Философские идеи Н. Гомеса Давилы

[swamp_lynx]

Originally posted by gomez_davila at Предисловие переводчика к книге

Николáс Гóмес Дáвила (18.05.1913 – 17.05.1994) – колумбийский философ и писатель, автор афоризмов на темы политики, истории, религии и философии.
Он был мало известен при жизни даже на своей родине, главным образом потому, что никогда не стремился к славе. Пять книг под общим названием «Схолии к имплицитному тексту» (Escolios a un texto implícito) были опубликованы очень маленьким тиражом, так что даже найти их для перевода оказалось нелегкой задачей. При жизни он был затворником, никогда не работал (будучи родом из богатой аристократической семьи), не участвовал в общественной жизни. Часто он целыми днями сидел в собственной библиотеке, в которой под конец жизни собрал более 30 000 томов. Современные поклонники иногда называют его «отшельник из Боготы». Конечно, небольшой круг друзей высшего света Боготы у него был. Трудно сказать, были ли они знакомы с его творчеством.



Известность пришла к нему после смерти, причем не столько в его родной Колумбии (хотя сейчас и там он приобретает известность), сколько в Европе. Его схолии перевели на немецкий, итальянский, польский, частично на английский языки. Прошло несколько конференций, посвященных его творчеству. Теперь к этому добавился и русский перевод.

Схолия – это, в переводе с латыни, примечание. «Имплицитного текста», примечаниями к которому представляются эти схолии, не существует. Он подразумевается. Посвящен он взгляду на жизнь человека, который занимает позицию «реакционера» – того, кто не идет на поводу у современного мира. Реакционер – прежде всего человек критического настроя.

Гомес Давила – ярко выраженный, как мы сказали бы привычными терминами, иррационалист. Его отношение к философии было неоднозначно. Его интеллектуальный темперамент, безусловно, был философичен. Его схолии сформулированы обобщающе. В то же время он сам не формулировал системы и отрицательно относился к системам вообще. Он не принимает рассуждений длиной больше чем в три предложения. Сам не рассуждает так и не считает нужным так делать. Он часто противопоставляет рассудок, способность рассуждения (racionicio) и разум, ум (inteligencia). Для Гомеса важно не выводить следствия из предпосылок, как делали бы рационалисты-логики, а продумывать собственные предпосылки, двигаться вглубь. Он вообще с недоверием относится к движению вперёд – недаром же и в истории прогресс он считает злом. Слово согласованность (coherencia) служит у него образцом того, к чему не нужно стремиться и что характеризует искусственно построенные системы. Сама вселенная противоречива и не согласована, зачем нужны согласованные философские учения? Напротив, истина ухватывается парадоксом (Согласованность – это сеть, с помощью которой только парадокс может выловить реальные вещи). Однако несмотря на заявленное недоверие к согласованности, сама позиция Гомеса совершенно непротиворечива. Она ясно выстраивается из его схолий, и он остаётся все время верен ей.

Особенно надо отметить отвращение Гомеса к профессиональной философии, а также к университетскому образованию (Университеты – это помойная яма для гуманитарных наук). Это тоже связано с недоверием к системам, а также с его стремлением читать только подлинники, так что он даже не признавал переводы, а уж тем более второисточники и учебники. Относительно профессиональной философии он считает, что дипломированные профессора только упрощенно пересказывают идеи великих философов, да еще позволяют себе снисходительно критиковать и поучать их. Думаю, ему просто не пришлось встретить по-настоящему талантливых преподавателей. Всему он научился сам, в собственной библиотеке.

По-видимому, можно сказать, что его философское письмо для него самого не было средством развития мысли. Развивается сюжет в линейной композиции, а не в концентрической, которую он использовал. Он, фактически, кружит вокруг одних и тех же тем. Схолии писались в течение нескольких десятков лет, и за это время его взгляды не изменились.

О философии он пишет, как о чем-то близком к литературе, при этом имеющим экзистенциальную значимость. Очень существенно для него то, что философия не должна строить позитивных метафизических систем, не должна давать ответов на вопросы. Ее дело – проживать вопросы, анализировать их, усложнять, понимать суть проблем, которые стоят за ними (Философствовать – это не решать проблемы, а проживать их на определенном уровне). Он вообще всегда против решений, он не верит в них. Это лежит в одном русле с его неверием в способность человека построить хороший мир.

