При демократии равенство невозможно
May. 20th, 2021 01:45 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Понятие "равенство" глубоко аристократично по самой своей природе, и подавляющему большинству людей недоступно в принципе. Нормальное общение обычных людей всегда многоуровнево, а в т.н. "демократическом обществе" на одном из подсознательных уровней оно состоит из бесконечной цепочки ранговых микроконфликтов (как бег состоит из серии микропадений), в которых и определяются границы их взаимодействия. Они практически никогда не расположены ровно посередине, всегда смещены в ту или другую сторону, т.е. люди всегда более или менее "неравны". Но границы эти динамичны, и при любых изменениях - социальных, финансовых. медицинских - немедленно пересматриваются. "Акела промахнулся". Примерно так же собаки время от времени испытывают хозяина на прочность - он все еще вожак, или уже можно побороться за лидерство? Просто собаки, в зависимости от породы, учиняют такие проверки от одного раза в год-полтора до трех-четырех в год. Люди же, которые по определению хуже собак, устраивают друг другу такие проверки от нескольких раз в час до одного раза в несколько дней - в зависимости от темперамента и глубины одолевающих неврозов." Армен Асриян.
"Империя с ее музыкальной сопряженностью множественных иерархий - сословных, этнических, конфессиональных, образовательных, служебных, возрастных, etc. - практически исключала унизительные животные формы социализации. В сетке координат, насчитывающей около дюжины осей, два разных человека практически не имели шанса оказаться в одной и той же точке, чтобы выяснять отношения таким дикарским способом. Но отмена большей части иерархий низвела социальные отношения к уровню собачьей стаи - за исключением служебных ситуаций, всегда и везде сводящихся, в конечном итоге, к простому "ты начальник - я дурак"... Но служебные отношения занимают сравнительно небольшой сегмент нашего социального бытия. Причем практически никто не замечает этих бесконечных наскоков и огрызаний - все происходит на уровне инстинктов, сами люди при этом убеждены, что ведут интеллектуальную и абсолютно доброжелательную беседу.
Процент такого рода невротиков разительно возрастает в люмпенизированной среде, растерявшей сословные корни, в частности – интеллигентской. Ближе всех к интеллигентам тут находилась только позднесоветская криминальная среда (кстати, и сам жанр публичного выяснения отношений ближе всего именно к жанру блатной истерики - с поправкой на диалогичность первого жанра и монологичность второго).
Любопытно, кстати, что люди, сохранившие остатки сословного самосознания в разрушенном обществе, не просто договороспособны – они, к тому же, сохраняют способность к профилактике ненужных конфликтов. Главным средством такой профилактики всегда являлось большая или меньшая холодность обращения, в пределе переходящая в откровенную чопорность. Холодность – отнюдь не проявление недоброжелательности, это всего лишь маркер нулевого градуса отношений.
Застегнутые люди соблюдают формальную вежливость в процессе вынужденного общения, после которого расходятся по своим делам, выбросив друг друга из головы.
Уже в своем кругу каждый из них позволит себе расстегнуть пуговицу-другую, или заголиться до пупа – когда как.
Бытует проистекающая из исторического невежества иллюзия, что холодность – а уж тем более чопорность – исключительная принадлежность «высших сословий». Не стоит сейчас вдаваться в рассуждения о том, что строго пирамидальная картинка «высших» и «низших» сословий - порождение куда более поздного времени, когда система, по сути, уже агонизировала.
Это тема отдельная и долгая.
Достаточно заметить, что крестьяне, ремесленники, торговцы пользовались этим социальным инструментом ничуть не хуже представителей различных воинских сословий – дворян, аристократов, министериалов, шляхтичей, etc. – просто иными были формы проявления.
Представители же любой люмпенизированной среды, в первую очередь – интеллигенты, подобно своему эволюционному предку – беглому поповичу-разночинцу, как правило, реагируют на нулевой градус общения куда болезненней, чем на откровенную неприязнь. Подворотенное «ты меня не уважаешь!» и интеллигентское «не считай меня человеком второго сорта!» – проявления одного и того же невроза.
Этот самый «второй сорт» – неистребим.
Люди, искренне исповедующие любую разновидность эгалитаризма, всегда склонны иерархизировать несводимые понятия. В частности, заведомо обречены любые попытки объяснить такому человеку, что сословное общество – отнюдь не тупая пирамида, а многоглавый собор, архитектурный смысл которого – в музыкальной сопряженности полутора десятков различных иерархий.
