Тёмная ночь души. Упразднение стыда
Mar. 19th, 2021 03:34 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Автор книги "Стыд и гордость" Дональд Натансон рекомендует своего рода прививку против стыда — здоровую дозу стыда, в количествах, в которых с ним можно справиться, подобных тем, что встречаются в терапевтической комедии Бадди Хэккета, что не даёт стыду стать летальным. Что его привлекает, насколько я могу судить, так это занижающий эффект хэккетского сортирного юмора. Напоминание, что никому не уйти от «зова естества», как когда-то деликатно выражались наши бабушки, помогает одновременно и выпустить пар самонапыженности, и осмеять ложную скромность, — и тем более действенно, как, кажется, думает Натансон, если оно излагается непристойным, отбросившим любые условности языком.
Хэккетовская «комедия приятия», по мнению Натансона, примиряет нас с нашей ограниченностью. Я же думаю, она попросту не поощряет нас хватать звезды с неба. Есть радикальное различие между приятием ограничений и стремлением сводить все возвышенное к его низшему общему знаменателю. «Приятие» становится бесстыдной циничной капитуляцией, когда больше не делают различия между благородством и надутостью, утончённостью вкуса и социальным снобизмом, скромностью и скромничаньем. Цинизм путает манию величия, требующую моральной и терапевтической коррекции, с самим величием." Кристофер Лэш.
"Цинизм — это, конечно, последнее, что Натансон намеревается поощрять. Он лишь хочет заменить стыд на то, что он называет гордостью — на чувство совершенства, основанное на приятии нашей ограниченности. Но его вакцина хуже, чем сама болезнь. Прописывая умерение идеалов как рецепт душевного здоровья, он предлагает, по сути, стыд лечить бесстыдством. Приём этот сам по себе является хорошо известной формой защиты (и как таковой его вряд ли стоит считать лекарством); стратегией, убедительно описанной автором книги "Маска стыда" Леоном Вюрмсером как «пожизненный перевёртыш» «бесстыдного циника», как переоценку ценностей, посредством которой «нарциссическая напыщенность и высокомерность защищается от роковой хрупкости и ранимости». Такого рода защита, то есть бесстыдный цинизм, как указывает Вюрмсер, ныне задаёт тон нашей культуре в целом.
«Повсюду имеет место неумеренное обнажение эмоций и тела, выставление тайн напоказ, вмешательство распущенного любопытства… Сделалось трудно выразить нежные чувства, чувства уважения, благоговения, обожания, почитания. Стало почти что «хорошим тоном» быть непочтительным. Не случайно в немецком и греческом языке слова, обозначающие стыд, это также слова, обозначающие почитание … Культура бесстыдства — это также культура непочитания, развенчивания и обесценивания идеалов».
Доверие к жизни несёт в себе риск разочарования, вот мы и впрыскиваем себе прививку непочитания. Даже самые недалёкие исследователи стыда в принципе понимают, что бесстыдство — это стратегия, а не решение. В своём исследовании "Негде спрятаться" Майкл Николс предупреждает, что «бесстыдство — это реактивное образование против стыда, демонстративная контрфобическая попытка отринуть и преодолеть глубинный потаённый страх слабости». Но Николс и ему подобные признают родство бесстыдства и стыда лишь в его самом явном виде. Они могут опознать бесстыдство в «демонстративном вызове» но не в своей собственной идеологии «приятия».
Умерение «чрезмерных ожиданий» — любимое лекарство Николса от гнетущего чувства неудачи — оказывается равносильным смягчённому варианту натансоновской стратегии экзистенциального недоверия. Так, он предостерегает против религии, которая является поставщиком «упрощённых откровений о добре и зле» и выдвигает невоплотимые образцы — «мечту о праведности, остающуюся вовеки недосягаемой». Религии былого учили о греховности половых отношений и развода, не одобряли «понимания и приятия». К счастью, «сегодняшние просвещённые пасторы и раввины отстаивают гуманистическое приятие себя и своего тела». Поистине «они более настроены на гуманистическую волну нежели большинство психиатров», — вот уж сомнительный комплимент, хотя намерением Николса было воздать им хвалу.