Больше всего он философствует об истории и оставляет замечания о предшествующей философии истории. Он много раз упоминает термин «науки о духе» (Geisteswissenschaft) в значении именно истории. Главный автор для него здесь Дильтей. Дильтей разделял два принципиально разных метода в науках: метод естественных наук он называл объяснением, метод истории – пониманием. Про сами эти термины Гомес высказывается редко, но часто рассуждает о том, каким ему видится метод истории. В истории нет жестких причинно-следственных связей. Он считает ложной идею о том, что в истории есть законы и тем более что мы в состоянии установить их. Необходимо изучение конкретной исторической ситуации в максимально более детальном контексте. Настоящая история – это рассказ, который должен быть рассказан так, что читателю происходящее будет казаться совершенно естественным. История всеобъемлюща. Все движется в истории. Например, научные истины сменяют друг друга в истории. Меняются и смыслы, которые определяют мышление людей.

Одна задача притягивает его мысль: это взаимоотношение исторического и вечного. Прежде всего, это проблема ценностей. С одной стороны, ценности, как и все остальное, существуют в истории. С другой стороны, Гомес не может примириться с тем, что они оказываются таким образом релятивизированы. Его ответ: ценности подобны светилам, которые восходят и заходят, но сами при этом не меняются. Это мы, люди, находясь на вращающейся земле, меняем свое положение относительно них (Когда мы говорим, что ценность умерла, мы указываем только на то, что исчезли исторические структуры, которые делали ее видной. Но достаточно, чтобы появился историк с родственным чутьем, чтобы он обнаружил светило нетронутым). Гомес очень много пишет о ценностях, об аксиологии. Это не удивительно для мыслителя, интерес которого находится, по Риккерту, в области наук о культуре, которые характеризуются именно единичностью факта и отношением к ценностям. Впрочем, риккертовское понятие культуры Гомес почти не использует. Он часто пишет о культурном человеке (culto), но в своем собственном смысле, как противопоставление, с одной стороны, простолюдину (vulgo), с другой стороны, интеллектуалу. Культурный человек – это один из его идеалов.

Еще один вопрос, который его волнует в проблеме соотношения исторического и вечного – это вопрос искусства. Здесь он также привержен полюсу вечности. В связи с искусством он говорит о моде. Ясно, что он против моды. Подлинное искусство, согласно Гомесу, вечно. Конечно же, оно принадлежит своей культуре, и его надо трактовать в контексте ее смыслов. Но в отличие от того, что полагал Шпенглер, Гомес никогда не говорил, что культуры являются непрозрачными друг для друга. Сам он, родившись в Колумбии, в детстве жил во Франции и навсегда сохранил интерес к французской истории и культуре, при этом ему близки и понятны были и средневековые тексты, и античность.

Гомес, разумеется, совершенно не приемлет марксистского понимания истории. Он не считает важной классовую борьбу, он уверен, например, что в средневековом обществе простой народ искренне восхищался аристократией и любил ее. Вместо марксистской пары базис / надстройка он пользуется парой infraestructura / superestructura, и заявляет, что инфраструктура не несёт каузальной значимости. Однако ж спор с марксизмом для него важен. По-видимому, мы должны думать, что в то время в Латинской Америке эти идеи имели значительное количество приверженцев.

Впрочем, самые главные его политические оппоненты – левые (la izquierda) и демократы. Я не нашла у него разъяснения, разные ли это силы или синонимичные. Сюда же относятся сторонники равенства (igualitarismo), а также революционеры. Аргумент против последних – кровавость и несправедливость революций и непременное, по мнению Гомеса, наступление после них бюрократического режима. Французская революция, кроме того, что была кровавой, была ещё и выражением ненавидимого им гностицизма, попыткой установить разумный строй человеческими силами. Кубинская, в отличие от нее, была ещё и неудачной экономически.