Эгалитарист мыслит пирамидами – просто потому, что его идейные предтечи сломали собор именно затем, чтобы выстроить на его месте ту или другую разновидность пирамиды. Противоестественной социальной конструкции, враждебной самой человеческой природе.
Как следствие – эгалитаристу недоступна идея равенства.
И не только потому, что равенство противно пирамидальному образу мыслей.
Равенство предполагает наличие разности.
Эгалитарист же подменяет равенство единообразием.
Лучше всего это видно на примере «политкорректности» и «толерантности».
Либеральный подвид эгалитариста всеми силами отворачивается от реальности ради абсурдной картинки – «мы все одинаковые, поэтому никто не лучше и не хуже!»
Конструкция «мы не лучше и не хуже, просто мы – разные!» в пирамидальной голове не укладывается. Разность он понимает только в вертикальном смысле. Если разные – значит, кто-то должен быть первым сортом, кто-то – вторым.
В частности, отсутствие идеи разности приводит к той самой невыносимости нулевого градуса отношений.
«Ты мне неинтересен» для него означает не «мы разные», а «я лучше тебя».
Для укорененного человека чувство собственного достоинства – атрибут имманентный. Если оно и нуждается в некотором поощрении – то только со стороны своих.
« – Мама, а это хорошо быть крокодилом?
– Это самое лучшее, что может быть на свете!» (с)
В своих разных проявлениях он принадлежит к разным общностям – сословной, конфессиональной, этнической, профессиональной, культурной, корпоративной, поколенческой… Но в каждом своем проявлении он до поры до времени нуждается исключительно в одобрении своих – до тех пор, пока не достигнет полного самостояния.
Что сегодня, естественно, происходит с редчайшими единицами.
Неукорененность же порождает имманентную неуверенность, ненасытный экзистенциальный голод, вечную потребность в ласке, поддержке, одобрении – со стороны каждого встречного.
Истерика «ты меня не уважаешь!», «ты считаешь меня вторым сортом!» – это горький плач неукорененной души, обреченной на вечный и безнадежный поиск «окончательной бумажки», «окончательного мандата», подтверждающего ее подлинность, состоятельность, «невторосортность».
«А почему голубю мама сказала, что лучше всего на свете быть голубем? Так кем же лучше – голубем или крокодилом? Что значит – смотря, для кого? Так не бывает! Кто НА САМОМ ДЕЛЕ ЛУЧШЕ?»
Вечный поиск во внешней среде "киноварной пилюли бессмертия", которую можно вырастить только самому - и только внутри себя."
"Империя с ее музыкальной сопряженностью множественных иерархий - сословных, этнических, конфессиональных, образовательных, служебных, возрастных, etc. - практически исключала унизительные животные формы социализации. В сетке координат, насчитывающей около дюжины осей, два разных человека практически не имели шанса оказаться в одной и той же точке, чтобы выяснять отношения таким дикарским способом. Но отмена большей части иерархий низвела социальные отношения к уровню собачьей стаи - за исключением служебных ситуаций, всегда и везде сводящихся, в конечном итоге, к простому "ты начальник - я дурак"... Но служебные отношения занимают сравнительно небольшой сегмент нашего социального бытия. Причем практически никто не замечает этих бесконечных наскоков и огрызаний - все происходит на уровне инстинктов, сами люди при этом убеждены, что ведут интеллектуальную и абсолютно доброжелательную беседу.
Процент такого рода невротиков разительно возрастает в люмпенизированной среде, растерявшей сословные корни, в частности – интеллигентской. Ближе всех к интеллигентам тут находилась только позднесоветская криминальная среда (кстати, и сам жанр публичного выяснения отношений ближе всего именно к жанру блатной истерики - с поправкой на диалогичность первого жанра и монологичность второго).
Любопытно, кстати, что люди, сохранившие остатки сословного самосознания в разрушенном обществе, не просто договороспособны – они, к тому же, сохраняют способность к профилактике ненужных конфликтов. Главным средством такой профилактики всегда являлось большая или меньшая холодность обращения, в пределе переходящая в откровенную чопорность. Холодность – отнюдь не проявление недоброжелательности, это всего лишь маркер нулевого градуса отношений.