«История Адама и Евы — в пересказе Николса, — отражает всеобщее осознание того, что дети природы не знают стыда; что этому их нужно научить». Отталкиваясь от сей панглосовой точки зрения, мы можем избавить мир от стыда и многих других зол, попросту обращаясь с детьми с «эмпатией», конструируя обстановку, в которой они смогут «испытывать к себе хорошее чувство» и «утвердить их право думать и чувствовать, что им захочется».
Есть известная ценность в совете «позволить им быть самими собой», если это поможет отбить охоту к самоуправству взрослых над детьми. Тем не менее, мы оказываем детям медвежью услугу, осыпая их незаслуженными похвалами. Та уверенность, в которой они нуждаются, приходит лишь с растущей способностью соответствовать универсальным критериям компетентности. Детям нужно идти на риск неудачи и разочарования, преодолевать препятствия, столкнуться и справиться со страхами, которые их окружают. Самоуважение нельзя даровать; его нужно заслужить. Современная терапевтическая и педагогическая практика, вся эта «эмпатия» и «понимание», надеются выработать самоуважение без риска. Даже вещие знахари не могли сотворить медицинское чудо такого порядка.
Ранние последователи Фрейда предостерегали от «профилактических» злоупотреблений психоанализом. Они знали, что поверхностное чтение Фрейда укрепляет представление, что просвещённым воспитанием ребёнка можно покончить со страданием и неврозом. В ответ на этот глупый оптимизм они напоминали, что расти легко не бывает, что дети никогда не достигнут зрелости, если сами не разберутся во всём. Но профессиональные врачеватели оставили без внимания этот их реализм. Чтобы оправдать необходимость усиления терапевтического влияния в семье, школе и во многих областях общественной жизни, они стали приписывать необычайную важность своим экспертизам. Они поставили себя не только врачевателями больных людей, но и врачевателями больного общества.
К 1937 году Карен Хорни, одна из первых, кто подверг ревизии учение Фрейда, уже настоятельно утверждала, что «невроз и культура» — это проблемы «не только психотерапевтов, но и социальных работников и учителей», «антропологов и социологов» и, по сути, всех тех специалистов, кто «отдает себе отчёт в значении психического фактора» в общественной жизни. Терапия перестала быть занятием только психиатров, не могла она теперь и ограничить свою практику лишь отдельными людьми. В имевшем решающее влияние эссе, опубликованном в том же году, социолог Лоуренс Франк занял позицию, согласно которой пациентом является само общество.
Эта точка зрения преобладает вплоть до настоящего времени. Её стали широко разделять даже «религиозные и занимающиеся вопросами этики группы», которых (заодно с юристами) Франк особо выделял в качестве оплота старой этики индивидуальной ответственности. Как говорит Николс, современная церковь так же «просвещена», как и те, кто оказывает профессиональную помощь. «Пасторы… открыто говорят о здоровом самоуважении… двадцать лет назад вы бы такого не услышали». Его описание пасторских речей довольно точно, но память его слишком коротка. Перед священникам свет забрезжил давным-давно. Социальное евангелие, влиятельное движение в американском протестантизме, уже с начала века подготовило их к мысли, что общество и есть пациент. Хенри Дж. Кедбери, один из критиков социального евангелизма, в 1937 году сделал наблюдение, что он стал «хлебом насущным американских либералов», которые «утверждали в один голос, что не только отдельный человек — само общество подлежит искуплению». Тридцать лет спустя гарвардский теолог Харви Кокс утверждал в своей книге Светский город, что «исцеление от невроза на индивидуальном уровне неотделимо от восстановления целостности всего общества». Фрейд «в своей терапии сосредотачивался на больном человеке», сетовал Кокс, но больного человека уже нельзя лечить отдельно от «больного общества».
