![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Какова роль интеллигенции в советской и постсоветской России? Почему она создала свою субкультуру с собственной религией, философией и литературой? Почему интеллигенция всегда говорила о свободе и демократии, но призывала власть к насилию и игнорировала собственный народ? Что случилось с интеллигенцией сегодня, можем ли с полной уверенностью констатировать смерть интеллигентского сословия? На эти темы журналист Елена Жосул беседует с доктором политических наук Александром Щипковым."
- Александр Владимирович, мы слышим много разговоров о роли интеллигенции в ХХ веке. Что, на ваш взгляд, происходило с интеллигенцией и как она влияла на развитие общества в советское время?
- Тема сложная и болезненная. Можно много рассказать о состоянии интеллигенции до 1917-го и после 1991-го, но советский период действительно особенный. Роль у интеллигенции в это время была двусмысленная.
- Что именно вы под этим подразумеваете?
- Советская власть, как известно, была очень идеологична и интеллигенцию, так сказать, «поддавливала». Интеллигенция находилась в некоторой фронде. Но вместе с тем государство очень нуждалось в ней, она была ему нужна именно такая — фрондирующая. Интеллигенция — это некий декор, химера на идеологическом здании. Без этих химер оно выглядело бы не таким красивым и завершённым. Роман интеллигенции с советской властью был долгим и страстным. Это тема будущих литературных произведений и научных диссертаций.
- Что представляла собой советская интеллигенция?
- Самая важная её черта — мессианизм. Ощущение себя посредником между властью и народом.
- То есть она отделяла себя от народа?
- Разумеется. Она могла ходить в народ, поучать народ, но никогда не чувствовала себя его частью. Интеллигенция всегда мечтала командовать, всегда просила партию дать ей «порулить». Но в этом был определённый блеф. Рулить предполагалось так, чтобы не брать на себя ответственность. Пусть кто-то рулит — какая-то власть, а мы этим рулевым будем управлять как бы со стороны. Это ещё одна черта интеллигенции — работать суфлёром власти. Править, но не царствовать.
- А что произошло с интеллигенцией в 1917 году?
- В 1917 году интеллигенция дорвалась до власти. Рулила коротко, очень неэффективно и очень кроваво. После чего пришли люди с рабфаков, крестьянско-пролетарский призыв…
Но «интеллигенция и революция» — это тема отдельного разговора, если сейчас углубимся, то увязнем.
- Итак, это прослойка, которая пытается учить сразу и народ, и власть?
- Причём прослойка довольно замкнутая — сообщество «рукопожатных». Интеллигенцию можно назвать особой субкультурой, потому что у неё были собственные ценности, не как у власти и не как у народа. У советской интеллигенции была своя идеология, её выразителем был Андрей Дмитриевич Сахаров. Были свои «евангелисты», их было двое и назывались они братья Стругацкие. Это религия советской интеллигенции — то, что они могли усвоить и что грело их душу. У интеллигенции был свой культовый театр — «Таганка», особо чтимые писатели: Ильф и Петров, Бабель, Рыбаков, Трифонов, Окуджава… Субкультура интеллигентов базировалась на мифологии, которую они сами же создавали. Это неисчерпаемый материал для анализа. Остаётся лишь сожалеть, что об этом почти ничего не написано в строго научном жанре. Написано нечто иное.
- Что же?
- Воспоминания и рассуждения интеллигенции о самой себе. Это очень интересно, но это тоже материал для анализа, а не сам анализ. Мифологию нельзя описать изнутри, это не могут сделать сами её носители. Нужен внешний, сторонний взгляд.
- А сколько существует интеллигентских мифов ?
- Много. Но каталогизация — это дело учёных. Я назову основные. Миф первый — об оппозиционности. Это то, о чём мы уже начинали говорить.
- Оппозиция Его Величества?
- Вот именно. Его Величества, а не его Величеству.
- Но при этом часто говорят, что в идейном отношении интеллигенция ставила себя выше власти. Дескать, мы знаем, как правильно, а вы не знаете.
- Интеллигенция, объявляя себя оппозиционной, в то же время охотно шла на контакт с властью и стремилась заручиться её поддержкой, если не сказать любовью. Дежурила под окнами, чтобы напомнить о своём безразличии, — это был такой французский роман. И власть, которой фрондирующая интеллигенция была нужна, периодически шла ей навстречу — брала в содержанки. Интеллигенция приходила в неописуемый восторг и называла этот период оттепелью.
- Оттепель сменялась временными заморозками…
- Как только внутри властных структур возникало какое-то другое движение, другой вектор — власть отдаляла от себя интеллигенцию. Потом, преследуя новые политические цели, опять немного открывала клапан, добрела. Как правило, это выражалось в раздаче денег. Так и шла эта игра в «оттепель» и «заморозки», с подарками и всем остальным, что следует по жанру…
- Но ведь, говоря об оттепели, всегда напоминают прежде всего о свободах.
- Свобода — одно из сакральных понятий либерализма. Но философами свободы часто как бы «упускается» тот факт, что всякая свобода — это возможности, а любые возможности приобретаются за счёт возможностей кого-то другого. Пирог свободы не бесконечен, это не евангельские семь хлебов, которыми можно накормить всех. Равенство в свободе само по себе не возникнет.
- Все свободны, но некоторые свободнее?
- Именно. Причём намного свободнее. Так возникают привилегии. И хотя понятие «свобода» для интеллигенции священно, на самом деле это эвфемизм.
- Что он означает?
- Помните три священных слова французской революции — «свобода, равенства и братство»? Так вот «равенство и братство» нашей либеральной интеллигенцией забыты намертво. Но «свобода» — это священно. Свобода для себя, а не для остальных, разумеется. В российских условиях «свобода» интеллигенции — это право единолично влиять на власть. Отсюда возникло выражение «активная часть общества». То есть такая часть, которая сама себя наделяет правом делать выбор за других. Это уже не просто привилегия. Это нечто крайне далёкое от демократии.
- Как можно назвать это качество?
- Очень просто: это авторитаризм. Один из любимых интеллигенцией бардов Александр Галич писал: «Не бойся сумы, не бойся тюрьмы, не бойся ни хлада, ни глада — а бойся единственно только того, кто скажет: «Я знаю, как надо». Интеллигенция знала эти строчки наизусть, но только тем и занималась, что говорила: «Я знаю, как надо». И народу, и власти. Это очень узнаваемая её черта: быть выше собственной проповеди, выше любых принципов. Отсюда и своеобразная интеллигентская культура ритуального стыда, когда стыдно бывает за кого-то, но только не за себя. Достоевский называл это «воплощённой укоризною».
- Что же стало с интеллигенцией после перестройки?
- В то время некоторая часть интеллигенции получила доступ к медиаиндустрии, в официальное публичное пространство. Но именно часть — небольшая и статусная. А подавляющее большинство советских интеллигентов было просто выброшено за борт: их стали называть «бюджетниками». Так интеллигенция предала идею сословной солидарности. Любимая их песня «Возьмёмся за руки, друзья!» лилась отовсюду, но когда дошло до дела, эти руки были очень быстро убраны. Меньшая часть сословия получила свой кусок от пирога приватизации вместе с бывшей партноменклатурой.
Получила «свободу», а собратьев по субкультуре оставила в беде, вытерла о них ноги. Я уже не говорю о ситуации начала 1990-х годов…
- Что вы имеете в виду?
- Знаменитое позорное «Письмо 42-х». Сегодня об этом не любят вспоминать. Это коллективное письмо было написано в 1993-м и адресовано власти. В нём «сливки» русской интеллигенции призывали уничтожить людей, которые исповедуют чуждую им идеологию. Они призвали пролить кровь. Письмо было подписано очень известными людьми: Ахмадулиной, Лихачёвым, Рождественским, Окуджавой, Астафьевым и многими другими — всего 42 человека. Половина из них графоманы, а половина действительно чрезвычайно талантливые люди. И вот эти графоманы и талантливые люди собрались вместе призвать: убейте их! Чем это мировоззрение лучше мировоззрения запрещённого в России ИГИЛ? Принцип тот же.
- Как они реагируют сейчас на ваши выводы?