Застегнутые люди соблюдают формальную вежливость в процессе вынужденного общения, после которого расходятся по своим делам, выбросив друг друга из головы.
Уже в своем кругу каждый из них позволит себе расстегнуть пуговицу-другую, или заголиться до пупа – когда как.
Бытует проистекающая из исторического невежества иллюзия, что холодность – а уж тем более чопорность – исключительная принадлежность «высших сословий». Не стоит сейчас вдаваться в рассуждения о том, что строго пирамидальная картинка «высших» и «низших» сословий - порождение куда более поздного времени, когда система, по сути, уже агонизировала.
Это тема отдельная и долгая.
Достаточно заметить, что крестьяне, ремесленники, торговцы пользовались этим социальным инструментом ничуть не хуже представителей различных воинских сословий – дворян, аристократов, министериалов, шляхтичей, etc. – просто иными были формы проявления.
Представители же любой люмпенизированной среды, в первую очередь – интеллигенты, подобно своему эволюционному предку – беглому поповичу-разночинцу, как правило, реагируют на нулевой градус общения куда болезненней, чем на откровенную неприязнь. Подворотенное «ты меня не уважаешь!» и интеллигентское «не считай меня человеком второго сорта!» – проявления одного и того же невроза.
Этот самый «второй сорт» – неистребим.
Люди, искренне исповедующие любую разновидность эгалитаризма, всегда склонны иерархизировать несводимые понятия. В частности, заведомо обречены любые попытки объяснить такому человеку, что сословное общество – отнюдь не тупая пирамида, а многоглавый собор, архитектурный смысл которого – в музыкальной сопряженности полутора десятков различных иерархий.
Эгалитарист мыслит пирамидами – просто потому, что его идейные предтечи сломали собор именно затем, чтобы выстроить на его месте ту или другую разновидность пирамиды. Противоестественной социальной конструкции, враждебной самой человеческой природе.
Как следствие – эгалитаристу недоступна идея равенства.
И не только потому, что равенство противно пирамидальному образу мыслей.
Равенство предполагает наличие разности.
Эгалитарист же подменяет равенство единообразием.
Лучше всего это видно на примере «политкорректности» и «толерантности».
Либеральный подвид эгалитариста всеми силами отворачивается от реальности ради абсурдной картинки – «мы все одинаковые, поэтому никто не лучше и не хуже!»
Конструкция «мы не лучше и не хуже, просто мы – разные!» в пирамидальной голове не укладывается. Разность он понимает только в вертикальном смысле. Если разные – значит, кто-то должен быть первым сортом, кто-то – вторым.
В частности, отсутствие идеи разности приводит к той самой невыносимости нулевого градуса отношений.
«Ты мне неинтересен» для него означает не «мы разные», а «я лучше тебя».
Для укорененного человека чувство собственного достоинства – атрибут имманентный. Если оно и нуждается в некотором поощрении – то только со стороны своих.
« – Мама, а это хорошо быть крокодилом?
– Это самое лучшее, что может быть на свете!» (с)
В своих разных проявлениях он принадлежит к разным общностям – сословной, конфессиональной, этнической, профессиональной, культурной, корпоративной, поколенческой… Но в каждом своем проявлении он до поры до времени нуждается исключительно в одобрении своих – до тех пор, пока не достигнет полного самостояния.
Что сегодня, естественно, происходит с редчайшими единицами.
Неукорененность же порождает имманентную неуверенность, ненасытный экзистенциальный голод, вечную потребность в ласке, поддержке, одобрении – со стороны каждого встречного.
Истерика «ты меня не уважаешь!», «ты считаешь меня вторым сортом!» – это горький плач неукорененной души, обреченной на вечный и безнадежный поиск «окончательной бумажки», «окончательного мандата», подтверждающего ее подлинность, состоятельность, «невторосортность».
«А почему голубю мама сказала, что лучше всего на свете быть голубем? Так кем же лучше – голубем или крокодилом? Что значит – смотря, для кого? Так не бывает! Кто НА САМОМ ДЕЛЕ ЛУЧШЕ?»
Вечный поиск во внешней среде "киноварной пилюли бессмертия", которую можно вырастить только самому - и только внутри себя."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-05-19 10:46 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2021-05-19 11:23 pm (UTC)какой умный apa, да?! вот только по армянскому вопросу -- ну как подменили ...