![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Социальный логос пал. Либерализм, успешно победивший всех своих логических и идеологических конкурентов (теократию, монархию, фашизм и коммунизм), не справился с ношей социального логоса, не смог в одиночку отстоять порядок дня перед лицом надвигающейся со всех сторон и изнутри него ночи (последней попыткой была имперская авантюра американских неоконов). При этом предшествующие логосы им безнадежно развенчены и сметены.
Дневной характер либерализма относителен. Возможно, он победил именно потому, что предлагал самый мягкий из порядков, самый ненавязчивый из логосов, самый компромиссный и толерантный из инструментов дневной репрессии ночного бессознательного. Но теперь он волей-неволей остался перед лицом хаоса один на один, причем того самого хаоса, на который он ранее и опирался.
Если текущий экономический кризис (а экономика – это суррогат порядка и логоса для либеральной цивилизации) окажется финальным, то произойдет фундаментальное опускание «ментального уровня человечества», мир погрузится в сновидение." Александр Дугин.
Каким оно будет?
Начало по ссылке https://swamp-lynx.livejournal.com/607280.html
Новые акторы постантропологии
Слом «эго» и «сверх-эго», их опрокидывание в темную жидкость психоза, выведет на авансцену новых акторов. Этими акторами будет уже не класс (как в коммунизме) и не раса (как в национал-социализме), и даже не индивидуум (как в либерализме) – все эти социальные идеологии были основаны на специфических логических системах и параллельно с ними на довольно внятных ночных структурированных мифах – но фигуры бессознательного, оставшиеся от эпохи световой доминации логоса. Это будет режим постлогоса, который введет в действие постантропологию.
Основные фигуры отношения эго к бессознательному приобретут автономность и станут замещением «эго». Человечество услышит «голоса».
То, что эго современного человека становится динамичным, плюральным, игровым, произвольным можно увидеть повсюду – смена профессий, место обитания (новый номадизм), смена полов, ник-неймов, появление дублей и клонов (вначале в литературе, фильмах и компьютерных играх, но завтра на практике) становятся обычным делом. Жизнь приобретает все более ироничный, игровой характер. Цикл сокращается – смена семей, партнеров, друзей, стран и занятий убыстряется с калейдоскопической скоростью. Все чаще люди меняют пол, и эти операции проводятся уже не по одному разу – побыл женщиной, надоело, стал мужчиной, потом опять женщиной и т.д. Но после определенной черты – мы едва ли ее строго заметим – растворится сам концепт индивидуальной идентичности, принцип свободы разъест «тоталитарные оковы» индивидуальности, в человеческом атоме обнаружатся отдельные составляющие (электроны, протоны, кварки), которые затребуют себе «новой свободы» (бельгийский писатель Жан Рэй предвосхитил это в рассказе «Рука Гетца фон Берлихингена»).
И вот в этот момент мы столкнемся с серией очень интересных явлений и пришествий, определяющих панораму постантрпологического пейзажа.
Пришествие «тени»
Одним из главных действующих лиц «юнгианаского Апокалипсиса» будет «тень». Фантазии о самостоятельности «тени» (у Андерсона и в народном фольклоре) -- известный сюжет, неоднократно обыгранный в литературе, в театре и опере. Так как «тень» -- синоним дьявола, то можно сказать, что этот же образ совпадает с широким и разнообразным описанием темы «антихриста» или «пришествия сатаны». Точка зрения Юнга отличается от религиозного богословского взгляда на эту проблему тем, что рассматривает – в духе «апокатастасиса» Оригена – фигуру «дьявола» как относительно негативную. По Юнгу, в «тени»-«дьяволе» копится все то, что было отброшено «эго» в процессе неудачной индивидуации – т.е. в ходе перевода коллективного бессознательного и его архетипов в сфере логоса. Поэтому дьявол не самостоятелен и первичен, но лишь символизирует совокупность человеческих неудач и результатов трений со «сверх-эго», которые, в свою очередь, связаны не столько с индивидуальными погрешностями, сколько с диссонансом и конфликтностью социального логоса (включая религиозный и моральный аспект) с мифологическим комплексом, лежащим под основой общества. «Тень» -- неудавшийся Selbst. Но и дьявол был когда-то ангелом света, но у него не задалось…
«Тень», которая обнаружит себя в ближайшее время, не обязательно должен рассматриваться только как «дьявол» христианской религии. В социальном и психоаналитическом смысле – это будет просто «остаток» («residuo»), в каком-то смысле суррогат исчезнувшего «я», и перед лицом недифференциированного коллективного бессознательного эта фигура для многих покажется «спасительной соломинкой», так как по уровню идентификации она будет выше плещущего еще ниже мифологического хаоса. Поэтому для постчеловечества «тень», как образ, сохранившийся от исчезнувшего «эго», будет представлять собой определенный соблазн. «Тень» не будет выступать врагом человека (тем более, что человек уступит к тому времени место постчеловеку); он будет выступать врагом недифференциированной бездны нерасчлененных сновидений.
Какой будет «тень» в ее пришествии? Это сложно представить, так как социальный пейзаж существенно изменится. Крах логоса не отменит науку, а точнее технологию, поэтому растворение индивидуума вполне может сочетаться с инерциальным продолжением технологического прогресса. Поэтому «тень» может прийти в свите машин и аппаратов. Но это не будет сингулярное человеческое существо или группа существ. Это будет нечто, напоминающее облако, туманность, мыслящую туманность, которая сможет принимать различные идентичности, имена, виды. Но эти образы будут несколько смутными, как в тумане. Едва ли «тень» предстанет в форме чудовища, скорее – в виде воспоминания, томной и плотной мечты.
Это один полюс.