- Кто-то «прозрел», но большинство нет. «Ужас, что говорит Щипков!» — повторяют они сейчас. Но факты вещь упрямая. Власть их тогда услышала. Они в очередной раз порулили — «показали, как надо». И кровь пролилась. Для меня в 1993 году интеллигенция умерла.
- Сословие умерло, можно ставить памятник?
- Вы опоздали… Он уже существует. В нулевых они умудрились сами себе поставить в Москве памятник возле центра А.Д. Сахарова — Пегаса, парящего над какими-то шипами. Памятник интеллигенции.
- Какие ещё мифы, помимо оппозиционности, вы имели в виду?
- Ещё один миф — о просветительстве. Интеллигенция ощущала себя просветителями в отсталой азиатской стране, наместниками цивилизации. Как англичане в Индии. И естественно, народу это не нравилось. Люди нуждаются в просвещении с любовью, а не с презрением и похлопыванием по щёчкам. Эта фальшь чувствуется, обмануть невозможно. Поэтому их субкультура ещё больше «закуклилась» в себе, ощетинилась, но продолжала выполнять некие «посреднические функции» между властью и народом, Западом и Россией. Хотя никто, повторю, не поручал им этим заниматься.
- То есть просвещение проводилось ошибочными методами?
- Дело не только в методах. Чтобы просвещать, нужно какое-то основание. А чем занимались наши русские интеллигенты ещё со времён П.Я. Чаадаева? Они брали идеи западных интеллектуалов, переводили их, перерисовывали, перетолковывали и пересказывали. Это был интеллектуальный секонд-хенд, вторичность. Там брали и тут перепродавали. Если интеллигенты претендует на статус интеллектуалов, они должны выдавать оригинальную продукцию, должны творить, создавать своё. Но этого не происходило.
Отсюда и известное понятие «образованщина», которым их наградил Солженицын.
- Разве не было людей, которые всё же выдавали оригинальную интеллектуальную продукцию?
- Конечно, были. Иначе Россия в XX веке просто бы не выстояла. Но эти люди, с моей точки зрения, не были никакими интеллигентами. Они просто были русскими интеллектуалами, которые делали работу, а не занимались бесконечной фарцовкой, перепродажей идей. Коммунистическая идея — это перепродажа западной мысли, либеральная идея в 1990-е годы — перепродажа, сейчас идея модернизации и «догоняющего развития» — перепродажа, идея инноваций вместо научного прогресса — снова перепродажа. Весь дискурс вторичен.
Александр Щипков. Мифы российской интеллигенции
Миф об оппозиционности. Торг с властью есть главная профессия интеллигенции. Она никогда не была оппозиционна по-настоящему, но хотела быть при власти и иметь преимущественное право наставлять общество. Например, за право быть критиками власти при власти боролись в советское время шестидесятники и получили своё. Власти в то время понадобились "оппозиционеры". В такие периоды всё происходило в рамках консенсуса: интеллигенция всегда колебалась вместе с генеральной линией. Каждый такой медовый месяц с властью называли "оттепелью", а его прекращение – "заморозками".
Дело в том, что без опоры на власть функция самопровозглашённого общественного наставника невозможна: никто не станет слушать. Именно поэтому интеллигенция втайне очень любит власть. Сия любовь является важным условием её выживания. Это и есть главная тайна интеллигентского сословия.
Впрочем, иногда интеллигенция "проговаривается", как это сделал однажды Михаил Гершензон, заявивший после выхода сборника "Вехи": "Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться его мы должны пуще всех козней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ещё ограждает нас от ярости народной".
За эту фразу его заклевали, Гершензон вынужден был уйти из либерального "Вестника Европы". Но заклевали именно потому, что Гершензон случайно брякнул правду. Отношения в треугольнике "власть – интеллигенция – народ" полностью исчерпываются его формулой.
Миф о просветительстве. Интеллигенция чаще всего представляет себя сословием просветителей в дикой, отсталой, азиатской стране. Говорили о просвещении народа. Но фактически претендовали на роль нового дворянства. Особый статус – право "пасти народы", – по мнению вождей интеллигенции, должен был быть им обеспечен властью исключительно за их культурно-образовательный ценз. Попутно заметим, что конечной целью введения платного среднего образования и сокращения вузов как раз и является выведение народа за рамки этого ценза.
Миф о свободе. Свобода не для всех, а только для себя – это уже не свобода, а привилегия. Именно так понимает свободу интеллигенция. "Права и свободы", а вернее – привилегии, которых они требовали от власти, были по сути аналогом законов о вольности дворянства.
Допустим, у меньшей части интеллигенции после 1991 года появилось право печататься и говорить с телеэкрана. А в чём свобода остальных, свобода большинства, которое не издают и не пускают на ТВ? Это интеллигенцию не волновало. Вот историческая аналогия, проясняющая дело.
Сюжет первый. После выхода указа о вольности дворянства крестьяне решили, что теперь должен быть указ о вольности крестьянства. Ходили слухи о том, что в южных губерниях уже дают вольную и дарят землю. Но время шло, указа всё не было. Крестьяне стали бунтовать, примкнули к казацкому восстанию Пугачёва. И заплатили за это кровью.
Сюжет второй. После негласного "указа о вольности интеллигенции" в перестройку народ решил, что будет и указ о вольности народа. Поверил в перестройку, поддержал новую власть – Ельцина и его команду, признал переворот 1991 года. Но на место ЦК пришла либеральная номенклатура, которая присвоила собственность КПСС и уничтожила индустрию. Протесты были подавлены войсками в 1993 году, а сами волнения объявлены "сговором коммунистов и нацистов". Интеллигенция в 1993-м шумно поддержала власть, написав знаменитое позорное "Письмо 42-х" (напомнить имена?) с пламенным призывом "Господин президент, раздавите гадину!". Делиться свободой интеллигенция не захотела.
Вообще интеллигенция по своей природе предельно авторитарна. Называя себя "культурной прослойкой", "приличными" людьми, она любит вводить критерии пригодности: какие люди "рукопожатны", а какие нет. Не случайно большевики – интеллигенты в квадрате. Авторитаризм большевиков весь вышел из интеллигентской традиции. Из идеи о цивилизаторской деятельности в отсталой стране.
Миф о европеизме. Ещё одна тайна интеллигентского сословия, помимо пламенной любви к власти, состоит в следующем. Это сословие не является интеллектуальным классом и не состоит из людей европейской культуры. Союз "и" здесь не случаен: эти два качества, по сути, одно и то же. В Европе и Америке под "интеллигенцией" вообще не принято понимать сословие или класс. Там этим словом называют людей умственного труда. Другое дело – элита, интеллектуалы (как правило, "на службе её величества"). А вот российская интеллигенция склонна считать себя элитой общества. Хотя не создавала собственных ценностей и не была интеллектуальным классом.
По большому счёту со времён Петра Чаадаева интеллигенция занималась перетолковыванием европейской культуры, называя это "западничеством". Либо развивала идеологию правящего режима, называя это патриотизмом. А если режим был либеральным, то обе функции совпадали, являя собой наиболее полную картину общественной деятельности интеллигенции: отсюда пошло расхожее выражение "либеральная жандармерия".
Собственно говоря, государство в России, взятое в пределе, в своей высшей точке, – это и есть "либерализм" для верхов и диктатура для низов. Соединить обе сущности в одну и объяснить, что это и есть "модернизация", – вот главная задача, которую власть может поставить сегодня перед интеллигенцией, если в очередной раз призовёт её на службу.
Ольга Андреева. Интеллигенция и народ
"Взгляд русского горожанина на деревню автоматически окрашен в эсхатологические тона. Деревня и в целом тот самый народ, который принято называть «простым» — воплощенное зло, джунгли невежества, образец нравственного падения, торжество низменных инстинктов, парад человеческих пороков. И все это густо сдобрено полным нежеланием что-то менять. Если почитать отечественный Facebook, то картина русского мира будет выглядеть как строго биполярная структура. На одном полюсе находится русская образованная общественность, олицетворяющая собой носителей нравственной вертикали, сакрального знания и абсолютного добра, а на другом – тот самый проклятый и забитый народ, служащий почвой для любых манипуляций власти и вообще тянущий страну в пропасть тоталитаризма.
Судя по страстному желанию интеллигенции отряхнуть прах народа со своих ног, диалог между двумя составляющими русского социума если и возможен, то только матом.