Пониженное самоуважение — это просто позднейшая форма общественной патологии, обнаруживающая себя перед специалистами по излечению душ. Нас не должно удивлять, когда новые патологи стыда провозглашают, что «более ясно выраженная теория» стыда, говоря словами Майкла Льюиса, «так же применима на социальном уровне, как и на индивидуальном». Льюис с готовностью воспринял тот стереотип, согласно которому темнокожие и женщины «угнетены стыдом, навязываемым культурой, в которой они живут», и нуждаются «скорее в понимании, нежели в унижении». Если усилить в них самоуважение, полагает он, то это «уничтожит многие социальные проблемы». «Решение, которое я предлагаю, — пишет он, — аффективно-когнитивная программа, нацеленная на то, чтобы подавить стыд».
Глория Стайним, как и Льюис, подробно останавливается на социальной подоплёке заниженной самооценки, особенно у женщин. Феминистки раскритиковали её новую книгу "Революция изнутри" как отход от участия в политике, но лучше её понимать как ещё один довод в пользу того, что политика и терапия неразличимы. Что вполне соответствует модному направлению либерализма — того либерализма, что одержим правами женщин и меньшинств, правами гомосексуалистов и неограниченным правом на аборт, а также якобы повальной эпидемией жестокости к детям и сексуальных домогательств, необходимостью постановлений против нецензурной речи и реформами образовательных программ, предназначенных покончить с культурной гегемонией «выпавших из обихода белых европейцев мужского пола».
«Социальная справедливость», как либералы стали её называть, обозначает теперь политическую терапию, рассчитанную на то, чтобы изжить нездоровые последствия «авторитарного», «патриархального» поведения и помешать кому бы то ни было «обвинять жертву». Терапевтическое открытие стыда находит своё политическое выражение в корректирующих программах, проводимых в жизнь теми «попечителями», что претендуют выступать от лица униженных и оскорблённых, но прежде всего заботятся о расширении сферы своих профессиональных полномочий. Стайнимовская Революция изнутри не даёт сигнала к бегству из политики — лишь к продолжению политики другими средствами.
Её терапевтическая атака против стыда для своего завершения требует политического действия. В качестве полезного примера Стайним приводит калифорнийскую Специальную комиссию по содействию самоуважению. Она утверждает, что хотя журналисты и политики осмеяли этот благородный эксперимент, он показал, что почти каждая социальная проблема может быть рассмотрена как неудача самооценки. Как обнаружила эта комиссия, неуважение к себе было «исходной причиной» «преступления и насилия, злоупотребления алкоголем и наркотическими средствами, подростковой беременности, жестокого обращения с детьми и в отношениях между супругами, хронической зависимости от пособия и невозможности добиться хороших оценок в школе» — «тех самых проблем», добавляет Стайним, которых «американцы боятся больше всего».
Она не потрудилась объяснить, как калифорнийская Специальная комиссия смогла установить эти факты — а установила она их путём игнорирования тех оговорок, сделанных экспертами, на основании чьих заключений создавался отчёт комиссии. В документах, подготовленных для специальной комиссии, не раз говорилось о «недостаточной полноте исследований», связывавших заниженную самооценку с социальной патологией, но председатель комиссии Джон Васконсельос отбросил эти оговорки на основании того, что «они исходят от людей», «у которых вся жизнь идёт в голове, в мире рассудка». Важность самооценки, сказал он, подтверждается нашим «интуитивным знанием».
Стайним ничего не говорит о полемике вокруг отчёта Васконсельоса. Для неё достаточно, что сомнительный калифорнийский пример был подхвачен другими штатами и 58 округами в Калифорнии, почти в каждом из которых теперь есть своя собственная спецкомиссия по самоуважению. Она также предпочитает полагаться на «интуитивное знание». В её книге оно представлено более чем избыточно. Дети, заявляет она, должны «с самого начала чувствовать, что их любят и ценят». Однако с большинством из нас, когда мы были детьми, ничем не занимались и жестоко обращались, и поскольку мы все «продолжаем обращаться с собой так же, как с нами обращались, когда мы были детьми», — мы, стало быть, остаёмся жестоки к себе и став взрослыми. Но «неповторимая и подлинная личность обитает в каждом из нас» и её открытие нас освободит. «В тот момент, когда мы обнаруживаем истинную причину какого-то чувства, вопреки здравому рассудку имеющему сильную власть над нами… чары рассеиваются».
