его обходных стратегий и паллиативов, позволяющих избежать актуализации былых травм
в той или иной ситуации "пограничный синдром" можно наблюдать у каждого взрослого человека, в своих крайних формах это пограничное расстройство личности, в более умеренных - специфические аддикции, от тяжкой наркомании до милых хобби, личные утопии, вкусы и прочее такое.
Бывший советский человек обладает качеством, которое трудно назвать достоинством или недостатком, скорее, это identity: этот человек воспитан в условиях тотальной идеократии, которая была прямым и непосредственным продолжением традиционного общества, оттого категорически не склонен к рефлексии, то есть, подумать, прежде чем сделать, более того, как раз на этом всегда пытается сэкономить: как говорится, чего тут думать, прыгать надо.
Более того, очередная русская революция всегда смывает прежде всего не слишком обширный социальный контингент, уже сформировавший запрос на рефлексию, оттого-то этот запрос сохраняется главным образом в области "теневых" практик, оттого-то в этой нашей стране перемены всегда оборачиваются вечным циклическим возвращением прошлого, оттого, в частности, никогда не удаётся переход от экстенсивных (за счёт расширения ресурсной базы) к интенсивным практикам ведения хозяйства, в том числе от экспорта сырья к его глубокой переработке и прочему такому: у нас так не роблют, вот и вся местная экономическая теория.
Именно поэтому бывший советский человек всегда готов и даже предпочитает есть, что дают, одеваться, как положено, и считать правильным, что решило начальство, спасает только, что иного всё равно не дано, оттого-то, наконец, в этой нашей стране невозможны ни демократия, ни здоровый образ жизни, ни качественная городская среда.