Операция Альрауне
Другой фигурой «юнгианского Апокалипсиса» станет развоплощенная Женщина-анима. Это будет не человеческая женщина, а женственность в ее собирательном, грезовидческом аспекте.
Здесь стоит остановиться на идее анимы у Юнга подробнее. Анима у Юнга – это не образ женщины, основанный на животном инстинкте и похотливом наблюдении за женским полом, и даже не на генетической памяти, как представляет себе это фрейдизм и материалистическая психология. Это -- создание чисто мужского эго, которое через аниму структурирует отношение со внутренним другим (но в тоже время тем же самым), и структурируется само, проецируя далее это отношение вовне – на другое и то же самое теперь уже в рамках вида (это женщина в социально-гендерном смысле).
Мужское эго не знает ничего о женском эго, не хочет и не может об этом ничего знать. Оно лишь проецирует на подходящую социально-биологическую материю живой образ, в котором говорит обращенное к нему коллективное бессознательное («es»). Внутренняя анима и внешняя женщина для мужского эго (логоса) – строго одно и тоже, причем анима первична, а то, что в реальной женщине не сооветствует аниме, мужское эго не замечает, отвергает, цензурирует или ненавидит. Все это прослежено психоаналитиками на миллионах примеров.
Если мужская анима тяготеет к фигуре «мелузины» (водной феи-женщины-рыбы с хвостом и без гениталий), то несоответствие внешних женщин этому стандарту будет поставлено в вину им, а не своему образу (в котором, кстати, нет ничего патологичного – он гармонично и плотно вписан в сакральный лексикон великих сновидений).
Параллельное исследование проводил Леви-Стросс, изучая структуры родства. В мифах многих индейских племен, как и других народов Африки и Меланезии, шире, всего мира, есть тема «правильного масштаба брака». Чтобы показать, что правильно, миф показывает, что неправильно. Так, есть бесчисленное множество устойчивых сюжетов о браке с животными (Маша и медведь и т.д.), с духами, с демонами и ангелами («Книга Еноха»), с предметами, с чудовищами. Это -- слишком дальнее родство. Это значит, что эго слишком замахнулось на дальние горизонты бессознательного и, как правило, сказки предупреждают, что ничем хорошим это не кончится.
Слишком близкое родство, это -- инцест, табуирование которого лежит в основе всех известных социальных структур за редчайшим исключением (зороастризм, легализовавший и даже предписывавший инцест и практика еврейских саббатаистских сект в Турции – см. М.Маффесоли). В отношении анимы это означает, что «эго» слишком приближает к себе коллективное бессознательное, что чревато растворением или принимает за него свои собственные «эготические» проекции, что ведет к стерильности или порождению монстров, то есть впадению в область «тени». «Тень» есть совокупность табу, которые человека так и подмывает нарушить.
Здесь встает вопрос: а откуда берется мужское эго? Разные социологи, философы и психологи дают разные ответы. Марксистский социолог Бурдье, например, считаем пол чисто социальным явлением, то есть эго наделяется мужским качеством исключительно социумом, «диктатурой сверх-я», а на практике -- через педагогику и структуризацию семейных отношений. По Бурдье, если мальчика воспитывать девочкой и относиться к нему как к девочке, он будет девочкой, и его эго и его персона будут полноценной женской личностью. На этом основана современная гендерная толерантность и западное толкование прав человека. Человек есть tabula rasa (так утверждал Локк, классик либерализма), на которой общество пишет все, что пожелает. Так же считал Маркс.
В любом случае, можно предположить, что не пол души (анима-анимус) зависит от того, каким является эго (мужским ил женским), но наоборот, пол души по обратной логике предопределяет гендерную принадлежность эго. Анима приводит к бытию эго мужчины, чтобы сделать гармоничным процесс индивидуации бессознательного – вывода его на свет логоса. И наоборот, анимус экстраполирует себя в область логического через женское эго, чтобы осуществить всю ту же индивидуацию. Замечу, что все эти соображения относятся только к юнгианской теории, согласно которой у души есть гендер.
В любом случае, осмысление определенной автономии души, наделенной полом, позволяет нам визуализировать фигуру Анимы, которая, вероятно, встретится нам по ходу развития мирового финансового кризиса. Эта женственность без женщин или помимо женщин вполне сможет проступать через серии архетипов, которые будут -- либо диахронически, либо синхронно -- манифестировать себя в виде гигантских женских фигур, темных безобразных старух, фей и ундин, русалок и саламандр, в виде женских стихий – воды и земли, напрямую. Пластическая фантазия распадающегося социального логоса придаст образам технические или виртуальные формы. Причем неважно, появятся ли эти фигуры Анимы путем сбоя в процессе клонирования или как результат развития визуальных иллюзий тоталитарного экрана. Самое интересное в этом не технология явления Анимы, а его философский смысл: социальный логос последние тысячелетия был преимущественно мужским; разлагаясь, он выплеснет из себя последнюю женскую фантазию – как, по легендам, семя, пролитое повешенным, порождает мандрагору или альрауне (см. прекрасный роман Г.Х.Эверста «Альрауне»).
Когда мы мыслим о женственности без женщин, мы хотим подчеркнуть, насколько анима связана именно с мужским эго, а значит, и постантопологический полюс анимы будет связан скорее с исчезающими мужчинами и их тонущим «я», нежели с женщинами, которые с логистической точки зрения удалятся в особую экзистенциальную нишу. Какую -- мы сейчас рассмотрим.