Надо сказать, что этот самый диалог между интеллигенцией и народом в России всегда строился странно. Во-первых, он всегда был. Это значит, что русское общество всегда было разорвано на тех, кто думает, и тех, кто работает. Это отлично репрезентировалось нашим затянувшимся феодализмом с его крепостным правом и историческим провалом на месте общеевропейской эпохи просвещения. Поэтому изначальная интенция русской культуры состояла в том, чтобы говорить не с народом, а о народе.
С легкой руки декабристов русский народ представлялся маловнятной аморфной массой, которая клубится где-то там во тьме невежества и которую силой просвещенного разума надо привести к свету истины и счастья. Радея о народном благе, декабристы категорически не хотели впутывать собственно народную массу в их политические проекты. Все должна была сделать армия с образованным офицерством во главе. По плану Пестеля, народ в течение 10-летнего переходного периода должен был медленно адаптироваться к самостоятельности, свободе и отсутствию барского патроната. За это время предполагалось покрыть страну сетью школ, тем самым открыв народу доступ к образованию.
После декабристов на подмостках русской государственной антропологической сцены, на которой традиционно образованные одиночки общались с темными массами, появились новые акторы – народники. Последние, в отличие от декабристов, считали, что судьба народа в его собственных руках, а их историческая миссия – раскачать лодку и добиться взрыва народного негодования.
Как только такой взрыв произойдет, народ сам все устроит и решит, как ему лучше.
При этом надо заметить, что почти весь XIX век все попытки общения с народом выглядели не столько диалогом, сколько монологом. Образованный класс придумывал что-то в своей голове, а народ как всегда безмолвствовал. Однако были и хорошие новости. Если декабристы народ не знали и в общем-то им не интересовались, то народническое сознание романтически рисовало перед собой народную массу как сокровищницу мировой мудрости и несгибаемую нравственную вертикаль.
По версии народников, это образованный человек мог заблуждаться в дебрях многочисленных истин, выработанных человечеством, а народ – никогда. Ибо где народ, там и истоки.
Не без помощи большевиков лодку народного гнева удалось-таки раскачать. Мало никому не показалось, моментальные фотографии народных масс, сделавших революцию, больше напоминали кадры хроники сумасшедшего дома, столь откровенно варварскими они были. Но как только революционные вихри улеглись, оказалось, что народ, которому наконец дали сказать свое историческое слово, не так уж дик. Весело откликнувшись на кампанию по ликвидации неграмотности, крестьяне и в самом деле оказались сокровищницей мирового духа. Десятки тысяч новых ломоносовых потянулись в институты.
Более того, деревенские реалии оказались таковы, что село и в самом деле хранило некие базовые основы христианской нравственности и жестко сохраняло вертикаль здравого смысла. Деревня, как показали опыты писателей-деревенщиков, имела в своем распоряжении некий инструмент по различению добра и зла, который редко когда давал сбои. Право народа говорить обнаружило, что русская ментальность обладает исключительными этическими свойствами. Что этот самый народ остро ощущает разницу между справедливостью и ее отсутствием и вовсе не склонен менять эти представления на деньги.
Однако в начале 90-х народу предложили сделать именно это. Усыпанный розами путь в моральный ад соблазнил многих, но не всех. Произошла мгновенная перестройка ценностного ряда, выразившаяся прежде всего в том, что народу снова запретили говорить. Хуже того, мы вернулись в ту ментальную эпоху, когда народ оказался за кулисами исторической сцены.
Все последние 30 лет диалог интеллигенции и народа упорно превращается в уже известный русской истории монолог, когда интеллигенция говорит, а народ по-прежнему помалкивает.
На сцену истории снова стали выходить образованные сословия, но теперь свою задачу они видели не в том, чтобы осчастливить народ социальной справедливостью, а в том, чтобы просто удалить народ из зала. За широкой народной спиной об этом самом народе стало принято говорить только гадости. В новой пьесе о русском народе последний играет исключительно отрицательную роль морального урода, который только и норовит обидеть хрупкого и ранимого интеллигента.
В этой системе координат история, разразившаяся в селе Новотулка, как нельзя лучше иллюстрирует новый социальный миф о диком народе и сакральной жертвенности образованного сословия."
Eugene Morozov. «В 90-е годы на семинаре слушал представителя нашего телевидения. Он рассказал, в том числе, интересную историю про свою стажировку на американском ТВ. Стажировка была в небольшой телекомпании в провинциальном городке. Наших стажёров удивило следующее мероприятие: в определённый день все тележурналисты вышли на работу вместо технического персонала: у каждого было рабочее место, к работе на котором человек готовился заранее. Удивлённым россиянам американцы объяснили, что это учения на случай забастовки техперсонала: чтобы вещание не прерывалось, технарей в этом случае заменяют штрейкбрехеры — журналисты. Наши поинтересовались, бывают ли противоположные акции: когда технари работают за журналистов, берут интервью, делают репортажи, — на случай забастовки творческих работников. Тут настала очередь удивляться американцам. «Как могут журналисты бастовать? — недоумевали они. — Их же сразу всех выгонят на хрен, и других наберут. Это технаря классного найти трудно, а журналистов — пруд пруди!»
Originally posted by![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
az118 at Диалог о власти, социализме и либерализме
- Александр Владимирович, мы слышим много разговоров о роли интеллигенции в ХХ веке. Что, на ваш взгляд, происходило с интеллигенцией и как она влияла на развитие общества в советское время?
- Тема сложная и болезненная. Можно много рассказать о состоянии интеллигенции до 1917-го и после 1991-го, но советский период действительно особенный. Роль у интеллигенции в это время была двусмысленная.
- Что именно вы под этим подразумеваете?
- Советская власть, как известно, была очень идеологична и интеллигенцию, так сказать, «поддавливала». Интеллигенция находилась в некоторой фронде. Но вместе с тем государство очень нуждалось в ней, она была ему нужна именно такая — фрондирующая. Интеллигенция — это некий декор, химера на идеологическом здании. Без этих химер оно выглядело бы не таким красивым и завершённым. Роман интеллигенции с советской властью был долгим и страстным. Это тема будущих литературных произведений и научных диссертаций.
- Что представляла собой советская интеллигенция?
- Самая важная её черта — мессианизм. Ощущение себя посредником между властью и народом.
- То есть она отделяла себя от народа?
- Разумеется. Она могла ходить в народ, поучать народ, но никогда не чувствовала себя его частью. Интеллигенция всегда мечтала командовать, всегда просила партию дать ей «порулить». Но в этом был определённый блеф. Рулить предполагалось так, чтобы не брать на себя ответственность. Пусть кто-то рулит — какая-то власть, а мы этим рулевым будем управлять как бы со стороны. Это ещё одна черта интеллигенции — работать суфлёром власти. Править, но не царствовать.
- А что произошло с интеллигенцией в 1917 году?
- В 1917 году интеллигенция дорвалась до власти. Рулила коротко, очень неэффективно и очень кроваво. После чего пришли люди с рабфаков, крестьянско-пролетарский призыв…
Но «интеллигенция и революция» — это тема отдельного разговора, если сейчас углубимся, то увязнем.
- Итак, это прослойка, которая пытается учить сразу и народ, и власть?
- Причём прослойка довольно замкнутая — сообщество «рукопожатных». Интеллигенцию можно назвать особой субкультурой, потому что у неё были собственные ценности, не как у власти и не как у народа. У советской интеллигенции была своя идеология, её выразителем был Андрей Дмитриевич Сахаров. Были свои «евангелисты», их было двое и назывались они братья Стругацкие. Это религия советской интеллигенции — то, что они могли усвоить и что грело их душу. У интеллигенции был свой культовый театр — «Таганка», особо чтимые писатели: Ильф и Петров, Бабель, Рыбаков, Трифонов, Окуджава… Субкультура интеллигентов базировалась на мифологии, которую они сами же создавали. Это неисчерпаемый материал для анализа. Остаётся лишь сожалеть, что об этом почти ничего не написано в строго научном жанре. Написано нечто иное.
- Что же?
- Воспоминания и рассуждения интеллигенции о самой себе. Это очень интересно, но это тоже материал для анализа, а не сам анализ. Мифологию нельзя описать изнутри, это не могут сделать сами её носители. Нужен внешний, сторонний взгляд.