Гомес интересен, помимо яркого литературного стиля его афоризмов, именно тем, что это был умный человек, находивший веские основания отрицать все новое. Он постоянно называет себя реакционером. Многие отрицают новое из привычки к старому. Но у Гомеса дело не в привычке. Это его религиозное убеждение: раньше человек был ближе к Богу, чем сейчас, и постепенно он становится от него все дальше. Те интеллектуальные способности человека, которые позволяют ему претендовать на автономию, Гомес не называет ни разумом (razón), ни умом (inteligencia). Иногда он говорит интеллект (intelecto), иногда рассудок (raciocinio), чаще не уточняет. Это просто гордыня и слепая вера в современное мировоззрение, которое уверяет человека, что построить хороший мир ему по плечу. Это мировоззрение Гомес считает в корне ошибочным. Человек не может построить хороший мир. Утопизм – грех против Бога. Все революции, все преобразования и в особенности демократия – все движимо просто человеческой гордыней.

Соответственно, Гомес терпеть не может весь современный мир. Против современного мира у Гомеса и религиозные, и житейские аргументы. Религиозные в целом понятны: мир ушел от Бога (Гомес верит в то, что во времена средневековья люди были к Богу ближе), у современного человека не развита душа, католическая церковь продалась мирским ценностям. По сути, с религиозным сознанием в современном мире, видимо, только и остается, что смотреть в прошлое. В будущем Гомес предвидел катастрофы и закат цивилизации.

Укладываются в общую канву и его обвинения против современного ему католичества. Главный грех его в том, что оно изменило традиции. Гомес считает, что богослужение должно быть обрядовым, оно не должно быть простым и понятным, как у протестантов (Обряд – это техническая процедура для показа неочевидных истин. Ритуалы и роскошь берут верх над ослепленностью человека перед тем, что не является материальным и грубым). Ни в коем случае нельзя низводить священное на землю и приближать его к людям. Это приводит к тому, что священное просто исчезает. Удержать его помогают обряды, торжественность, чуждость обыденной жизни. Вера в Бога требует жертв, а не опошления упрощением.

Житейские аргументы против современного мира более разнообразны. В современном мире люди живут среди огромных анонимных толп. У них нет ярко выраженной личности, индивидуальности. Они верят политикам, которые обещают им золотые горы, и так и проводят жизнь в пустых надеждах. Ужасно для Гомеса то, что люди верят в прогресс, причем у них даже мысли нет, что движение современного общества к равенству и демократии обкрадывает души, делает их однообразными и плоскими. Современники видятся ему такими же серыми, как бесконечные одинаковые дома в городе 20 века.

Равенство – понятие для Гомеса отрицательное. Он отождествляет равенство с уравниловкой (igualitarismo) и противопоставляет ему иерархию. Он вообще часто пользуется словами «низший» и «высший». «Иерархии происходят с небес. В аду все равны» – очень характерная схолия. Конечно, ему важно не только унизить ненавидимых им дураков и vulgo. В иерархии он видит способ сделать людей разными. Каждый должен быть на своем месте, распределен по сословиям и рангам, и каждый будет иметь уникальность, неповторимость (В обществе, где все верят, что они равны, неизбежное превосходство немногих приводит к тому, что остальные чувствуют себя неудачниками. Напротив того, в обществах, в которых нормой является неравенство, каждый остается в своем собственном различии, не чувствуя ни настоятельной необходимости, ни возможности сравнивать себя с другими. Только иерархическая структура милосердна к посредственным и к смиренным). Гомесу кажется, что в мире равенства это невозможно.

Современное ему искусство Гомес ненавидит. «У современной живописи больше поклонников, чем у современной литературы, потому что для картины достаточно двух секунд отвращения, а книгу не прочитаешь меньше чем за два часа тоски и скуки». Особенно достается архитектуре: раньше дома строили по уникальным проектам, сейчас господствует типовая застройка (Самое серьезное обвинение против современного мира – это его архитектура). То, что люди стали жить с удобствами, его совершенно не волнует. Для него в жизни удобства - далеко не главное. Ему кажется, что в благословенное средневековье в домах, даже бедных, было больше счастья, потому что было больше смысла жизни, меньше пустоты и бессмысленности. Да и в самом деле, об удобствах мы судим только по сравнению с другими людьми, мы хотим, чтобы у нас было не хуже, чем у всех, ведь никакого абсолютного уровня удобств не бывает. О погоне за тем, чтобы было «не хуже, чем у всех», Гомес отзывается уничижительно.