Трудно представить, как бы кто-либо может принимать подобные выводы всерьёз, но они вызывают автоматическое согласие во многих кругах и обеспечивают большую часть доводов в пользу расширения политики государства всеобщего благосостояния. То, что либеральные «активисты», как восхищенно именует их Стайним, ныне дошли до подобных лозунгов, может указывать на то, что отстаивающий всеобщее благосостояние либерализм страдает от предельного истощения. Неужели по прошествии стольких лет, все ещё нужно указывать на то, что общественная политика, основанная на терапевтической модели государства, раз за разом терпела сокрушительные поражения? Отнюдь не способствуя самоуважению, она создала нацию иждивенцев. Они породили культ жертвы, при котором право на помощь обеспечивается демонстрацией накопленных обид, причинённых беспечным обществом. Превращение сострадания в род профессии не сделало нас более доброй и мягкой нацией. Вместо этого оно делает неравенство законным установлением: под тем предлогом, что каждый человек по-своему «особенный». Поскольку притворство это видно насквозь, попытка заставить людей испытывать к самим себе хорошие чувства вместо этого пробуждает в них лишь цинизм. «Опека» никак не заменяет искренности.
Если психотерапия потерпела неудачу как политика, в новейшем своём варианте — как политика самоуважения, то ей также не удалось и заместить религию. Основатель психоанализа полагал, что люди вырастут из своей потребности в религии, когда начнут надеяться на свои собственные силы. Он, как оказалось, ошибался на сей счёт. Однако его метод терапии побуждал к самоанализу и был нацелен на духовное прозрение, так что та идея, что психиатрия сумеет взять на себя врачующую функцию, осуществляемую — притом, по мнению Фрейда, весьма неуклюже — священниками и духовниками, не была совсем безосновательной.
Вот уже некоторое время, однако, психиатрия развивается в направлении терапевтических практик, нацеленных скорее на изменение поведения, нежели на внутреннее прозрение. Чего бы она ни добилась в умении справляться с симптомами, зачастую с помощью лекарственных средств, это было достигнуто в ущерб самоанализу. Эта тенденция может быть достойна сожаления, но нетрудно понять, почему терапевтические практики психоанализа в их классическом виде уже не имеют слишком много приверженцев внутри профессии в целом. Анализ стоит слишком дорого, продолжается слишком долго и требует от пациента слишком большой интеллектуальной искушённости. Даже самые горячие поклонники психоаналитического метода могли бы прийти в смущение, прочитав, что один из пациентов Вюрмсера «внезапно» прервал анализ «на 1172 сеансе». Другой пациент Вюрмсера проходил анализ 11 лет. Ещё одна «покончила с собой, бросившись с моста». Когда психоаналитическое лечение угрожает стать нескончаемым и часто завершается неуспехом (иногда спустя годы после напряжённого самоисследования), понятно, что и доктора и пациенты обращаются к методам, сулящим быстрое облегчение, пусть даже ценой отказа от глубинного понимания.
В лучших своих проявлениях психоаналитическая теория извлекает на свет нравственные и экзистенциальные аспекты душевного конфликта, но даже тогда она не может соперничать с религией. Книга Вюрмсера о стыде — работа, принадлежащая великой традиции психоаналитического умозрения, — напоминает нам, что психоаналитически вдохновлённое толкование может вновь обрести вневременную духовную мудрость и углубить наше понимание её. Читая Вюрмсера, мы понимаем, почему стыд и любопытство всегда были так тесно связаны в сознании людей, почему стыду следовало вызывать чувство благоговения и почитания и почему он отсылает прежде всего к неустранимому элементу таинственности во всех делах человеческих.