- А сколько существует интеллигентских мифов ?
- Много. Но каталогизация — это дело учёных. Я назову основные. Миф первый — об оппозиционности. Это то, о чём мы уже начинали говорить.
- Оппозиция Его Величества?
- Вот именно. Его Величества, а не его Величеству.
- Но при этом часто говорят, что в идейном отношении интеллигенция ставила себя выше власти. Дескать, мы знаем, как правильно, а вы не знаете.
- Интеллигенция, объявляя себя оппозиционной, в то же время охотно шла на контакт с властью и стремилась заручиться её поддержкой, если не сказать любовью. Дежурила под окнами, чтобы напомнить о своём безразличии, — это был такой французский роман. И власть, которой фрондирующая интеллигенция была нужна, периодически шла ей навстречу — брала в содержанки. Интеллигенция приходила в неописуемый восторг и называла этот период оттепелью.
- Оттепель сменялась временными заморозками…
- Как только внутри властных структур возникало какое-то другое движение, другой вектор — власть отдаляла от себя интеллигенцию. Потом, преследуя новые политические цели, опять немного открывала клапан, добрела. Как правило, это выражалось в раздаче денег. Так и шла эта игра в «оттепель» и «заморозки», с подарками и всем остальным, что следует по жанру…
- Но ведь, говоря об оттепели, всегда напоминают прежде всего о свободах.
- Свобода — одно из сакральных понятий либерализма. Но философами свободы часто как бы «упускается» тот факт, что всякая свобода — это возможности, а любые возможности приобретаются за счёт возможностей кого-то другого. Пирог свободы не бесконечен, это не евангельские семь хлебов, которыми можно накормить всех. Равенство в свободе само по себе не возникнет.
- Все свободны, но некоторые свободнее?
- Именно. Причём намного свободнее. Так возникают привилегии. И хотя понятие «свобода» для интеллигенции священно, на самом деле это эвфемизм.
- Что он означает?
- Помните три священных слова французской революции — «свобода, равенства и братство»? Так вот «равенство и братство» нашей либеральной интеллигенцией забыты намертво. Но «свобода» — это священно. Свобода для себя, а не для остальных, разумеется. В российских условиях «свобода» интеллигенции — это право единолично влиять на власть. Отсюда возникло выражение «активная часть общества». То есть такая часть, которая сама себя наделяет правом делать выбор за других. Это уже не просто привилегия. Это нечто крайне далёкое от демократии.
- Как можно назвать это качество?
- Очень просто: это авторитаризм. Один из любимых интеллигенцией бардов Александр Галич писал: «Не бойся сумы, не бойся тюрьмы, не бойся ни хлада, ни глада — а бойся единственно только того, кто скажет: «Я знаю, как надо». Интеллигенция знала эти строчки наизусть, но только тем и занималась, что говорила: «Я знаю, как надо». И народу, и власти. Это очень узнаваемая её черта: быть выше собственной проповеди, выше любых принципов. Отсюда и своеобразная интеллигентская культура ритуального стыда, когда стыдно бывает за кого-то, но только не за себя. Достоевский называл это «воплощённой укоризною».
- Что же стало с интеллигенцией после перестройки?
- В то время некоторая часть интеллигенции получила доступ к медиаиндустрии, в официальное публичное пространство. Но именно часть — небольшая и статусная. А подавляющее большинство советских интеллигентов было просто выброшено за борт: их стали называть «бюджетниками». Так интеллигенция предала идею сословной солидарности. Любимая их песня «Возьмёмся за руки, друзья!» лилась отовсюду, но когда дошло до дела, эти руки были очень быстро убраны. Меньшая часть сословия получила свой кусок от пирога приватизации вместе с бывшей партноменклатурой.
Получила «свободу», а собратьев по субкультуре оставила в беде, вытерла о них ноги. Я уже не говорю о ситуации начала 1990-х годов…
- Что вы имеете в виду?
- Знаменитое позорное «Письмо 42-х». Сегодня об этом не любят вспоминать. Это коллективное письмо было написано в 1993-м и адресовано власти. В нём «сливки» русской интеллигенции призывали уничтожить людей, которые исповедуют чуждую им идеологию. Они призвали пролить кровь. Письмо было подписано очень известными людьми: Ахмадулиной, Лихачёвым, Рождественским, Окуджавой, Астафьевым и многими другими — всего 42 человека. Половина из них графоманы, а половина действительно чрезвычайно талантливые люди. И вот эти графоманы и талантливые люди собрались вместе призвать: убейте их! Чем это мировоззрение лучше мировоззрения запрещённого в России ИГИЛ? Принцип тот же.
- Как они реагируют сейчас на ваши выводы?
- Кто-то «прозрел», но большинство нет. «Ужас, что говорит Щипков!» — повторяют они сейчас. Но факты вещь упрямая. Власть их тогда услышала. Они в очередной раз порулили — «показали, как надо». И кровь пролилась. Для меня в 1993 году интеллигенция умерла.
- Сословие умерло, можно ставить памятник?
- Вы опоздали… Он уже существует. В нулевых они умудрились сами себе поставить в Москве памятник возле центра А.Д. Сахарова — Пегаса, парящего над какими-то шипами. Памятник интеллигенции.
- Какие ещё мифы, помимо оппозиционности, вы имели в виду?
- Ещё один миф — о просветительстве. Интеллигенция ощущала себя просветителями в отсталой азиатской стране, наместниками цивилизации. Как англичане в Индии. И естественно, народу это не нравилось. Люди нуждаются в просвещении с любовью, а не с презрением и похлопыванием по щёчкам. Эта фальшь чувствуется, обмануть невозможно. Поэтому их субкультура ещё больше «закуклилась» в себе, ощетинилась, но продолжала выполнять некие «посреднические функции» между властью и народом, Западом и Россией. Хотя никто, повторю, не поручал им этим заниматься.
- То есть просвещение проводилось ошибочными методами?
- Дело не только в методах. Чтобы просвещать, нужно какое-то основание. А чем занимались наши русские интеллигенты ещё со времён П.Я. Чаадаева? Они брали идеи западных интеллектуалов, переводили их, перерисовывали, перетолковывали и пересказывали. Это был интеллектуальный секонд-хенд, вторичность. Там брали и тут перепродавали. Если интеллигенты претендует на статус интеллектуалов, они должны выдавать оригинальную продукцию, должны творить, создавать своё. Но этого не происходило.
Отсюда и известное понятие «образованщина», которым их наградил Солженицын.
- Разве не было людей, которые всё же выдавали оригинальную интеллектуальную продукцию?
- Конечно, были. Иначе Россия в XX веке просто бы не выстояла. Но эти люди, с моей точки зрения, не были никакими интеллигентами. Они просто были русскими интеллектуалами, которые делали работу, а не занимались бесконечной фарцовкой, перепродажей идей. Коммунистическая идея — это перепродажа западной мысли, либеральная идея в 1990-е годы — перепродажа, сейчас идея модернизации и «догоняющего развития» — перепродажа, идея инноваций вместо научного прогресса — снова перепродажа. Весь дискурс вторичен.
Александр Щипков. Мифы российской интеллигенции
Миф об оппозиционности. Торг с властью есть главная профессия интеллигенции. Она никогда не была оппозиционна по-настоящему, но хотела быть при власти и иметь преимущественное право наставлять общество. Например, за право быть критиками власти при власти боролись в советское время шестидесятники и получили своё. Власти в то время понадобились "оппозиционеры". В такие периоды всё происходило в рамках консенсуса: интеллигенция всегда колебалась вместе с генеральной линией. Каждый такой медовый месяц с властью называли "оттепелью", а его прекращение – "заморозками".
Дело в том, что без опоры на власть функция самопровозглашённого общественного наставника невозможна: никто не станет слушать. Именно поэтому интеллигенция втайне очень любит власть. Сия любовь является важным условием её выживания. Это и есть главная тайна интеллигентского сословия.
Впрочем, иногда интеллигенция "проговаривается", как это сделал однажды Михаил Гершензон, заявивший после выхода сборника "Вехи": "Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться его мы должны пуще всех козней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ещё ограждает нас от ярости народной".