Анимус
Если анима есть порождение чисто мужского эго, то анимус есть порождение эго чисто женского. Того мужчины, которого конституирует женская мечта – то есть мужское облачение es – никогда не существовало и не существует. Это не мужское эго, это нечто совсем иное. Сказочный принц, благородный рыцарь, герой – эти образы порождает женщина и населяет ими культуру. Женщина создала мужчину. В прямом смысле – она его родила, и в переносном – она его придумала. Мужчина придуман женщиной в трех формах – как младенец, как герой и как мудрый старец-учитель. Это -- три инстанции бессознательного. Puer ludens, гомункулус, лилипут, играющий и смеющийся ребенок, -- интимизация бессознательного, которое женское эго способно обнять, понять, заключить в себя. Муж-герой – это бессознательное в той форме, с которой можно вступить в экзистенциальную схватку, чтобы поставить на кон свое бытие (реальных мужчин, которые заслуживали бы этого, просто не существует). И наконец, старец-учитель – это бессознательное в форме смерти, которая фиксирует динамику женского эго и вмораживает его в лед вечности. Такие мужчины живут только в психике женщины и оттуда попадают в произведения искусства. Талантливые феминизированные художники считывают тонкие складки женских грез и вводят их в культуру. И уже только оттуда -- в качестве пэттернов – черпает их мужское эго, совершенно другое структурно и стилистически, стемясь соответствовать социальным нормам, диктатуре «сверх-эго» и поддерживать статус персоны.
Ослабление этого давления культуры приводит к тому, что мужчины превращаются в то, что мы видим сегодня вокруг нас, и отчего женское эго отшатывается с отвращением – злобные визжащие сопливые младенцы; свиноподобные, похотливые (в лучшем случае) трусливые и жадные мужики; глупые охамевшие старики, накопившие за всю жизнь только сварливость и вредные привычки. Социальные проекции женского духа ранее ткали образы мужчин-героев и навязывали их в качестве стандарта. Когда эта работа ослабла, -- в сегменте социального логоса, за который отвечали женские личности в эпоху патриархата, - все рухнуло, вокруг только странные и неопрятные существа нетрадиционной ориентации – freeks and geeks. Патриархат был продуктом экстраполяции женской фантазии.
Так кем же станет Анимус без мужчины?
Это будет фигура последнего выброса женских энергий, солнечный герой, сверхчеловек, невинный как ребенок, жестокий как мужчина и мудрый как старец. Женский диалог с бессознательным выпростает последний залп эротической энергии в летающую золотую фигуру. Она будет эфемерной и быстро растворится, так как при отсутствии социального порядка (от которого будут на поверхности плавать лишь остатки, residuo – например, сотрудники ГИБДД, которые легко переживут исчезновение смысла и логики в вещах) Анимусу не в чем будет закрепить свою волю к власти. Это будет вспышка абсолютной зари метафизического «фашизма», который обозначит себя на горизонте, но как молния растает в надвигающейся ночи.
Однако, кто знает, может быть, даже мгновенное созерцание рождения и исчезновение Анимуса будет зрелищем, которое – иллюзорно -- удовлетворит великое женское ожидание.
Радикальный Субъект
Еще одна фигура имеет место в посткризисной (анти)утопии. На сей раз, это персонаж не из арсенала юнгианской топики, но из постфилософских интуиций «новой метафизики». Речь идет о Радикальном Субъекте, описанном схематично в «Философии традиционализма», «Постфилософии» и в моей новой книге «Радикальный Субъект и его дубль». Не являясь юнгианской фигурой, он может быть, тем не менее, описан в терминах «юнгианского Апокалипсиса».
Радикальный Субъект -- это осуществление вывода архетипов коллективного бессознательного на свет дня по модели, отличной от того социального и культурного логоса, который доминировал в цикле известной нам человеческой цивилизации. Радикальный Субъект – альтернативный логос (точнее, логос в потенции, несущий в себе множество логосов), который разделяет с известным нам доселе логосом его дневную природу, но относится к коллективному бессознательному и мифологическому фундаменту общества (культуры, цивилизации) иным способом, и поэтому генезис прежнего (старого) логоса из мифоса для него изначально был сомнителен, если не сказать фатально неверен.
С философской точки зрения, ближе всего к этой модели теория «Ereignis» Хайдеггера, которую он разрабатывал с 1936 по 1944 год.
Радикальный Субъект способен к индивидуации в любых условиях, так как он оперирует с логосом не как с актуальностью, а с логосом как с потенциальностью, то есть в той сфере, которая лежит между коллективным бессознательным (мифосом) и его сгущением в актуальность логоса – но прежде, чем это сгущение станет необратимым. Это растворенный логос, пра-логос.
Радикальный Субъект – это реализация Selbst в ее безусловной и свободной от всех обстоятельств форме, и в такой реализации психика не участвует, так как речь идет о нуминозных (по Юнгу и Отто) горизонтах духа в чистом виде – по ту сторону психических вод. Своего рода «сухой путь».
Финальная композиция
Писатель Мамлеев в свое время точно написал в заглавии оного из рассказов «Мы готовы ко Второму Пришествию». Это правильно.
Какой будет комбинация полюсов постантропологии?
Теоретически и следуя формальным симметриям, это будут четыре динамические постиндетичности, относительно автономные – тень, анима, анимус и Радикальный Субъект. Можно предположить, что тень-дьявол постарается расширить свою область на максимально доступный ему горизонт – то есть на аниму, анимуса и Радикального Субъекта.
Как происходит редубляция Радикального Субъекта, то есть становление его дьявольского симулякра, я пытался описать в книге «Радикальный Субъект и его дубль», где под «дублем» имеется в виду строго то, что у Юнга называется «тень», но только в той апокалиптической и социологической перспективе, которую мы сейчас рассматриваем – «тень» макрокосма, а не микропсихологии. Резюме этой книги в одной формуле: отличить Радикального Субъекта от его дубля будет непросто, в этом метафизический нерв всей драмы мира (мир создан в свете телоса этого финального различения).