Но сама эта глубина духовного понимания, столь неотразимая на уровне нравственной теории, может также сделать психоанализ бесполезным не только для терапевтических целей, но и как руководство в жизненном поведении. Чем больше он вторгается на территорию, некогда занимавшуюся религией, тем больше вызывает нелестных сравнений со своей соперницей. Может ли психоанализ действительно сделать что-нибудь для тех, кто страдает от внутренней убеждённости в том, что их «нельзя любить?» Возможно, религия и есть ответ, в конце концов. Во всяком случае, совершенно не факт, что религия справилась бы с этой проблемой намного хуже."
Хэккетовская «комедия приятия», по мнению Натансона, примиряет нас с нашей ограниченностью. Я же думаю, она попросту не поощряет нас хватать звезды с неба. Есть радикальное различие между приятием ограничений и стремлением сводить все возвышенное к его низшему общему знаменателю. «Приятие» становится бесстыдной циничной капитуляцией, когда больше не делают различия между благородством и надутостью, утончённостью вкуса и социальным снобизмом, скромностью и скромничаньем. Цинизм путает манию величия, требующую моральной и терапевтической коррекции, с самим величием." Кристофер Лэш.
"Цинизм — это, конечно, последнее, что Натансон намеревается поощрять. Он лишь хочет заменить стыд на то, что он называет гордостью — на чувство совершенства, основанное на приятии нашей ограниченности. Но его вакцина хуже, чем сама болезнь. Прописывая умерение идеалов как рецепт душевного здоровья, он предлагает, по сути, стыд лечить бесстыдством. Приём этот сам по себе является хорошо известной формой защиты (и как таковой его вряд ли стоит считать лекарством); стратегией, убедительно описанной автором книги "Маска стыда" Леоном Вюрмсером как «пожизненный перевёртыш» «бесстыдного циника», как переоценку ценностей, посредством которой «нарциссическая напыщенность и высокомерность защищается от роковой хрупкости и ранимости». Такого рода защита, то есть бесстыдный цинизм, как указывает Вюрмсер, ныне задаёт тон нашей культуре в целом.
«Повсюду имеет место неумеренное обнажение эмоций и тела, выставление тайн напоказ, вмешательство распущенного любопытства… Сделалось трудно выразить нежные чувства, чувства уважения, благоговения, обожания, почитания. Стало почти что «хорошим тоном» быть непочтительным. Не случайно в немецком и греческом языке слова, обозначающие стыд, это также слова, обозначающие почитание … Культура бесстыдства — это также культура непочитания, развенчивания и обесценивания идеалов».
Доверие к жизни несёт в себе риск разочарования, вот мы и впрыскиваем себе прививку непочитания. Даже самые недалёкие исследователи стыда в принципе понимают, что бесстыдство — это стратегия, а не решение. В своём исследовании "Негде спрятаться" Майкл Николс предупреждает, что «бесстыдство — это реактивное образование против стыда, демонстративная контрфобическая попытка отринуть и преодолеть глубинный потаённый страх слабости». Но Николс и ему подобные признают родство бесстыдства и стыда лишь в его самом явном виде. Они могут опознать бесстыдство в «демонстративном вызове» но не в своей собственной идеологии «приятия».
Умерение «чрезмерных ожиданий» — любимое лекарство Николса от гнетущего чувства неудачи — оказывается равносильным смягчённому варианту натансоновской стратегии экзистенциального недоверия. Так, он предостерегает против религии, которая является поставщиком «упрощённых откровений о добре и зле» и выдвигает невоплотимые образцы — «мечту о праведности, остающуюся вовеки недосягаемой». Религии былого учили о греховности половых отношений и развода, не одобряли «понимания и приятия». К счастью, «сегодняшние просвещённые пасторы и раввины отстаивают гуманистическое приятие себя и своего тела». Поистине «они более настроены на гуманистическую волну нежели большинство психиатров», — вот уж сомнительный комплимент, хотя намерением Николса было воздать им хвалу.
«История Адама и Евы — в пересказе Николса, — отражает всеобщее осознание того, что дети природы не знают стыда; что этому их нужно научить». Отталкиваясь от сей панглосовой точки зрения, мы можем избавить мир от стыда и многих других зол, попросту обращаясь с детьми с «эмпатией», конструируя обстановку, в которой они смогут «испытывать к себе хорошее чувство» и «утвердить их право думать и чувствовать, что им захочется».