За эту фразу его заклевали, Гершензон вынужден был уйти из либерального "Вестника Европы". Но заклевали именно потому, что Гершензон случайно брякнул правду. Отношения в треугольнике "власть – интеллигенция – народ" полностью исчерпываются его формулой.
Миф о просветительстве. Интеллигенция чаще всего представляет себя сословием просветителей в дикой, отсталой, азиатской стране. Говорили о просвещении народа. Но фактически претендовали на роль нового дворянства. Особый статус – право "пасти народы", – по мнению вождей интеллигенции, должен был быть им обеспечен властью исключительно за их культурно-образовательный ценз. Попутно заметим, что конечной целью введения платного среднего образования и сокращения вузов как раз и является выведение народа за рамки этого ценза.
Миф о свободе. Свобода не для всех, а только для себя – это уже не свобода, а привилегия. Именно так понимает свободу интеллигенция. "Права и свободы", а вернее – привилегии, которых они требовали от власти, были по сути аналогом законов о вольности дворянства.
Допустим, у меньшей части интеллигенции после 1991 года появилось право печататься и говорить с телеэкрана. А в чём свобода остальных, свобода большинства, которое не издают и не пускают на ТВ? Это интеллигенцию не волновало. Вот историческая аналогия, проясняющая дело.
Сюжет первый. После выхода указа о вольности дворянства крестьяне решили, что теперь должен быть указ о вольности крестьянства. Ходили слухи о том, что в южных губерниях уже дают вольную и дарят землю. Но время шло, указа всё не было. Крестьяне стали бунтовать, примкнули к казацкому восстанию Пугачёва. И заплатили за это кровью.
Сюжет второй. После негласного "указа о вольности интеллигенции" в перестройку народ решил, что будет и указ о вольности народа. Поверил в перестройку, поддержал новую власть – Ельцина и его команду, признал переворот 1991 года. Но на место ЦК пришла либеральная номенклатура, которая присвоила собственность КПСС и уничтожила индустрию. Протесты были подавлены войсками в 1993 году, а сами волнения объявлены "сговором коммунистов и нацистов". Интеллигенция в 1993-м шумно поддержала власть, написав знаменитое позорное "Письмо 42-х" (напомнить имена?) с пламенным призывом "Господин президент, раздавите гадину!". Делиться свободой интеллигенция не захотела.
Вообще интеллигенция по своей природе предельно авторитарна. Называя себя "культурной прослойкой", "приличными" людьми, она любит вводить критерии пригодности: какие люди "рукопожатны", а какие нет. Не случайно большевики – интеллигенты в квадрате. Авторитаризм большевиков весь вышел из интеллигентской традиции. Из идеи о цивилизаторской деятельности в отсталой стране.
Миф о европеизме. Ещё одна тайна интеллигентского сословия, помимо пламенной любви к власти, состоит в следующем. Это сословие не является интеллектуальным классом и не состоит из людей европейской культуры. Союз "и" здесь не случаен: эти два качества, по сути, одно и то же. В Европе и Америке под "интеллигенцией" вообще не принято понимать сословие или класс. Там этим словом называют людей умственного труда. Другое дело – элита, интеллектуалы (как правило, "на службе её величества"). А вот российская интеллигенция склонна считать себя элитой общества. Хотя не создавала собственных ценностей и не была интеллектуальным классом.
По большому счёту со времён Петра Чаадаева интеллигенция занималась перетолковыванием европейской культуры, называя это "западничеством". Либо развивала идеологию правящего режима, называя это патриотизмом. А если режим был либеральным, то обе функции совпадали, являя собой наиболее полную картину общественной деятельности интеллигенции: отсюда пошло расхожее выражение "либеральная жандармерия".
Собственно говоря, государство в России, взятое в пределе, в своей высшей точке, – это и есть "либерализм" для верхов и диктатура для низов. Соединить обе сущности в одну и объяснить, что это и есть "модернизация", – вот главная задача, которую власть может поставить сегодня перед интеллигенцией, если в очередной раз призовёт её на службу.
Ольга Андреева. Интеллигенция и народ
"Взгляд русского горожанина на деревню автоматически окрашен в эсхатологические тона. Деревня и в целом тот самый народ, который принято называть «простым» — воплощенное зло, джунгли невежества, образец нравственного падения, торжество низменных инстинктов, парад человеческих пороков. И все это густо сдобрено полным нежеланием что-то менять. Если почитать отечественный Facebook, то картина русского мира будет выглядеть как строго биполярная структура. На одном полюсе находится русская образованная общественность, олицетворяющая собой носителей нравственной вертикали, сакрального знания и абсолютного добра, а на другом – тот самый проклятый и забитый народ, служащий почвой для любых манипуляций власти и вообще тянущий страну в пропасть тоталитаризма.
Судя по страстному желанию интеллигенции отряхнуть прах народа со своих ног, диалог между двумя составляющими русского социума если и возможен, то только матом.
Надо сказать, что этот самый диалог между интеллигенцией и народом в России всегда строился странно. Во-первых, он всегда был. Это значит, что русское общество всегда было разорвано на тех, кто думает, и тех, кто работает. Это отлично репрезентировалось нашим затянувшимся феодализмом с его крепостным правом и историческим провалом на месте общеевропейской эпохи просвещения. Поэтому изначальная интенция русской культуры состояла в том, чтобы говорить не с народом, а о народе.
С легкой руки декабристов русский народ представлялся маловнятной аморфной массой, которая клубится где-то там во тьме невежества и которую силой просвещенного разума надо привести к свету истины и счастья. Радея о народном благе, декабристы категорически не хотели впутывать собственно народную массу в их политические проекты. Все должна была сделать армия с образованным офицерством во главе. По плану Пестеля, народ в течение 10-летнего переходного периода должен был медленно адаптироваться к самостоятельности, свободе и отсутствию барского патроната. За это время предполагалось покрыть страну сетью школ, тем самым открыв народу доступ к образованию.
После декабристов на подмостках русской государственной антропологической сцены, на которой традиционно образованные одиночки общались с темными массами, появились новые акторы – народники. Последние, в отличие от декабристов, считали, что судьба народа в его собственных руках, а их историческая миссия – раскачать лодку и добиться взрыва народного негодования.
Как только такой взрыв произойдет, народ сам все устроит и решит, как ему лучше.
При этом надо заметить, что почти весь XIX век все попытки общения с народом выглядели не столько диалогом, сколько монологом. Образованный класс придумывал что-то в своей голове, а народ как всегда безмолвствовал. Однако были и хорошие новости. Если декабристы народ не знали и в общем-то им не интересовались, то народническое сознание романтически рисовало перед собой народную массу как сокровищницу мировой мудрости и несгибаемую нравственную вертикаль.
По версии народников, это образованный человек мог заблуждаться в дебрях многочисленных истин, выработанных человечеством, а народ – никогда. Ибо где народ, там и истоки.
Не без помощи большевиков лодку народного гнева удалось-таки раскачать. Мало никому не показалось, моментальные фотографии народных масс, сделавших революцию, больше напоминали кадры хроники сумасшедшего дома, столь откровенно варварскими они были. Но как только революционные вихри улеглись, оказалось, что народ, которому наконец дали сказать свое историческое слово, не так уж дик. Весело откликнувшись на кампанию по ликвидации неграмотности, крестьяне и в самом деле оказались сокровищницей мирового духа. Десятки тысяч новых ломоносовых потянулись в институты.
Более того, деревенские реалии оказались таковы, что село и в самом деле хранило некие базовые основы христианской нравственности и жестко сохраняло вертикаль здравого смысла. Деревня, как показали опыты писателей-деревенщиков, имела в своем распоряжении некий инструмент по различению добра и зла, который редко когда давал сбои. Право народа говорить обнаружило, что русская ментальность обладает исключительными этическими свойствами. Что этот самый народ остро ощущает разницу между справедливостью и ее отсутствием и вовсе не склонен менять эти представления на деньги.
Однако в начале 90-х народу предложили сделать именно это. Усыпанный розами путь в моральный ад соблазнил многих, но не всех. Произошла мгновенная перестройка ценностного ряда, выразившаяся прежде всего в том, что народу снова запретили говорить. Хуже того, мы вернулись в ту ментальную эпоху, когда народ оказался за кулисами исторической сцены.