Валентность связи тень-Радикальный Субъект, кроме всего прочего придаст тени метафизическое значение, и из инерциального останка рассыпавшегося логоса превратит его в «социально» значимую фигуру. Здесь, кстати, вполне уместна и богословская модель понимания дьявола, которая в отличии от психологической прагматики Юнга (с его опорой на гностиков), формирует в отношении этого персонажа верные пропорции – противодействия, борьбы, бегства, боя (если кто-то к тому времени еще останется «в своем уме» – ведь именно ум к тому времени не просто станет «не своим», но исчезнет, как исчезает дым).
Золотой Анимус, взлетающий с периферии женского горизонта в сиянии абсолютного (никогда не бывшего) фашизма, вероятно не будет иметь никакого отношения ни к Аниме, ни к тени. Так, тени он недоступен – в нем женское эго освобождается от самого себя и от своего греха, от своей тени, -- написал я, подумал, и решил несколько изменить предложение «в нем женское эго освобождается от самого себя то есть -- от своего греха, от своей тени». Женское эго и есть тень. Что тогда мужское эго? Может быть, просто недоразумение?
Как отнесется к развоплощенному Анимусу Радикальный Субъект, пока не ясно. И будет ли это вообще иметь для него какое-то значение…
А вот жидкую Аниму тень точно постарается захватить, включить в свою структуру, быть может по инерции памяти – память, как знают современные физики, есть даже у материального вещества – тень увидит постантропологическую симметрию с исчезнувшим в никуда женским эго.
Еще одним -- пятым -- элементом будет фон, который можно описать как «возвращение древних богов» (формула Хайдеггера), подъемом коллективного бессознательного или адом в его этимологической форме, невидимое (аид) станет видимым (идеей, видом). В отсутствие репрессирующего логоса все мифы могут подняться одновременно – без всякого диахронического контроля и без всякого порядка (Ordnung). К этому христианское сознание также смело может отнестись так, как того требует религия. Но и в моральном строго религиозном смысле – у искушения не было бы никакой энергетики и силы над спасающимся человеком, если бы в определенный момент зло не приобретало бы двусмысленные черты, делающие духовный и нравственный выбор, различение духов во истину героической проблемой и великим подвигом, а не само собой разумеющейся социально-культурной банальностью. Когда зло приходит в обличие зла, его не так трудно отвергнуть. Когда оно рядит в нечто непонятное, но столь насыщенное всем сразу, то занять строгую позицию гораздо труднее – все кружится и сходит с мест, и невозможно отличить одно от другого. Зло энергично и действенно.
Будет ли это?
Это будет обязательно, так как в общих чертах такой сценарий записан в священных текстах человечества, с одной стороны, а с другой, современная социология, культурология, философия, аналитическая психология на своих языках и в своих терминологиях подходят к более или менее сходной картине. Будет непременно и именно то, что описано. Но весь вопрос - когда точно?
Каждый сбой в истории цивилизации, каждая великая война, стихийная катастрофа, кровавая революция и бешеный цикл культурного, политического, социального, экономического и технологического развития потенциально могут стать крахом социального логоса, который явно и довольно давно достиг своей насыщенности, прошел основные этапы своего пути – то есть этот социальный логос уже «родился, женился и… умер». Ко времени Ницше это стало очевидно. Хайдеггер и Шпенглер, шире большинство консервативных революционеров Германии 20-30-х, годов жили исключительно в этом ощущении конца.
На этой волне делалась и русская революция – по крайней мере, как ее понимали поэты, философы и люди искусства Серебряного века (только они-то все и понимали правильно). Предложение пролетариату осознать себя как классовую идентичность (особенно в 20 годы), литература А.Платонова, поэзия Маяковского, Клюева, Блока уже предвосхищали постантропологические движения развоплощенных, разчеловеченных энергий. Русь-София Блока – Анима. Клюев вообще подробно описал географию коллективного бессознательного со скрупулезностью немецкого зоолога или землемера. Маяковский создал поэтическую онтологию классового существа. Платонов объяснил, как бытие живет и работает сквозь светлые коммуны – его герои едят землю (персонаж «Чевенгура», называвший себя «Богом»), перевоплощаются в Достоевского, упоительно и сладострастно бредят наяву Розой Люксембург и мировой революцией.
Если заглянуть поглубже в историю – то что переживала Русь в эпоху раскола, а Европа во время Реформации, вполне можно было отнести к тому же разряду – мир кончался, социальный логос трещал и валился, из-под глыб выползали гигантские фигуры неукрощенного подсознания.
Репетиций нынешнего кризиса было не мало, и культурно человечество к этому готово. То надувательство, которое мы называем «современностью» с его химерами и пустяками рано или поздно должно было кончится. Поэтому все будет, и будет скоро, и будет именно так. Правда, как мы не описали, потому что видим все открытым и готовимся в этом участвовать.
И все же есть вероятность, что этот лопнувший пузырь был не последним (а, к примеру, предпоследним). Хайдеггер метафизически удивлялся – «мы живем вплотную к точке полночи, нет, кажется, еще нет, всегда это вечное «еще нет»…
Но сколько бы ни срывались ожидания скорой развязки, это не значит, что ее не будет никогда. Она может затянуться, но посмотрите вокруг – все исполнено ее знаками. Может быть, еще раз отложится – пронесет, и эта мразь снова завеселится и зашевелится, почувствовав, что и на этот раз «все еще нет…». Допускаю, а вот может и не отложится.
Да хоть бы и отложилась, надо жить – уже сейчас жить – только так, что не отложится. И вот тогда, когда будем жить по-настоящему, в упор к постантропологической развязке, в ней самой, пусть, предвосхищая события, тогда-то все и произойдет.