Цивилизацию Гомес видит, как чудесное здание, поддерживаемое обычаями и традициями. Цивилизация не может стоять сама собой. Она должна быть в определенном смысле навязываема молодым людям, входящим в нее. Сами собой они склонны к бунтарству - это естественно - и дело педагогики дисциплинировать их. Гомес пишет о современной педагогике много нелестных слов. «Идея «свободного развития личности» кажется замечательной, пока не наткнешься на людей, личность которых свободно развилась» – очень характерная для него схолия. Человеческая природа поражена грехом. Развивать ее, освобождать, лелеять – путь к страшному разрушению цивилизации и человеческой души. Упорядочивание и облагораживание души должно обеспечиваться жёсткими внешними структурами.

Эта стройная и внутренне логичная концепция вступает в противоречие с довольно частыми утверждениями Гомеса, что есть люди, у которых душа имеет врождённое благородство. Надо полагать, это аристократы, как сам он. Впрочем, столь же часто он занимает позицию, более естественную для христианина, считая, что ни один человек, в том числе он сам, не могут быть названы достойными прощения, и могут надеяться только на милосердие Бога.

Собственно свободу Гомес не отрицает, наоборот, считает великим благом. Но его высказывания о ней всегда парадоксальны. Например, демократическое государство не обеспечивает свободу, либерализм – тоже. Он уверен, что в иерархическом, читай средневековом, обществе, индивид по-настоящему свободен. Сама свобода – это, конечно, не свобода подчинения страстям. «Когда мы забываем, что быть свободными означает иметь возможность найти того господина, которому мы будем служить, свобода превращается в полную возможность того, что нами будет командовать самый гнусный из господ».

Снова и снова Гомес возвращается к понятию ранга (rango), уровня. Каждый человек имеет ранг, и ранг имеет каждое произведение искусства. Ранг имеют истины, которые упорядочиваются в гармонической иерархии. Вообще каждая вещь имеет ранг, и распределять вещи согласно их рангам – дело не рассудка, а ясного ума, особенно литературного. Странно, что Гомес отрицал системы, но часто с восхищением писал об иерархической упорядоченности истин и произведений, что является тоже видом системы.



Важнейшая тема для Гомеса – дурак, для которого он использует в одном и том же смысле слова tonto, bobo, imbécil. Это не человек низкого интеллектуального коэффициента. Прежде всего это человек, который принадлежит толпе, обществу, увлечен модой. Он некритичен, он не хочет прикладывать интеллектуальные усилия, чтобы думать, чтобы образовывать самого себя.

Момент одиночки и толпы для Гомеса один из важнейших. Он ненавидит коллективный энтузиазм (Мы всегда в конце концов испытываем стыд, приняв участие в коллективном энтузиазме). В толпе люди глупеют. Можно сказать, что большая часть творчества Гомеса - апология интроверсии. Как мы знаем, слова у него не расходились с делами. Философия тоже живёт в уме одиноких людей. Современная англоамериканская философия, подразумевающая широкие дискуссии, скорее всего, не получила бы его одобрения. В схолиях он о ней вообще не высказывался, интересовался только европейской.

Он вообще и считал себя, и на самом деле был человеком Европы. К своей родной Латинской Америке он относился с пренебрежением, считал, что ее культура вторична, а история провинциальна. Никакого интереса он не проявлял к истории и культуре индейцев. По его словам, только в колониальное время в Латинской Америки было хоть что-то стоящее, потому что сохранялась связь с Испанией, а со времени приобретения независимости ее страны стали полным захолустьем.

Важной парой антонимов являются у него человек культурный (culto) и простой, вульгарный (vulgo). К сожалению, латинский корень слова vulgo значит именно и простой (без уничижительного оттенка, Biblia Vulgata), и вульгарный. Приходилось переводить по смыслу и так и так. К вульгарным людям – в смысле далёким от культуры – Гомес относится с презрением. Однако от vulgo он отличает понятие pueblo, народ. Народ, конечно, тоже состоит из простых людей, но он традиционен, у него своя передающаяся по наследству культура, и это Гомесу очень симпатично, как любая традиция.

Современного читателя может шокировать его постоянное превознесение аристократизма и унижение «вульгарного», «плебейского», «глупого». Отчасти он действительно считал, что наследственная аристократия превосходит благородством ума и души всех тех, кто не имеет аристократического происхождения. С этим положением согласиться невозможно. Отчасти же он называл благородным умом любого умного человека, а низшим умом – любого, кто не соответствует его критериям ума. Это понять гораздо легче.