Все последние 30 лет диалог интеллигенции и народа упорно превращается в уже известный русской истории монолог, когда интеллигенция говорит, а народ по-прежнему помалкивает.
На сцену истории снова стали выходить образованные сословия, но теперь свою задачу они видели не в том, чтобы осчастливить народ социальной справедливостью, а в том, чтобы просто удалить народ из зала. За широкой народной спиной об этом самом народе стало принято говорить только гадости. В новой пьесе о русском народе последний играет исключительно отрицательную роль морального урода, который только и норовит обидеть хрупкого и ранимого интеллигента.
В этой системе координат история, разразившаяся в селе Новотулка, как нельзя лучше иллюстрирует новый социальный миф о диком народе и сакральной жертвенности образованного сословия."
Eugene Morozov. «В 90-е годы на семинаре слушал представителя нашего телевидения. Он рассказал, в том числе, интересную историю про свою стажировку на американском ТВ. Стажировка была в небольшой телекомпании в провинциальном городке. Наших стажёров удивило следующее мероприятие: в определённый день все тележурналисты вышли на работу вместо технического персонала: у каждого было рабочее место, к работе на котором человек готовился заранее. Удивлённым россиянам американцы объяснили, что это учения на случай забастовки техперсонала: чтобы вещание не прерывалось, технарей в этом случае заменяют штрейкбрехеры — журналисты. Наши поинтересовались, бывают ли противоположные акции: когда технари работают за журналистов, берут интервью, делают репортажи, — на случай забастовки творческих работников. Тут настала очередь удивляться американцам. «Как могут журналисты бастовать? — недоумевали они. — Их же сразу всех выгонят на хрен, и других наберут. Это технаря классного найти трудно, а журналистов — пруд пруди!»
Originally posted by
az118 at Диалог о власти, социализме и либерализмеУ 99% человеков иллюзии о западной "демократии". На западе относительная демократия лишь на местном уровне, где все всех знают - уровне знакомых соседей. Выше - скрытая олигархия.
Понимание демократии зависит от понимания природы демоса и социальных систем, в том числе поддерживающий их соц.психологий и обслуживающих их идеологий, адекватного понимания коих у либерала в принципе быть не может, поскольку либерал, ставя свою свободу (т.е. свою обособленность) превыше всего, рубит сук, на котором сидит, либо провоцируя несправедливость, либо фальшивое равенство и скрытое рабство, ибо такова диалектика.
Современное буржуазное общество классовое и массовое и в нем формальное буржуазное равенство. Формальное, но не реальное. Оно было таким и 150 лет назад во Франции. При этом сущностные подвижки произошли только за последние 40 лет. И эта система катится в пропасть.
Originally posted byaz118 at О европейской субъектности и русском европейничании
Понимание демократии зависит от понимания природы демоса и социальных систем, в том числе поддерживающий их соц.психологий и обслуживающих их идеологий, адекватного понимания коих у либерала в принципе быть не может, поскольку либерал, ставя свою свободу (т.е. свою обособленность) превыше всего, рубит сук, на котором сидит, либо провоцируя несправедливость, либо фальшивое равенство и скрытое рабство, ибо такова диалектика.
Современное буржуазное общество классовое и массовое и в нем формальное буржуазное равенство. Формальное, но не реальное. Оно было таким и 150 лет назад во Франции. При этом сущностные подвижки произошли только за последние 40 лет. И эта система катится в пропасть.
Originally posted by
az118 at О европейской субъектности и русском европейничанииПочти никто не обращает внимания на очевидную тесную связь между европеизацией в 18 веке русского дворянства, ведущей к его перерождению из служилого сословия в сословие бар и интеллигентов, и усилением крепостного права, ибо свобода "русского европейца" в 17-19 вв покупалась порабощением собственного крестьянства так же как и европейца прусского, остзейского или польско-литовского до Наполеоновских войн.
Чем больше было товарное производство зерна, тем страшнее было вторичное крепостное право.
дело в том, что в Европе стандарты уровня жизни дворян и мещан с эпохи барокко, испытавшей сильное эстетическое влияние цинского Китая и Индии, где тем не менее никогда не было культа свободного субъекта, возникшего после Реформации в Европе и в конечном итоге приведшего мир в неолиберальное болото, задавали Испания, Франция и протестантская Англия, имевшие обширные заморские колонии, материально эти стандарты обеспечивавшие, но которых не было у стран Центральной и Восточной Европы, вынужденных компенсировать их отсутствие за счет своего крестьянства.
европейничание, суть коего в возвеличивании низовой субъектности, (как и псевдоазиатчание в подмене соборного вертикального холизма плоским гиперколлективзмом) - это русское губительное для России обезьяничание
Originally posted byaz118 at Лев Толстой, будучи аристократическим извращением
Чем больше было товарное производство зерна, тем страшнее было вторичное крепостное право.
дело в том, что в Европе стандарты уровня жизни дворян и мещан с эпохи барокко, испытавшей сильное эстетическое влияние цинского Китая и Индии, где тем не менее никогда не было культа свободного субъекта, возникшего после Реформации в Европе и в конечном итоге приведшего мир в неолиберальное болото, задавали Испания, Франция и протестантская Англия, имевшие обширные заморские колонии, материально эти стандарты обеспечивавшие, но которых не было у стран Центральной и Восточной Европы, вынужденных компенсировать их отсутствие за счет своего крестьянства.
европейничание, суть коего в возвеличивании низовой субъектности, (как и псевдоазиатчание в подмене соборного вертикального холизма плоским гиперколлективзмом) - это русское губительное для России обезьяничание
Originally posted by
az118 at Лев Толстой, будучи аристократическим извращениемсамой сущности культуры на русской почве в Новое время и эпоху Просвещения, действительно являет собой зеркало - зеркало интеллигенции и разложения русской органики, включающую в т.ч. половую сферу, вершиной которой был Пушкин, завершивший русский Золотой Век, под напором европейского модерна и нелепых попыток поставить на место падающего дворянства абстракцию "народ", конкретизированную в образе "кухарок во главе государства", под водительством "пророков", "махатм" и прочих моральных "учителей", на деле освобождая место для буржуазии и космополитичной олигархии.
последний отголосок толстовства и гандизма - вчерашнее голосование в греческом парламенте, узаконевшее однополые "союзы" продолжая эстафету вашингтонских троцкистов в Белом Доме
"Стакан воды" герцогини Мальборо и "стакан воды" Авроры Дюдеван, подхваченный большевиками и леваками, орошают почву наступающего бесполого безвремения... против чего и нужны Калибры-НК, Ярсы и Балавы-М
Originally posted byaz118 at просвещенный обыватель
последний отголосок толстовства и гандизма - вчерашнее голосование в греческом парламенте, узаконевшее однополые "союзы" продолжая эстафету вашингтонских троцкистов в Белом Доме
"Стакан воды" герцогини Мальборо и "стакан воды" Авроры Дюдеван, подхваченный большевиками и леваками, орошают почву наступающего бесполого безвремения... против чего и нужны Калибры-НК, Ярсы и Балавы-М
Originally posted by
az118 at просвещенный обывательэто бюргер нового и новейшего времени, ставящий свой частный интерес в центр мироздания
особая разновидность обываетеля - это поздне- и пост- советский бюргер
русская интеллигенция (а другой почти не бывает) на роль интеллектуалов плохо тянет, она скорее озабочена не умом, а своей больной душой. Но сберегающий душу свою потеряет ее (Мф, 10. 39).
Однако первым интеллигентом (в дополнению к интеллектуализму) был видимо Сократ. и как и за что он кончил тоже видно. И его поначалу пылкий ученик Платон несомненно ошибался предлагая передать власть философам.
Originally posted byaz118 at Об интеллигенции и литературе
особая разновидность обываетеля - это поздне- и пост- советский бюргер
русская интеллигенция (а другой почти не бывает) на роль интеллектуалов плохо тянет, она скорее озабочена не умом, а своей больной душой. Но сберегающий душу свою потеряет ее (Мф, 10. 39).
Однако первым интеллигентом (в дополнению к интеллектуализму) был видимо Сократ. и как и за что он кончил тоже видно. И его поначалу пылкий ученик Платон несомненно ошибался предлагая передать власть философам.