Будет, обязательно будет.
Дневной характер либерализма относителен. Возможно, он победил именно потому, что предлагал самый мягкий из порядков, самый ненавязчивый из логосов, самый компромиссный и толерантный из инструментов дневной репрессии ночного бессознательного. Но теперь он волей-неволей остался перед лицом хаоса один на один, причем того самого хаоса, на который он ранее и опирался.
Если текущий экономический кризис (а экономика – это суррогат порядка и логоса для либеральной цивилизации) окажется финальным, то произойдет фундаментальное опускание «ментального уровня человечества», мир погрузится в сновидение." Александр Дугин.
Каким оно будет?
Начало по ссылке https://swamp-lynx.livejournal.com/607280.html
Новые акторы постантропологии
Слом «эго» и «сверх-эго», их опрокидывание в темную жидкость психоза, выведет на авансцену новых акторов. Этими акторами будет уже не класс (как в коммунизме) и не раса (как в национал-социализме), и даже не индивидуум (как в либерализме) – все эти социальные идеологии были основаны на специфических логических системах и параллельно с ними на довольно внятных ночных структурированных мифах – но фигуры бессознательного, оставшиеся от эпохи световой доминации логоса. Это будет режим постлогоса, который введет в действие постантропологию.
Основные фигуры отношения эго к бессознательному приобретут автономность и станут замещением «эго». Человечество услышит «голоса».
То, что эго современного человека становится динамичным, плюральным, игровым, произвольным можно увидеть повсюду – смена профессий, место обитания (новый номадизм), смена полов, ник-неймов, появление дублей и клонов (вначале в литературе, фильмах и компьютерных играх, но завтра на практике) становятся обычным делом. Жизнь приобретает все более ироничный, игровой характер. Цикл сокращается – смена семей, партнеров, друзей, стран и занятий убыстряется с калейдоскопической скоростью. Все чаще люди меняют пол, и эти операции проводятся уже не по одному разу – побыл женщиной, надоело, стал мужчиной, потом опять женщиной и т.д. Но после определенной черты – мы едва ли ее строго заметим – растворится сам концепт индивидуальной идентичности, принцип свободы разъест «тоталитарные оковы» индивидуальности, в человеческом атоме обнаружатся отдельные составляющие (электроны, протоны, кварки), которые затребуют себе «новой свободы» (бельгийский писатель Жан Рэй предвосхитил это в рассказе «Рука Гетца фон Берлихингена»).
И вот в этот момент мы столкнемся с серией очень интересных явлений и пришествий, определяющих панораму постантрпологического пейзажа.
Пришествие «тени»
Одним из главных действующих лиц «юнгианаского Апокалипсиса» будет «тень». Фантазии о самостоятельности «тени» (у Андерсона и в народном фольклоре) -- известный сюжет, неоднократно обыгранный в литературе, в театре и опере. Так как «тень» -- синоним дьявола, то можно сказать, что этот же образ совпадает с широким и разнообразным описанием темы «антихриста» или «пришествия сатаны». Точка зрения Юнга отличается от религиозного богословского взгляда на эту проблему тем, что рассматривает – в духе «апокатастасиса» Оригена – фигуру «дьявола» как относительно негативную. По Юнгу, в «тени»-«дьяволе» копится все то, что было отброшено «эго» в процессе неудачной индивидуации – т.е. в ходе перевода коллективного бессознательного и его архетипов в сфере логоса. Поэтому дьявол не самостоятелен и первичен, но лишь символизирует совокупность человеческих неудач и результатов трений со «сверх-эго», которые, в свою очередь, связаны не столько с индивидуальными погрешностями, сколько с диссонансом и конфликтностью социального логоса (включая религиозный и моральный аспект) с мифологическим комплексом, лежащим под основой общества. «Тень» -- неудавшийся Selbst. Но и дьявол был когда-то ангелом света, но у него не задалось…
«Тень», которая обнаружит себя в ближайшее время, не обязательно должен рассматриваться только как «дьявол» христианской религии. В социальном и психоаналитическом смысле – это будет просто «остаток» («residuo»), в каком-то смысле суррогат исчезнувшего «я», и перед лицом недифференциированного коллективного бессознательного эта фигура для многих покажется «спасительной соломинкой», так как по уровню идентификации она будет выше плещущего еще ниже мифологического хаоса. Поэтому для постчеловечества «тень», как образ, сохранившийся от исчезнувшего «эго», будет представлять собой определенный соблазн. «Тень» не будет выступать врагом человека (тем более, что человек уступит к тому времени место постчеловеку); он будет выступать врагом недифференциированной бездны нерасчлененных сновидений.
Какой будет «тень» в ее пришествии? Это сложно представить, так как социальный пейзаж существенно изменится. Крах логоса не отменит науку, а точнее технологию, поэтому растворение индивидуума вполне может сочетаться с инерциальным продолжением технологического прогресса. Поэтому «тень» может прийти в свите машин и аппаратов. Но это не будет сингулярное человеческое существо или группа существ. Это будет нечто, напоминающее облако, туманность, мыслящую туманность, которая сможет принимать различные идентичности, имена, виды. Но эти образы будут несколько смутными, как в тумане. Едва ли «тень» предстанет в форме чудовища, скорее – в виде воспоминания, томной и плотной мечты.
Это один полюс.
Операция Альрауне
Другой фигурой «юнгианского Апокалипсиса» станет развоплощенная Женщина-анима. Это будет не человеческая женщина, а женственность в ее собирательном, грезовидческом аспекте.