Понятие традиции для Гомеса одно из центральных. Противоположность ей – все, что он отрицает: прогресс, демократия, равенство, бескультурье, а там уже и толпы дураков современного мира. Практически все беды современности для Гомеса исходят из одного: человек стал полагаться на свой ум, задумал создать себе гуманистический рай своими силами. Со всей страстью ума Гомес уверен, что это невозможно. Он даже в том, что касается денег, считал, что законно обладать можно только тем богатством, которое унаследовал, а тем, что приобрел своим трудом, владеть нечестно. Это может показаться очень странным утверждением, но это ложится в общую канву превознесения всего, что переходит по наследству и не является новым.

Гомес видит в истории борьбу двух сил. Не так-то просто исчерпывающе сформулировать, что это за силы. Он нигде прямо не называет их, хотя у него достаточно намеков, например, на то, что за одной из них стоит сам дьявол. Назвать их католичеством и гностицизмом было бы крайне узко, хотя в этой паре они также воплощаются. Однако недаром Гомес не называет себя просто католиком, его самоназвание – реакционер.

Здесь я хотела бы привести одну философскую идею, на которую он никогда не ссылается и, вероятно, никогда о ней не думал: учение А. Бергсона об открытом и закрытом обществе. В современной философии и всей современной ментальности торжествуют ценности открытого общества. Оно стремится к усовершенствованию самого себя. Оно основано на доверии к внутренне здоровой природе индивидов, которые стремятся к хорошему и способны его достичь. Аналогично у Бергсона есть открытая и закрытая мораль, открытая и закрытая религия. Закрытая мораль – примерно та, которую Кант называл гетерономной. Это катехизис, «что такое хорошо и что такое плохо». Принятые обычаи. Когда другие знают, что тебе надо делать. Открытая мораль – не та, которую Кант называл автономной, это, скорее, совесть, сердечное желание добра. Бергсон был не рационалист, он провозглашал интуицию. Закрытая религия, соответственно, это обряды, ритуалы, молитвы чужими словами, законничество; подозреваю, что от него не поздоровилось бы ни иудаизму, ни католицизму, ни православию. Открытая религия – это мистическое переживание встречи с Богом, это искренняя проповедь пророков, даже, думаю, и вера Лютера. Бергсон не писал об открытой и закрытой философии, но если продолжать его идеи, то можно было бы сказать, что закрытая философия – это изложение чужих мыслей, а открытая – это личное проживание философских вопросов как своих собственных.

Мы сразу же видим, что в смысле философии Гомес явно придерживался ценностей открытости. Однако парадокс в том, что во всем остальном он однозначно стоит на позициях закрытого общества. Именно открытое общество, которое улучшается силами человека, он категорически не приемлет. В отличие от оптимистов, к которым он бы отнес Бергсона, он не верит в здоровую природу человека. За всеми его самостоятельными действиями он видит скорее плохое: страсть гордыни, неспособность оценить прекрасное, бескультурье толпы. На протяжении последних веков мир явно движется к тому, что государством управляет, вместо небольшой части общества, которая так или иначе всегда готовит себя именно к управлению, все большая доля, которая в демократическом обществе достигает большинства. Это большинство не готово к управлению государством, оно неспособно к этому. Именно здесь основная точка, в которую бьют аргументы Гомеса против демократии: демократ обманывает народ манипуляциями и предвыборными обещаниями. Политик современного мира стремится не к благу управляемого им государства или района, а к чистой власти. Более того, открытость как изменение вообще не ведет к хорошему. Еще одним постоянным оппонентом Гомеса является сторонник и теоретик прогресса (progressista). Прогрессом нынче называется любое поступательное движение вперед, при этом само собой подразумевается, что вперед – это обязательно означает от худшего к лучшему. Однако это далеко не обязательно так. Движение вперед может быть вниз, если плоскость наклонена определенным образом. Именно так она для Гомеса и наклонена – вперед и вниз. Поэтому и становится понятно, почему он называет себя реакционером, почему он ненавидит современный мир, как он понимает историю. Левые политические деятели вместе с революционерами – это те, кто заставляют скользить вниз быстрее.