Originally posted by
az118 at Об интеллигенции и литературеИнтеллигенция вначале была аръегардом уходящей аристократии, закатным сословием, разложение которого породило кислоту под названием "литература", втянувшую в свою кислотность все прочие сословия. Аристократия уходила в никуда. Не потому что ее согнали с ее места, а потому что ее место испарилось.
Все места имеют органический и технический аспекты.
Если господствует первый, имеем сословную систему. Как только начинает доминировать второй, места вырождаются вместе с сословиями при сохранении технической функциональности в силу формального технического равенства потенциальных исполнителей ролей (т.е. техничность делает исполнителей ролей тех.приложением к техн.местам с широкой взаимозаменяемостью, и не только в экономике, а практически везде).
Аръегард сначала прикрывал сам себя после дарованной вольности 1763 и особенно после соблазна Европой 1814 уйдя в поместья, где, будучи свободным от служения, от нечего делать начал интенсивно рефлексировать, занявшись писательством, ставшим его профессией и квазифункцией-квазислужением, но уже не государству и через это народу, а абстрактно-идеализированному монстру под тем же именем, дабы снять свой собственный невроз от отпадения от целого после своего "освобождения", и этим неврозом заражает все общество, которое и без этого нервротично в силу глубокой трансмутации, вызванной все той же модернизаций, подавляющей органичность во славу техничности.
Интеллигенция - плод этого всеобщего невроза, смягчающий его остроту и постоянно провоцирующего его, раскачивая качели гражданской войны
Служилое сословие, перестав быть служилым, стало литературным барством, породив интеллегентщину с больной рефлексией по поводу своей паразитарности, вовлекая в нее мещанство, и, тем самым, начало гражданскую войну еще 150 лет назад.
шестидесятники-XX лишь карикатурно повторили шестидесятников-XIX с поправкой на то, что их отцы делали ту самую революцию, продолжение которой их же и уничтожило. Это все та же литературшина.
Тут трагедия письменного слова, когда-то возникшего для обслуживания храмовых хозяйств. Знаки всегда тяготеют к знакам и подготавливают изменения, которых от них вначале не ждут, трансформируя Дом бытия в дом престарелых, а тот в дом инфантилов.
Филология деформирует "психологию", а та воспроизводит соответствующую себе филологию, переформатирующую первоначальную. В результате происходит масштабная деформация всей психосоциальной структуры вплоть до ее регресса с замещением на симулятивную. Филология не язык команд, хотя отчасти они в ней тоже есть. Это язык, формирующий способы (через установки в т.ч.) прежде всего восприятия и оценки у массового читателя. Филология создает обитель человеческого бытия и навыки ориентации в ней. Причем, бытие это транслокально, т.е. не ограничено рамками семьи или племени, где можно (и нужно) обойтись без филологии. А, коли так, то она и влияет на чел.бытие, опосредованно формируя мирочувствие и мироотношение, а через них и миродействие. Сама опосредованность может быть прямой (умение читать и понимать) или косвенной (через жрецов-толкователей).
В примере с Гоголем все просто. Он описал так, что ясно: это есть, но этого не должно быть, т.к. это - патология. А дальше сам собой вывод: раз это типичная патология, которой быть не должно, но которая не просто есть, но систематически (потому как типично) воспроизводится, надо что-то делать. А представление о том что и как зависит уже не только от автора (Гоголя) и общего фона, но и от (психо или социо)типа рецепиентов (Чернышевский, Герцен, Бакунин или Уваров), меняющих-развивающих филологическое поле дальше в разные стороны, подготавливая новый (до серебряного века и далее) урожай с него. Заметь: вначале вроде делать должен герой. Но затем герой, действуя в страдательной среде и не достигая цели, подвергается саморефлексии и сентиментизируется. Получаем две нисходящих фазы гуманизма. Пока не наступает застой. всеобщий собес и дом престарелых, взрываемый очередной волной рвущихся на волю и к власти деятелей, воспитанных Трифоновым или уже Марком Захаровым.
Интеллигенция не создала ни одного государства. но развалила многие.
Организовать она может только кружки или движения против власти, поскольку сама ее природа - рефлексия, мутное зеркало, - лишена воли к утверждающему единству, что делает интеллигенцию квазижречеством, возникшем из смешения больных остатков всех трех традиционных сословий, которое, будучи склонным к либерализму, причем часто к тотальному, действует на социум как кислота.
Все современные "демократические" новоделы восточной Европы интеллигентские по происхождению и абсолютно нежизнеспособны без Запада.
Посему интеллигенцию надо держать в узде, используя там, где это возможно, но власти не давать.
Есть только две силы (и типа), способные к государственному творчеству - олигархия, неизбежно рано или поздно становящаяся наднациональной в силу своей торговой сущности, и военно-духовная монархия.
Большевики тоже в общем были особой олигархией, пока Сталин немного и не надолго не очистил ВПК(б) от этого запаха и превратил партию временно в аналог ордена.
А. С. Пушкин: «Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел.
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел».
Н. Я. Данилевский: «Без… народной основы так называемая интеллигенция не что иное, как более или менее многочисленное собрание довольно пустых личностей, получивших извне почерпнутое образование, не переваривших и не усвоивших его, а только перемалывающих в голове, перебалтывающих языком ходячие мысли, находящиеся в ходу в данное время под пошлою этикеткою современных».
Ф. М. Достоевский (запись к «Дневнику писателя»): «Одна из характернейших черт русского либерализма — это страшнейшее презрение к народу и взамен того страшное аристократничание перед народом (и кого же? Каких-нибудь семинаристов). Русскому народу ни за что в мире не простят желания быть самим собою. (Весь прогресс через школы предполагается в том, чтоб отучить народ быть самим собою.) Все черты народа осмеяны и преданы позору. Скажут, темное царство осмеяно. Но в том-то и дело, что вместе с темным царством осмеяно и всё светлое. Вот светлое-то и противно: вера, кротость, подчинение воле Божией. Самостоятельный склад наш, самостоятельный склад понятий о власти.
Демократы наши любят народ идеальный, отвлеченный, в отношении к которому тем скорее готовы исполнить свой долг, что он никогда не существовал и существовать не будет».
Ф. М. Достоевский («Дневник писателя», 1880): «Не говорите же мне, что я не знаю народа! Я его знаю: от него я принял вновь в мою душу Христа, Которого узнал в родительском доме еще ребенком, и Которого утратил было, когда преобразился в свою очередь в "европейского либерала"».
Ф. М. Достоевский (в романе «Идиот», Евгений Павлович Радомский): «...либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все. .
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова "любовь к отечеству" стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили как вредное и ничтожное».
Ф. М. Достоевский (подготовительные материалы к «Подростку», 1874): «Толстой говорит:
Если, преподавая детям историю, удовлетворять патриотическому чувству, то выйдет 1612 и 1812 годы, а более ничего. Глубоко неверно и ужасно грубо: всякий факт нашей жизни , если осмыслить его в русском духе, будет драгоценен детям, не потому вовсе, что мы там-то и там-то отбились, приколотили, прибили, убили, а потому, что мы всегда и везде, в 1000 лет, в доблестях наших и падении нашем, в славе нашей и в унижении нашем, были и остались русскими, своеобразными, сами по себе. Русский дух драгоценным будет. Не мысль славянофильская о том, что Россия предназначена к великой роли в будущем относительно западной цивилизации, противна западникам, а идея, одна мечта о том, что Россия тоже может подняться, быть чем-нибудь хорошим, благообразным; Россию они ненавидят — вот что прежде всего».
Ф. М. Достоевский (записная тетрадь,1881): «Кавелину. «Нет славянофилов и западников как партий».
Это неправда. Именно в последнее время образовались в партии — славянофильство, правда, едва-едва, но западничество — это партия во всеоружии, готовая к бою против народа, и именно политическая. Она стала над народом как опекующая интеллигенция, она отрицает народ, она, как вы, отрицает всякую характерную самостоятельную черту его, снисходительно утверждая, что эти черты у всех младенческих народов. Она стоит над вопросами народными: над земством, так как его хочет и признает народ; она мешает ему, желая управлять им по-чиновнически, она гнушается идеей органической духовной солидарности народа с Царем…».