Здесь стоит остановиться на идее анимы у Юнга подробнее. Анима у Юнга – это не образ женщины, основанный на животном инстинкте и похотливом наблюдении за женским полом, и даже не на генетической памяти, как представляет себе это фрейдизм и материалистическая психология. Это -- создание чисто мужского эго, которое через аниму структурирует отношение со внутренним другим (но в тоже время тем же самым), и структурируется само, проецируя далее это отношение вовне – на другое и то же самое теперь уже в рамках вида (это женщина в социально-гендерном смысле).
Мужское эго не знает ничего о женском эго, не хочет и не может об этом ничего знать. Оно лишь проецирует на подходящую социально-биологическую материю живой образ, в котором говорит обращенное к нему коллективное бессознательное («es»). Внутренняя анима и внешняя женщина для мужского эго (логоса) – строго одно и тоже, причем анима первична, а то, что в реальной женщине не сооветствует аниме, мужское эго не замечает, отвергает, цензурирует или ненавидит. Все это прослежено психоаналитиками на миллионах примеров.
Если мужская анима тяготеет к фигуре «мелузины» (водной феи-женщины-рыбы с хвостом и без гениталий), то несоответствие внешних женщин этому стандарту будет поставлено в вину им, а не своему образу (в котором, кстати, нет ничего патологичного – он гармонично и плотно вписан в сакральный лексикон великих сновидений).
Параллельное исследование проводил Леви-Стросс, изучая структуры родства. В мифах многих индейских племен, как и других народов Африки и Меланезии, шире, всего мира, есть тема «правильного масштаба брака». Чтобы показать, что правильно, миф показывает, что неправильно. Так, есть бесчисленное множество устойчивых сюжетов о браке с животными (Маша и медведь и т.д.), с духами, с демонами и ангелами («Книга Еноха»), с предметами, с чудовищами. Это -- слишком дальнее родство. Это значит, что эго слишком замахнулось на дальние горизонты бессознательного и, как правило, сказки предупреждают, что ничем хорошим это не кончится.
Слишком близкое родство, это -- инцест, табуирование которого лежит в основе всех известных социальных структур за редчайшим исключением (зороастризм, легализовавший и даже предписывавший инцест и практика еврейских саббатаистских сект в Турции – см. М.Маффесоли). В отношении анимы это означает, что «эго» слишком приближает к себе коллективное бессознательное, что чревато растворением или принимает за него свои собственные «эготические» проекции, что ведет к стерильности или порождению монстров, то есть впадению в область «тени». «Тень» есть совокупность табу, которые человека так и подмывает нарушить.
Здесь встает вопрос: а откуда берется мужское эго? Разные социологи, философы и психологи дают разные ответы. Марксистский социолог Бурдье, например, считаем пол чисто социальным явлением, то есть эго наделяется мужским качеством исключительно социумом, «диктатурой сверх-я», а на практике -- через педагогику и структуризацию семейных отношений. По Бурдье, если мальчика воспитывать девочкой и относиться к нему как к девочке, он будет девочкой, и его эго и его персона будут полноценной женской личностью. На этом основана современная гендерная толерантность и западное толкование прав человека. Человек есть tabula rasa (так утверждал Локк, классик либерализма), на которой общество пишет все, что пожелает. Так же считал Маркс.
В любом случае, можно предположить, что не пол души (анима-анимус) зависит от того, каким является эго (мужским ил женским), но наоборот, пол души по обратной логике предопределяет гендерную принадлежность эго. Анима приводит к бытию эго мужчины, чтобы сделать гармоничным процесс индивидуации бессознательного – вывода его на свет логоса. И наоборот, анимус экстраполирует себя в область логического через женское эго, чтобы осуществить всю ту же индивидуацию. Замечу, что все эти соображения относятся только к юнгианской теории, согласно которой у души есть гендер.
В любом случае, осмысление определенной автономии души, наделенной полом, позволяет нам визуализировать фигуру Анимы, которая, вероятно, встретится нам по ходу развития мирового финансового кризиса. Эта женственность без женщин или помимо женщин вполне сможет проступать через серии архетипов, которые будут -- либо диахронически, либо синхронно -- манифестировать себя в виде гигантских женских фигур, темных безобразных старух, фей и ундин, русалок и саламандр, в виде женских стихий – воды и земли, напрямую. Пластическая фантазия распадающегося социального логоса придаст образам технические или виртуальные формы. Причем неважно, появятся ли эти фигуры Анимы путем сбоя в процессе клонирования или как результат развития визуальных иллюзий тоталитарного экрана. Самое интересное в этом не технология явления Анимы, а его философский смысл: социальный логос последние тысячелетия был преимущественно мужским; разлагаясь, он выплеснет из себя последнюю женскую фантазию – как, по легендам, семя, пролитое повешенным, порождает мандрагору или альрауне (см. прекрасный роман Г.Х.Эверста «Альрауне»).
Когда мы мыслим о женственности без женщин, мы хотим подчеркнуть, насколько анима связана именно с мужским эго, а значит, и постантопологический полюс анимы будет связан скорее с исчезающими мужчинами и их тонущим «я», нежели с женщинами, которые с логистической точки зрения удалятся в особую экзистенциальную нишу. Какую -- мы сейчас рассмотрим.