Понятно, что видеть плоскость наклоненной под таким или другим углом – вопрос личной позиции, собственных ценностей. Казалось бы, современный мир дает достаточно аргументов, что движение вперед происходит в определенном смысле вверх. Например, таким аргументом является наука. Однако Гомес совершенно равнодушен к достижениям науки. История его собственного образования (и, конечно, его гуманитарного склада ума) сложилась так, что он не интересовался ни математикой, ни физикой, ни биологией. Его упоминания биологии (Медицина может надеяться только убить то, что убивает. Прямое воздействие на жизнь нам недоступно) не попадают в цель. Что касается прогресса техники, то здесь он непоколебим: пользу техники он категорически отрицает. Техника – инструмент отчуждения, она не делает человека счастливым. Он трезво понимает, что современный мир не откажется от техники, и видит в этом только еще одно осуждение в адрес мира.

Важной для Гомеса была тема гностицизма. Именно это направление мысли он отождествлял с человеческой гордыней, со стремлением человека устроить мир по своему хотению. Для него гностицизм был прямой противоположностью религии, отрицанием божественной воли. Гностические мотивы, по Гомесу, лежат в основе революционной идеологии, как и идеологии демократии (Демократия – это политика гностического богословия). Трудно сказать, какие именно гностические тексты он имеет в виду, прямых ссылок он не дает. По-видимому, это поздний гностицизм, а не, например, находки Наг-Хаммади. По его мнению, в гностицизме главное – идея обожествления человека, постановка человеческой воли на место воли Бога. Человеческая же воля в корне порочна.

В этой же связи нужно сказать о его отношению к протестантизму. С одной стороны, он осуждает его за разрыв с традицией и иерархией, за сближение к гностической линией и уход от католицизма. Но с другой стороны не может не уважать (Поскольку протестантизм Лютера разделяется на два разных лагеря, надо различать два вида протестантов. Тот вид, чей протестантизм отвергает священное богословие, монашество, священство, и тот, чей протестантизм – это ликующее принятие благодати). Он даже знакомился с датским языком, чтобы в подлиннике читать Кьеркегора. Кьеркегор очень близок ему по духу, прежде всего своим противопоставлением этики и религии.

Многие сравнивают Гомеса с Ницше. Конечно, их религиозные позиции диаметрально противоположны, Ницше богоборец, Гомес – католик-традиционалист. Но в то же время афористическая манера письма Гомеса, его критическое отношение к действительности и честность его взгляда роднит его с Ницше. Он и сам чувствовал это родство и хотел бы видеть в Ницше некоторый род заблудшей души, которая, несмотря на ужасную ошибку, осталась чистой в своем корне (Ницше был единственным благородным жителем брошенного мира. Только его выбор мог бы быть без стыда представлен перед воскресением Божьим.). А к современному христианству он настроен так же критически.

Не думаю, что надо оправдывать Гомеса, говоря, что он похож на того-то и того-то. Он оригинален и честен, и потому самодостаточен. Итак, почти не известный русскому читателю мыслитель из Колумбии наконец входит в наш культурный дискурс, чрезвычайно богатый отечественными мыслителями, философами, писателями, при этом совсем не проигрывая им в масштабе, оригинальности, наоборот, дополняя его авторитетным мнением со стороны о важных и значимых для всех вещах.

Елена КОСИЛОВА


Originally posted by gomez_davila at Приближаемся к финалу

Реакционер ГОМЕС Давила, как он сам себя называл, был вдумчивым и проницательным оппонентом обновленческого и гибельного Второго Ватиканского собора (1962-65), последовательным и непримиримым критиком демократии (как буржуазной, так и, «народной»), последовательным врагом гностцизма и остроумным насмешником над плодами всего перечисленного в современности. Всю жизнь оставаясь в меньшинстве, - он как бы подавал нам пример, как можно сопротивляться, даже оставаясь в одиночестве, - глобальному наступлению Конца, которого, кажется, невозможно уже предотвратить, а также - как сохранить при этом стойкость духа, веру, а также честь и достоинство
.
Вот вам всем подборка схолий на тему одного из ключевых терминов для НГД – «реакция». Кстати, последняя, посмертно опубликованная статья его авторства, носила название: «Подлинный реакционер»).


Те, кто объявляют, что реакционер бесплоден, забывают о том, какую благородную функцию выполняет ясная формулировка нашего отвращения.

Прогрессист всегда побеждает, а реакционер всегда прав.
Быть правым в политике означает не занять сцену, а объявить уже с первого акта, какие трупы будут в пятом.