Есть известная ценность в совете «позволить им быть самими собой», если это поможет отбить охоту к самоуправству взрослых над детьми. Тем не менее, мы оказываем детям медвежью услугу, осыпая их незаслуженными похвалами. Та уверенность, в которой они нуждаются, приходит лишь с растущей способностью соответствовать универсальным критериям компетентности. Детям нужно идти на риск неудачи и разочарования, преодолевать препятствия, столкнуться и справиться со страхами, которые их окружают. Самоуважение нельзя даровать; его нужно заслужить. Современная терапевтическая и педагогическая практика, вся эта «эмпатия» и «понимание», надеются выработать самоуважение без риска. Даже вещие знахари не могли сотворить медицинское чудо такого порядка.
Ранние последователи Фрейда предостерегали от «профилактических» злоупотреблений психоанализом. Они знали, что поверхностное чтение Фрейда укрепляет представление, что просвещённым воспитанием ребёнка можно покончить со страданием и неврозом. В ответ на этот глупый оптимизм они напоминали, что расти легко не бывает, что дети никогда не достигнут зрелости, если сами не разберутся во всём. Но профессиональные врачеватели оставили без внимания этот их реализм. Чтобы оправдать необходимость усиления терапевтического влияния в семье, школе и во многих областях общественной жизни, они стали приписывать необычайную важность своим экспертизам. Они поставили себя не только врачевателями больных людей, но и врачевателями больного общества.
К 1937 году Карен Хорни, одна из первых, кто подверг ревизии учение Фрейда, уже настоятельно утверждала, что «невроз и культура» — это проблемы «не только психотерапевтов, но и социальных работников и учителей», «антропологов и социологов» и, по сути, всех тех специалистов, кто «отдает себе отчёт в значении психического фактора» в общественной жизни. Терапия перестала быть занятием только психиатров, не могла она теперь и ограничить свою практику лишь отдельными людьми. В имевшем решающее влияние эссе, опубликованном в том же году, социолог Лоуренс Франк занял позицию, согласно которой пациентом является само общество.
Эта точка зрения преобладает вплоть до настоящего времени. Её стали широко разделять даже «религиозные и занимающиеся вопросами этики группы», которых (заодно с юристами) Франк особо выделял в качестве оплота старой этики индивидуальной ответственности. Как говорит Николс, современная церковь так же «просвещена», как и те, кто оказывает профессиональную помощь. «Пасторы… открыто говорят о здоровом самоуважении… двадцать лет назад вы бы такого не услышали». Его описание пасторских речей довольно точно, но память его слишком коротка. Перед священникам свет забрезжил давным-давно. Социальное евангелие, влиятельное движение в американском протестантизме, уже с начала века подготовило их к мысли, что общество и есть пациент. Хенри Дж. Кедбери, один из критиков социального евангелизма, в 1937 году сделал наблюдение, что он стал «хлебом насущным американских либералов», которые «утверждали в один голос, что не только отдельный человек — само общество подлежит искуплению». Тридцать лет спустя гарвардский теолог Харви Кокс утверждал в своей книге Светский город, что «исцеление от невроза на индивидуальном уровне неотделимо от восстановления целостности всего общества». Фрейд «в своей терапии сосредотачивался на больном человеке», сетовал Кокс, но больного человека уже нельзя лечить отдельно от «больного общества».
Пониженное самоуважение — это просто позднейшая форма общественной патологии, обнаруживающая себя перед специалистами по излечению душ. Нас не должно удивлять, когда новые патологи стыда провозглашают, что «более ясно выраженная теория» стыда, говоря словами Майкла Льюиса, «так же применима на социальном уровне, как и на индивидуальном». Льюис с готовностью воспринял тот стереотип, согласно которому темнокожие и женщины «угнетены стыдом, навязываемым культурой, в которой они живут», и нуждаются «скорее в понимании, нежели в унижении». Если усилить в них самоуважение, полагает он, то это «уничтожит многие социальные проблемы». «Решение, которое я предлагаю, — пишет он, — аффективно-когнитивная программа, нацеленная на то, чтобы подавить стыд».