Анимус
Если анима есть порождение чисто мужского эго, то анимус есть порождение эго чисто женского. Того мужчины, которого конституирует женская мечта – то есть мужское облачение es – никогда не существовало и не существует. Это не мужское эго, это нечто совсем иное. Сказочный принц, благородный рыцарь, герой – эти образы порождает женщина и населяет ими культуру. Женщина создала мужчину. В прямом смысле – она его родила, и в переносном – она его придумала. Мужчина придуман женщиной в трех формах – как младенец, как герой и как мудрый старец-учитель. Это -- три инстанции бессознательного. Puer ludens, гомункулус, лилипут, играющий и смеющийся ребенок, -- интимизация бессознательного, которое женское эго способно обнять, понять, заключить в себя. Муж-герой – это бессознательное в той форме, с которой можно вступить в экзистенциальную схватку, чтобы поставить на кон свое бытие (реальных мужчин, которые заслуживали бы этого, просто не существует). И наконец, старец-учитель – это бессознательное в форме смерти, которая фиксирует динамику женского эго и вмораживает его в лед вечности. Такие мужчины живут только в психике женщины и оттуда попадают в произведения искусства. Талантливые феминизированные художники считывают тонкие складки женских грез и вводят их в культуру. И уже только оттуда -- в качестве пэттернов – черпает их мужское эго, совершенно другое структурно и стилистически, стемясь соответствовать социальным нормам, диктатуре «сверх-эго» и поддерживать статус персоны.
Ослабление этого давления культуры приводит к тому, что мужчины превращаются в то, что мы видим сегодня вокруг нас, и отчего женское эго отшатывается с отвращением – злобные визжащие сопливые младенцы; свиноподобные, похотливые (в лучшем случае) трусливые и жадные мужики; глупые охамевшие старики, накопившие за всю жизнь только сварливость и вредные привычки. Социальные проекции женского духа ранее ткали образы мужчин-героев и навязывали их в качестве стандарта. Когда эта работа ослабла, -- в сегменте социального логоса, за который отвечали женские личности в эпоху патриархата, - все рухнуло, вокруг только странные и неопрятные существа нетрадиционной ориентации – freeks and geeks. Патриархат был продуктом экстраполяции женской фантазии.
Так кем же станет Анимус без мужчины?
Это будет фигура последнего выброса женских энергий, солнечный герой, сверхчеловек, невинный как ребенок, жестокий как мужчина и мудрый как старец. Женский диалог с бессознательным выпростает последний залп эротической энергии в летающую золотую фигуру. Она будет эфемерной и быстро растворится, так как при отсутствии социального порядка (от которого будут на поверхности плавать лишь остатки, residuo – например, сотрудники ГИБДД, которые легко переживут исчезновение смысла и логики в вещах) Анимусу не в чем будет закрепить свою волю к власти. Это будет вспышка абсолютной зари метафизического «фашизма», который обозначит себя на горизонте, но как молния растает в надвигающейся ночи.
Однако, кто знает, может быть, даже мгновенное созерцание рождения и исчезновение Анимуса будет зрелищем, которое – иллюзорно -- удовлетворит великое женское ожидание.
Радикальный Субъект
Еще одна фигура имеет место в посткризисной (анти)утопии. На сей раз, это персонаж не из арсенала юнгианской топики, но из постфилософских интуиций «новой метафизики». Речь идет о Радикальном Субъекте, описанном схематично в «Философии традиционализма», «Постфилософии» и в моей новой книге «Радикальный Субъект и его дубль». Не являясь юнгианской фигурой, он может быть, тем не менее, описан в терминах «юнгианского Апокалипсиса».
Радикальный Субъект -- это осуществление вывода архетипов коллективного бессознательного на свет дня по модели, отличной от того социального и культурного логоса, который доминировал в цикле известной нам человеческой цивилизации. Радикальный Субъект – альтернативный логос (точнее, логос в потенции, несущий в себе множество логосов), который разделяет с известным нам доселе логосом его дневную природу, но относится к коллективному бессознательному и мифологическому фундаменту общества (культуры, цивилизации) иным способом, и поэтому генезис прежнего (старого) логоса из мифоса для него изначально был сомнителен, если не сказать фатально неверен.
С философской точки зрения, ближе всего к этой модели теория «Ereignis» Хайдеггера, которую он разрабатывал с 1936 по 1944 год.
Радикальный Субъект способен к индивидуации в любых условиях, так как он оперирует с логосом не как с актуальностью, а с логосом как с потенциальностью, то есть в той сфере, которая лежит между коллективным бессознательным (мифосом) и его сгущением в актуальность логоса – но прежде, чем это сгущение станет необратимым. Это растворенный логос, пра-логос.
Радикальный Субъект – это реализация Selbst в ее безусловной и свободной от всех обстоятельств форме, и в такой реализации психика не участвует, так как речь идет о нуминозных (по Юнгу и Отто) горизонтах духа в чистом виде – по ту сторону психических вод. Своего рода «сухой путь».
Финальная композиция
Писатель Мамлеев в свое время точно написал в заглавии оного из рассказов «Мы готовы ко Второму Пришествию». Это правильно.
Какой будет комбинация полюсов постантропологии?
Теоретически и следуя формальным симметриям, это будут четыре динамические постиндетичности, относительно автономные – тень, анима, анимус и Радикальный Субъект. Можно предположить, что тень-дьявол постарается расширить свою область на максимально доступный ему горизонт – то есть на аниму, анимуса и Радикального Субъекта.
Как происходит редубляция Радикального Субъекта, то есть становление его дьявольского симулякра, я пытался описать в книге «Радикальный Субъект и его дубль», где под «дублем» имеется в виду строго то, что у Юнга называется «тень», но только в той апокалиптической и социологической перспективе, которую мы сейчас рассматриваем – «тень» макрокосма, а не микропсихологии. Резюме этой книги в одной формуле: отличить Радикального Субъекта от его дубля будет непросто, в этом метафизический нерв всей драмы мира (мир создан в свете телоса этого финального различения).