Ф. М. Достоевский (А. Н. Майкову, Женева, 1868): «И вообще, все понятия нравственные и цели русских — выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте.
Все места имеют органический и технический аспекты.
Если господствует первый, имеем сословную систему. Как только начинает доминировать второй, места вырождаются вместе с сословиями при сохранении технической функциональности в силу формального технического равенства потенциальных исполнителей ролей (т.е. техничность делает исполнителей ролей тех.приложением к техн.местам с широкой взаимозаменяемостью, и не только в экономике, а практически везде).
Аръегард сначала прикрывал сам себя после дарованной вольности 1763 и особенно после соблазна Европой 1814 уйдя в поместья, где, будучи свободным от служения, от нечего делать начал интенсивно рефлексировать, занявшись писательством, ставшим его профессией и квазифункцией-квазислужением, но уже не государству и через это народу, а абстрактно-идеализированному монстру под тем же именем, дабы снять свой собственный невроз от отпадения от целого после своего "освобождения", и этим неврозом заражает все общество, которое и без этого нервротично в силу глубокой трансмутации, вызванной все той же модернизаций, подавляющей органичность во славу техничности.
Интеллигенция - плод этого всеобщего невроза, смягчающий его остроту и постоянно провоцирующего его, раскачивая качели гражданской войны
Служилое сословие, перестав быть служилым, стало литературным барством, породив интеллегентщину с больной рефлексией по поводу своей паразитарности, вовлекая в нее мещанство, и, тем самым, начало гражданскую войну еще 150 лет назад.
шестидесятники-XX лишь карикатурно повторили шестидесятников-XIX с поправкой на то, что их отцы делали ту самую революцию, продолжение которой их же и уничтожило. Это все та же литературшина.
Тут трагедия письменного слова, когда-то возникшего для обслуживания храмовых хозяйств. Знаки всегда тяготеют к знакам и подготавливают изменения, которых от них вначале не ждут, трансформируя Дом бытия в дом престарелых, а тот в дом инфантилов.
Филология деформирует "психологию", а та воспроизводит соответствующую себе филологию, переформатирующую первоначальную. В результате происходит масштабная деформация всей психосоциальной структуры вплоть до ее регресса с замещением на симулятивную. Филология не язык команд, хотя отчасти они в ней тоже есть. Это язык, формирующий способы (через установки в т.ч.) прежде всего восприятия и оценки у массового читателя. Филология создает обитель человеческого бытия и навыки ориентации в ней. Причем, бытие это транслокально, т.е. не ограничено рамками семьи или племени, где можно (и нужно) обойтись без филологии. А, коли так, то она и влияет на чел.бытие, опосредованно формируя мирочувствие и мироотношение, а через них и миродействие. Сама опосредованность может быть прямой (умение читать и понимать) или косвенной (через жрецов-толкователей).
В примере с Гоголем все просто. Он описал так, что ясно: это есть, но этого не должно быть, т.к. это - патология. А дальше сам собой вывод: раз это типичная патология, которой быть не должно, но которая не просто есть, но систематически (потому как типично) воспроизводится, надо что-то делать. А представление о том что и как зависит уже не только от автора (Гоголя) и общего фона, но и от (психо или социо)типа рецепиентов (Чернышевский, Герцен, Бакунин или Уваров), меняющих-развивающих филологическое поле дальше в разные стороны, подготавливая новый (до серебряного века и далее) урожай с него. Заметь: вначале вроде делать должен герой. Но затем герой, действуя в страдательной среде и не достигая цели, подвергается саморефлексии и сентиментизируется. Получаем две нисходящих фазы гуманизма. Пока не наступает застой. всеобщий собес и дом престарелых, взрываемый очередной волной рвущихся на волю и к власти деятелей, воспитанных Трифоновым или уже Марком Захаровым.
Интеллигенция не создала ни одного государства. но развалила многие.
Организовать она может только кружки или движения против власти, поскольку сама ее природа - рефлексия, мутное зеркало, - лишена воли к утверждающему единству, что делает интеллигенцию квазижречеством, возникшем из смешения больных остатков всех трех традиционных сословий, которое, будучи склонным к либерализму, причем часто к тотальному, действует на социум как кислота.
Все современные "демократические" новоделы восточной Европы интеллигентские по происхождению и абсолютно нежизнеспособны без Запада.
Посему интеллигенцию надо держать в узде, используя там, где это возможно, но власти не давать.
Есть только две силы (и типа), способные к государственному творчеству - олигархия, неизбежно рано или поздно становящаяся наднациональной в силу своей торговой сущности, и военно-духовная монархия.
Большевики тоже в общем были особой олигархией, пока Сталин немного и не надолго не очистил ВПК(б) от этого запаха и превратил партию временно в аналог ордена.
А. С. Пушкин: «Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел.
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел».
Н. Я. Данилевский: «Без… народной основы так называемая интеллигенция не что иное, как более или менее многочисленное собрание довольно пустых личностей, получивших извне почерпнутое образование, не переваривших и не усвоивших его, а только перемалывающих в голове, перебалтывающих языком ходячие мысли, находящиеся в ходу в данное время под пошлою этикеткою современных».
Ф. М. Достоевский (запись к «Дневнику писателя»): «Одна из характернейших черт русского либерализма — это страшнейшее презрение к народу и взамен того страшное аристократничание перед народом (и кого же? Каких-нибудь семинаристов). Русскому народу ни за что в мире не простят желания быть самим собою. (Весь прогресс через школы предполагается в том, чтоб отучить народ быть самим собою.) Все черты народа осмеяны и преданы позору. Скажут, темное царство осмеяно. Но в том-то и дело, что вместе с темным царством осмеяно и всё светлое. Вот светлое-то и противно: вера, кротость, подчинение воле Божией. Самостоятельный склад наш, самостоятельный склад понятий о власти.
Демократы наши любят народ идеальный, отвлеченный, в отношении к которому тем скорее готовы исполнить свой долг, что он никогда не существовал и существовать не будет».
Ф. М. Достоевский («Дневник писателя», 1880): «Не говорите же мне, что я не знаю народа! Я его знаю: от него я принял вновь в мою душу Христа, Которого узнал в родительском доме еще ребенком, и Которого утратил было, когда преобразился в свою очередь в "европейского либерала"».
Ф. М. Достоевский (в романе «Идиот», Евгений Павлович Радомский): «...либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все. .
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова "любовь к отечеству" стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили как вредное и ничтожное».
Ф. М. Достоевский (подготовительные материалы к «Подростку», 1874): «Толстой говорит:
Если, преподавая детям историю, удовлетворять патриотическому чувству, то выйдет 1612 и 1812 годы, а более ничего. Глубоко неверно и ужасно грубо: всякий факт нашей жизни , если осмыслить его в русском духе, будет драгоценен детям, не потому вовсе, что мы там-то и там-то отбились, приколотили, прибили, убили, а потому, что мы всегда и везде, в 1000 лет, в доблестях наших и падении нашем, в славе нашей и в унижении нашем, были и остались русскими, своеобразными, сами по себе. Русский дух драгоценным будет. Не мысль славянофильская о том, что Россия предназначена к великой роли в будущем относительно западной цивилизации, противна западникам, а идея, одна мечта о том, что Россия тоже может подняться, быть чем-нибудь хорошим, благообразным; Россию они ненавидят — вот что прежде всего».
Ф. М. Достоевский (записная тетрадь,1881): «Кавелину. «Нет славянофилов и западников как партий».
Это неправда. Именно в последнее время образовались в партии — славянофильство, правда, едва-едва, но западничество — это партия во всеоружии, готовая к бою против народа, и именно политическая. Она стала над народом как опекующая интеллигенция, она отрицает народ, она, как вы, отрицает всякую характерную самостоятельную черту его, снисходительно утверждая, что эти черты у всех младенческих народов. Она стоит над вопросами народными: над земством, так как его хочет и признает народ; она мешает ему, желая управлять им по-чиновнически, она гнушается идеей органической духовной солидарности народа с Царем…».
Ф. М. Достоевский (А. Н. Майкову, Женева, 1868): «И вообще, все понятия нравственные и цели русских — выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-02-04 08:01 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team