Глория Стайним, как и Льюис, подробно останавливается на социальной подоплёке заниженной самооценки, особенно у женщин. Феминистки раскритиковали её новую книгу "Революция изнутри" как отход от участия в политике, но лучше её понимать как ещё один довод в пользу того, что политика и терапия неразличимы. Что вполне соответствует модному направлению либерализма — того либерализма, что одержим правами женщин и меньшинств, правами гомосексуалистов и неограниченным правом на аборт, а также якобы повальной эпидемией жестокости к детям и сексуальных домогательств, необходимостью постановлений против нецензурной речи и реформами образовательных программ, предназначенных покончить с культурной гегемонией «выпавших из обихода белых европейцев мужского пола».
«Социальная справедливость», как либералы стали её называть, обозначает теперь политическую терапию, рассчитанную на то, чтобы изжить нездоровые последствия «авторитарного», «патриархального» поведения и помешать кому бы то ни было «обвинять жертву». Терапевтическое открытие стыда находит своё политическое выражение в корректирующих программах, проводимых в жизнь теми «попечителями», что претендуют выступать от лица униженных и оскорблённых, но прежде всего заботятся о расширении сферы своих профессиональных полномочий. Стайнимовская Революция изнутри не даёт сигнала к бегству из политики — лишь к продолжению политики другими средствами.
Её терапевтическая атака против стыда для своего завершения требует политического действия. В качестве полезного примера Стайним приводит калифорнийскую Специальную комиссию по содействию самоуважению. Она утверждает, что хотя журналисты и политики осмеяли этот благородный эксперимент, он показал, что почти каждая социальная проблема может быть рассмотрена как неудача самооценки. Как обнаружила эта комиссия, неуважение к себе было «исходной причиной» «преступления и насилия, злоупотребления алкоголем и наркотическими средствами, подростковой беременности, жестокого обращения с детьми и в отношениях между супругами, хронической зависимости от пособия и невозможности добиться хороших оценок в школе» — «тех самых проблем», добавляет Стайним, которых «американцы боятся больше всего».
Она не потрудилась объяснить, как калифорнийская Специальная комиссия смогла установить эти факты — а установила она их путём игнорирования тех оговорок, сделанных экспертами, на основании чьих заключений создавался отчёт комиссии. В документах, подготовленных для специальной комиссии, не раз говорилось о «недостаточной полноте исследований», связывавших заниженную самооценку с социальной патологией, но председатель комиссии Джон Васконсельос отбросил эти оговорки на основании того, что «они исходят от людей», «у которых вся жизнь идёт в голове, в мире рассудка». Важность самооценки, сказал он, подтверждается нашим «интуитивным знанием».
Стайним ничего не говорит о полемике вокруг отчёта Васконсельоса. Для неё достаточно, что сомнительный калифорнийский пример был подхвачен другими штатами и 58 округами в Калифорнии, почти в каждом из которых теперь есть своя собственная спецкомиссия по самоуважению. Она также предпочитает полагаться на «интуитивное знание». В её книге оно представлено более чем избыточно. Дети, заявляет она, должны «с самого начала чувствовать, что их любят и ценят». Однако с большинством из нас, когда мы были детьми, ничем не занимались и жестоко обращались, и поскольку мы все «продолжаем обращаться с собой так же, как с нами обращались, когда мы были детьми», — мы, стало быть, остаёмся жестоки к себе и став взрослыми. Но «неповторимая и подлинная личность обитает в каждом из нас» и её открытие нас освободит. «В тот момент, когда мы обнаруживаем истинную причину какого-то чувства, вопреки здравому рассудку имеющему сильную власть над нами… чары рассеиваются».