Реакционер – это подстрекатель таких радикальных мятежей против современного общества, которые левые предсказывают, но от которых осторожно уклоняются в своих революционных фарсах.

Скорбь от заката цивилизации – это горе реакционера.
Демократ не может сожалеть об исчезновении того, о чем не имеет понятия.

Провидение решило отдать демократу победу, а реакционеру – истину.

Со времен Блэйка, Вордсворта и немецкого романтизма современная поэзия – это реакционный заговор против десакрализации мира.

Коммунист ненавидит капитализм комплексом Эдипа.
Реакционер смотрит на него только с ксенофобией.

Те, кому романтизм снял катаракту энциклопедистов, позволив им, таким образом, различать непохожесть индивидов, различие целей, разницу эпох – стали реакционерами, даже если считали себя верящими в детерминизм и атеистами.
Как Тэн.

Реакционер изобрел диалог, наблюдая непохожесть людей и разнообразие их целей.
Демократ практикует монолог, потому что устами демократа выражается человечество.

Реакционер симпатизирует сегодняшнему революционеру, потому, что тот мстит за него вчерашнему революционеру.

Реакционер ошибается, предполагая, что демократ отрицает его доводы, но разделяет его отвращение.
Современный мир – это свинарник, в грязи которого радостно копошится современный человек.

Реакционер становится консерватором только в те эпохи, в которых есть, что сохранять.

Марксист не сомневается в испорченности своего противника.
Реакционер просто подозревает, что его противник дурак.

Реакционное мышление – это не реакция страха, а реакция на преступление.

Реакция – это не погружение в мертвое прошлое, а выныривание из смертельной болезни.

У побежденного реакционера всегда остается возможность повеселиться над глупостями победителя.

Демократу, чтобы опровергнуть аргументы реакционера, приходит в голову только сказать, что это аргументы реакционера.

В то время как в полной мере вывести следствия из принципов демократии могла бы любая машина, чтобы вывести последствия реакционных принципов нужен осмотрительный, бдительный, тонкий ум.

Реакционер стремится не к тщетной реставрации прошлого, а к маловероятному разрыву будущего с этим грязным настоящим.

Реакционер – это не ностальгирующий мечтатель, а неподкупный судья.

Учитывая то, что преобладает глупость, не удивительно, что демократ удивляется, когда проигрывает, а реакционер когда выигрывает.

Реакционеры набираются из первых рядов зрителей революции.

Очевидно, что мы, реакционеры, отрицаем не важность экономики или секса, а экономический или сексуальный характер ценности.

Женщина имеет интеллектуальную температуру той среды, в которой живет: яростная революционерка или неустрашимый консерватор, в зависимости от обстоятельств.
Она никогда не может быть реакционеркой.

Реакционер – простой диагност. Он дает определения болезни и здоровья.
Единственный врач – Бог.

Прогрессист смотрит на прошлое с иронической усмешкой.
Реакционер удовлетворяется тем, что иронически смотрит на прогрессиста.

Эмиграция – последнее средство реакционера. Последним средством демократа является террор.

Девятнадцатый век был несчастливым, поскольку реакционеру довелось жить в самом солнцестоянии дурацких надежд.
Сегодня, наоборот, нас утешает зрелище их катастрофических сумерек.

Правые и левые подписали против реакционера секретный договор о бессрочной агрессии.

Реакционер – хранитель любого наследия. Даже наследия революционера.

Реакционер пишет не для того, чтобы убедить.
Он просто передает своим будущим сообщникам досье священной тяжбы.

То, что говорит реакционер, никого не интересует.
Ни когда он это говорит, потому что это кажется абсурдным; ни через несколько лет, потому что это кажется очевидным.

Быть реакционером означает хотеть вырвать из души самые отдаленные следы обещания змея.

Высшая мудрость реакционера была бы в нахождении места даже для демократа.

Реакционное мышление врывается в историю как предостерегающий крик конкретной свободы, как судорога тревоги перед неограниченным деспотизмом, к которому приходит тот, кто опьяняется абстрактной свободой.

Читатели писателя-реакционера никогда не знают, положено с энтузиазмом аплодировать ему или с яростью бить ногами.

Реакционные идеи просто закатываются, как закатывается солнце.

Обвинять реакционера в том, что он не понимает, проще, чем возразить ему.