Валентность связи тень-Радикальный Субъект, кроме всего прочего придаст тени метафизическое значение, и из инерциального останка рассыпавшегося логоса превратит его в «социально» значимую фигуру. Здесь, кстати, вполне уместна и богословская модель понимания дьявола, которая в отличии от психологической прагматики Юнга (с его опорой на гностиков), формирует в отношении этого персонажа верные пропорции – противодействия, борьбы, бегства, боя (если кто-то к тому времени еще останется «в своем уме» – ведь именно ум к тому времени не просто станет «не своим», но исчезнет, как исчезает дым).
Золотой Анимус, взлетающий с периферии женского горизонта в сиянии абсолютного (никогда не бывшего) фашизма, вероятно не будет иметь никакого отношения ни к Аниме, ни к тени. Так, тени он недоступен – в нем женское эго освобождается от самого себя и от своего греха, от своей тени, -- написал я, подумал, и решил несколько изменить предложение «в нем женское эго освобождается от самого себя то есть -- от своего греха, от своей тени». Женское эго и есть тень. Что тогда мужское эго? Может быть, просто недоразумение?
Как отнесется к развоплощенному Анимусу Радикальный Субъект, пока не ясно. И будет ли это вообще иметь для него какое-то значение…
А вот жидкую Аниму тень точно постарается захватить, включить в свою структуру, быть может по инерции памяти – память, как знают современные физики, есть даже у материального вещества – тень увидит постантропологическую симметрию с исчезнувшим в никуда женским эго.
Еще одним -- пятым -- элементом будет фон, который можно описать как «возвращение древних богов» (формула Хайдеггера), подъемом коллективного бессознательного или адом в его этимологической форме, невидимое (аид) станет видимым (идеей, видом). В отсутствие репрессирующего логоса все мифы могут подняться одновременно – без всякого диахронического контроля и без всякого порядка (Ordnung). К этому христианское сознание также смело может отнестись так, как того требует религия. Но и в моральном строго религиозном смысле – у искушения не было бы никакой энергетики и силы над спасающимся человеком, если бы в определенный момент зло не приобретало бы двусмысленные черты, делающие духовный и нравственный выбор, различение духов во истину героической проблемой и великим подвигом, а не само собой разумеющейся социально-культурной банальностью. Когда зло приходит в обличие зла, его не так трудно отвергнуть. Когда оно рядит в нечто непонятное, но столь насыщенное всем сразу, то занять строгую позицию гораздо труднее – все кружится и сходит с мест, и невозможно отличить одно от другого. Зло энергично и действенно.
Будет ли это?
Это будет обязательно, так как в общих чертах такой сценарий записан в священных текстах человечества, с одной стороны, а с другой, современная социология, культурология, философия, аналитическая психология на своих языках и в своих терминологиях подходят к более или менее сходной картине. Будет непременно и именно то, что описано. Но весь вопрос - когда точно?
Каждый сбой в истории цивилизации, каждая великая война, стихийная катастрофа, кровавая революция и бешеный цикл культурного, политического, социального, экономического и технологического развития потенциально могут стать крахом социального логоса, который явно и довольно давно достиг своей насыщенности, прошел основные этапы своего пути – то есть этот социальный логос уже «родился, женился и… умер». Ко времени Ницше это стало очевидно. Хайдеггер и Шпенглер, шире большинство консервативных революционеров Германии 20-30-х, годов жили исключительно в этом ощущении конца.
На этой волне делалась и русская революция – по крайней мере, как ее понимали поэты, философы и люди искусства Серебряного века (только они-то все и понимали правильно). Предложение пролетариату осознать себя как классовую идентичность (особенно в 20 годы), литература А.Платонова, поэзия Маяковского, Клюева, Блока уже предвосхищали постантропологические движения развоплощенных, разчеловеченных энергий. Русь-София Блока – Анима. Клюев вообще подробно описал географию коллективного бессознательного со скрупулезностью немецкого зоолога или землемера. Маяковский создал поэтическую онтологию классового существа. Платонов объяснил, как бытие живет и работает сквозь светлые коммуны – его герои едят землю (персонаж «Чевенгура», называвший себя «Богом»), перевоплощаются в Достоевского, упоительно и сладострастно бредят наяву Розой Люксембург и мировой революцией.
Если заглянуть поглубже в историю – то что переживала Русь в эпоху раскола, а Европа во время Реформации, вполне можно было отнести к тому же разряду – мир кончался, социальный логос трещал и валился, из-под глыб выползали гигантские фигуры неукрощенного подсознания.
Репетиций нынешнего кризиса было не мало, и культурно человечество к этому готово. То надувательство, которое мы называем «современностью» с его химерами и пустяками рано или поздно должно было кончится. Поэтому все будет, и будет скоро, и будет именно так. Правда, как мы не описали, потому что видим все открытым и готовимся в этом участвовать.
И все же есть вероятность, что этот лопнувший пузырь был не последним (а, к примеру, предпоследним). Хайдеггер метафизически удивлялся – «мы живем вплотную к точке полночи, нет, кажется, еще нет, всегда это вечное «еще нет»…
Но сколько бы ни срывались ожидания скорой развязки, это не значит, что ее не будет никогда. Она может затянуться, но посмотрите вокруг – все исполнено ее знаками. Может быть, еще раз отложится – пронесет, и эта мразь снова завеселится и зашевелится, почувствовав, что и на этот раз «все еще нет…». Допускаю, а вот может и не отложится.
Да хоть бы и отложилась, надо жить – уже сейчас жить – только так, что не отложится. И вот тогда, когда будем жить по-настоящему, в упор к постантропологической развязке, в ней самой, пусть, предвосхищая события, тогда-то все и произойдет.
Будет, обязательно будет.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-01-28 12:21 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Психология (https://www.livejournal.com/category/psihologiya?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2021-01-29 04:20 pm (UTC)Интересно, все оккультисты таковы? Или только те, что рядятся в православные одежды?