Трудно представить, как бы кто-либо может принимать подобные выводы всерьёз, но они вызывают автоматическое согласие во многих кругах и обеспечивают большую часть доводов в пользу расширения политики государства всеобщего благосостояния. То, что либеральные «активисты», как восхищенно именует их Стайним, ныне дошли до подобных лозунгов, может указывать на то, что отстаивающий всеобщее благосостояние либерализм страдает от предельного истощения. Неужели по прошествии стольких лет, все ещё нужно указывать на то, что общественная политика, основанная на терапевтической модели государства, раз за разом терпела сокрушительные поражения? Отнюдь не способствуя самоуважению, она создала нацию иждивенцев. Они породили культ жертвы, при котором право на помощь обеспечивается демонстрацией накопленных обид, причинённых беспечным обществом. Превращение сострадания в род профессии не сделало нас более доброй и мягкой нацией. Вместо этого оно делает неравенство законным установлением: под тем предлогом, что каждый человек по-своему «особенный». Поскольку притворство это видно насквозь, попытка заставить людей испытывать к самим себе хорошие чувства вместо этого пробуждает в них лишь цинизм. «Опека» никак не заменяет искренности.
Если психотерапия потерпела неудачу как политика, в новейшем своём варианте — как политика самоуважения, то ей также не удалось и заместить религию. Основатель психоанализа полагал, что люди вырастут из своей потребности в религии, когда начнут надеяться на свои собственные силы. Он, как оказалось, ошибался на сей счёт. Однако его метод терапии побуждал к самоанализу и был нацелен на духовное прозрение, так что та идея, что психиатрия сумеет взять на себя врачующую функцию, осуществляемую — притом, по мнению Фрейда, весьма неуклюже — священниками и духовниками, не была совсем безосновательной.
Вот уже некоторое время, однако, психиатрия развивается в направлении терапевтических практик, нацеленных скорее на изменение поведения, нежели на внутреннее прозрение. Чего бы она ни добилась в умении справляться с симптомами, зачастую с помощью лекарственных средств, это было достигнуто в ущерб самоанализу. Эта тенденция может быть достойна сожаления, но нетрудно понять, почему терапевтические практики психоанализа в их классическом виде уже не имеют слишком много приверженцев внутри профессии в целом. Анализ стоит слишком дорого, продолжается слишком долго и требует от пациента слишком большой интеллектуальной искушённости. Даже самые горячие поклонники психоаналитического метода могли бы прийти в смущение, прочитав, что один из пациентов Вюрмсера «внезапно» прервал анализ «на 1172 сеансе». Другой пациент Вюрмсера проходил анализ 11 лет. Ещё одна «покончила с собой, бросившись с моста». Когда психоаналитическое лечение угрожает стать нескончаемым и часто завершается неуспехом (иногда спустя годы после напряжённого самоисследования), понятно, что и доктора и пациенты обращаются к методам, сулящим быстрое облегчение, пусть даже ценой отказа от глубинного понимания.
В лучших своих проявлениях психоаналитическая теория извлекает на свет нравственные и экзистенциальные аспекты душевного конфликта, но даже тогда она не может соперничать с религией. Книга Вюрмсера о стыде — работа, принадлежащая великой традиции психоаналитического умозрения, — напоминает нам, что психоаналитически вдохновлённое толкование может вновь обрести вневременную духовную мудрость и углубить наше понимание её. Читая Вюрмсера, мы понимаем, почему стыд и любопытство всегда были так тесно связаны в сознании людей, почему стыду следовало вызывать чувство благоговения и почитания и почему он отсылает прежде всего к неустранимому элементу таинственности во всех делах человеческих.
Но сама эта глубина духовного понимания, столь неотразимая на уровне нравственной теории, может также сделать психоанализ бесполезным не только для терапевтических целей, но и как руководство в жизненном поведении. Чем больше он вторгается на территорию, некогда занимавшуюся религией, тем больше вызывает нелестных сравнений со своей соперницей. Может ли психоанализ действительно сделать что-нибудь для тех, кто страдает от внутренней убеждённости в том, что их «нельзя любить?» Возможно, религия и есть ответ, в конце концов. Во всяком случае, совершенно не факт, что религия справилась бы с этой проблемой намного хуже."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-03-19 12:35 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Медицина (https://www.livejournal.com/category/medicina?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team