Подлинный реакционер не отталкивается от реакционных политических идей.
Иногда он приходит к ним.

Самый убежденный реакционер – это раскаявшийся революционер, то есть тот, кто понял реальность проблем и обнаружил ложность решений.

Мы, реакционеры, неудачники: левые крадут у нас идеи, а правые – словарь.

В отличие от остальных реакционер не ждет, пока катастрофа произойдет, чтобы питать к ней отвращение.

У сегодняшнего реакционера есть удовольствие, которое было неведомо вчерашнему: он видит, что финал современных программ не только провален, но и жалок.

Реакционер надеется не на возвращение назад, а на изменение курса.
Прошлое, которым он восхищается – это не его цель, а один из примеров его мечты.

Если левые будут принимать одно за другим все те возражения, которые мы, реакционеры, выдвинули против современного мира, нам придется стать левыми.

Быть реакционером означает понимать, что человек – это проблема, которая не имеет человеческого решения.

Писатель-реакционер должен смириться с умеренной известностью, поскольку он не может снисходить до дураков.

Мы, реакционеры, доставляем дуракам удовольствие чувствовать себя смелыми мыслителями авангарда.

Тексты реакционера кажутся устаревшими современникам и удивительно актуальными потомкам.

Не клеветать на власть, но относиться к ней с глубоким недоверием – вот что характерно для реакционера.

Возражение реакционера не обсуждают, им пренебрегают.

Соблазна быть модным избегает только реакционер.

Идеал реакционера – не райское общество. Это общество, похожее на то, которое существовало во время мирных отрезков времени в старом европейском обществе, в Старой Европе, до демографической, индустриальной и демократической катастрофы.

Дурак обязан своей глупостью не посредственности своего интеллекта, а вульгарности своей души.

Образование не лечит от глупости, оно ее вооружает.

Не столько от варварства этой эпохи, сколько от ее «культуры» должен оберегать себя культурный человек.

Быть феминисткой — смешно, но быть женоненавистником — вульгарно.

Доктрина современного человека: как можно больше покупать, как можно больше путешествовать и как можно больше совокупляться.

Дурак не доверяет правде, за которой не стоит общественное мнение.

Евангелия и Коммунистический манифест бледнеют; современность формируют Кока-кола и порнография.

У мудрого человека вера — единственное лекарство от тревоги. Дураками руководят «разум», «прогресс», алкоголь, работа.

Жизнь — ежедневная борьба с собственной глупостью.

Воинствующее безбожничество приводит к тому, что одержимый им постепенно превращается в сотрясаемого конвульсиями имбецила.

Политическая идея, которая не ведет к катастрофе, не приобретает популярности.

Уродливость современных лиц — явление этическое.

Психологическое устройство личности «без предрассудков» поразительно банально.

На реакционера наводит страх не столько плебейская гулянка, с которой начинаются революции, сколько беззаветный мещанский режим, устанавливающийся после них.

Толерантность не должна основываться на забывании того, что объект толерантности ничего больше толерантности и не заслуживает.

Проблемы всей этой «современной молодежи» невыразимо скучны.

Общества, пытающиеся ликвидировать необходимые институты, обрекает себя на худшее. Там, где не правит военный, к власти придет полицейский.

Мы, желающие признавать только то, что ценно, всегда будем казаться наивными тем, кто признает то, что доминирует.

Современное общество опережает предыдущие только по двум параметрам: вульгарностью и техникой.

Тот, кто разделяет чужие предрассудки, сам считается лишенным предрассудков.

Реакционное мышление врывается в историю как крик конкретной свободы об опасности, как пароксизм тревоги перед лицом неограниченного ничем деспотизма, к которому идут опьяненные абстрактной свободой.

Либерализм для воспитания народа балует народ вплоть до превращения его в распущенного подростка.

Бог не родится из опыта наших ограничений, но умирает, когда мы о них забываем.

Качество ума определяется не столько тем, что он понимает, сколько тем, что вызывает его улыбку.

Благоразумие и осторожность, с которой передвигается тот, кто идет между пропастями, кажется трусостью тем, кто ходит по улицам.

Платой за слишком острый интеллект обычно бывает слишком тупая душа.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Hello!
LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team

[lucia979.livejournal.com]

Очень интересный человек!

[madcossack.livejournal.com]

Хорошо быть богатым аристократом и затворником.