![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynxOriginally posted by ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
vadim88 at Убить Общечеловека
vadim88 at Убить ОбщечеловекаБлизок бог/ И непостижим./ Где опасность, однако,/ Там и спасенье (Гельдерлин)
Всё живое стремится к самосохранению. Цивилизация поставила на службу самосохранению различные институты, которые уменьшают количество опасности, приходящееся на каждый квадратный метр обитаемой территории. Существуют телохранители, которые якобы обеспечивают выдающимся особям некое подобие личной безопасности. Есть государственная служба безопасности и, наконец, совбез ООН. Все они стремятся к жизни и поэтому претендуют на то, чтобы дать какие-то гарантии жизни. Не выдержавший искушения иллюзией безопасности ницшеанский Сверхчеловек превратился в Общечеловека. Для него характерна патологическая привязанность к жизни, которая является первым симптомом старения - и человека и общества. Старость печальна, но, к счастью, она проходит. Тем не менее, современный запад упорно стремится продлить свою индивидуальную и коллективную старость. Он по-стариковски трясётся над каждым бессмысленным существованием. Толерантность или терпимость Общечеловека - это его неспособность сказать "да" или "нет". Поэтому молодость представителей новых культур бесцеремонно захватывает пространство и делит места в общеевропейском доме для престарелых. Варвары любят свою и чужую смерть сильнее чем одряхлевшее общечеловечество любит жизнь.
Наш путь ни извне, ни изнутри не гарантирует безопасности. Напротив, любые потуги обеспечения безопасности всего лишь отодвигают окончательный крах. Писатели и мыслители описывали жизнь с каждым новым произведением всё точнее и сознательнее, ибо это путь, в конце которого маячит радостное предчувствие окончательной катастрофы, растворяющей гротескные суетливые страдания "простых людей". Катастрофа надвигается все отчётливее и все более властно. Одновременно социальная система всё более напоминает сообщество страусов, спрятавших свои головы в песок и трусливо оттягивающих свой конец. Ведь во все века единственным пространством гипотетической свободы человека являлось его внутреннее духовное пространство, Однако в наши дни это внутреннее пространство контролируется едва ли не в первую очередь, потому что выяснилось, что управлять сознанием человека намного легче и эстетичнее, чем загонять его палкой в стойло. Иначе было бы сложно вынудить население в течение всей сознательной жизни пребывать в унизительной страусиной позиции и к тому же считать её единственно допустимой и цивилизованной.
Отсюда возникает вопрос, существует ли ещё свобода, пусть даже в ограниченном виде: свобода подвергать свою жизнь опасности и свобода уничтожить самого себя ? Разумеется, даже видимость внутренней свободы не гарантирована нейтралитетом — прежде всего той иллюзией безопасности, в которой берутся морализировать по поводу тех, кто стоит на арене. Речь идёт о сознательной устремлённости к смерти, при которой каждая новая опасность становится потенциальной жертвой, приносимой на алтарь смыслосозидающего идеала абсолютного отрицания. Ведь достаточно спрятать жизнь в небытии и ей некуда будет пропасть. "Своеобразие в том, что такие титаны и циклопы происходят из мира, в котором крайне возросла осмотрительность, и где стараются избегать даже сквозняка. В государствах всеобщего благополучия с их страхованием, больничными кассами, социальным обеспечением и наркозом возникают типы, кожа которых кажется задубевшей, а мышцы стальными: общая субтильность порождает свою противоположность" (Эрнст Юнгер)
Подобным же образом дело обстоит не только с бойцами, но и с мыслителями. Они столь же рискованно ставят себя на границу ничто. Тем самым они познают страх, который обычно панически воспринимается толпой как предчувствие последнего карающего удара судьбы. Одновременно они приближаются к спасительному искуплению страхом, которое Гельдерлин прямо связывал с опасностью.
Свободные умы всегда неудобны для толпы. Своей приверженностью идее они пугают людей, приверженных мягкой туалетной бумаге.
Свободная мысль страшна для системы даже когда эта мысль отрицает систему молча. Но ещё страшнее молчание мёртвых, чьи мысли не находят читателей: оно выступает как последнее предупреждение. Ведь каждая книга, которая содержит идеи давно ушедшего человека, существует, как и сами эти идеи, своей автономной жизнью. Поэтому с умершими авторами книг бывает интереснее и полезнее общаться, чем с имеющимися в наличии временно - живущими. Но когда прекращается внутренний диалог с умершими - это явно свидетельствует, что данный человек или данная цивилизация скоро вольются в их мрачное и могучее сообщество.
Для того, чтобы не стать одним из одряхлевших душою Общечеловеков, стремящийся убить в себе страх должен жить в постоянной опасности. А стремящийся освободить свой дух должен опасно мыслить: не по эту и не по ту сторону добра и зла, а вообще вне пределов досягаемости запахов разложения, которые уже во времена Ницше начали исходить от всевозможных нравственных и безнравственных категорий. Для мышления нет и не может быть никаких препятствий, кроме самого мышления. Остаётся немногое - нужно убить в себе Общечеловека. Это означает - уничтожить в себе трусость мысли.
"Если ты чувствуешь в своих бескорыстных и самоотверженных поступках опасность для себя, значит ты не принадлежишь к стаду". (Фридрих Ницше. "Воля к власти")
az118: Со страхом проблема. Потому как страх порождает стремление к безопасности. Надо жить в постоянной опасности без постоянного страха. Зная начало и конец пьесы, оставлять их далеко внизу.
mozgosteb: Похоже, последние лет двадцать я боялся чего-то не сделать, не достичь. Прожить жизнь бесполезно, так и не успев сделав ничего важного и на пороге в небытие истошно орать, чтобы мне дали ещё один срок, чтобы ни в коем случаем не уйти как есть, ничтожным и жалким. Вечность меня, наверное, приняла бы и таким, но я не смог бы принять себя такого, не смог бы даже найти достаточно смелости посмотреть на своё жалкое скрюченное тело из-под потолка больничной палаты.
Но когда страх ушёл, я понял что успел достаточно. Нет, не много успел, совсем чуть-чуть. Но достаточно чтобы больше не переживать, как сложится дальнейшая жизнь и сколько этой дальнейшей жизни мне будет отпущено. И оказалось что все остальные моменты, связанные со смертью меня никогда особо не волновали. Пробило главный засор и все остальные страхи смыло куда-то в сточные трубы, им уже не за что было зацепиться.
В этом состоянии я живу уже больше года. В остальном жизнь не сильно поменялась, вроде как всё те же заботы и тревоги, быт, трудности, дела. Только на каком-то базовом уровне есть непроходящее ощущение, что глобально я уже не могу понести никакого ущерба, не могу проиграть. Как будто каждый день жизни разыгрывается беспроигрышная лотерея: я либо получу больше, либо останусь при своих, но поражения можно не бояться. В таком виде каждый новый день - подарок.
Андрей Парибок. Обычная трактовка, т.н. "отречение" от сансары - неточна. Точнее будет _продуктивное разочарование_, то есть ценностно нагруженное понимание того, что смысла тут нету и не было. Ведь отречься от ценного - или натуга ( то никак не срединный путь), или вообще невозможное дело.
В гробу я видел эту сансару, - примерно так.
В проекции на устройство мозга это разочарование - полное подчинение коре, особенно ассоциативным зонам, рептильного мозга и изживание социальных инстинктов. То есть йогу становится от души плевать на ранг, жратву и совокупления.
PS. Симфонии, теоремы и пр. не в сансаре и не в нирване, они в природе ума.
Гегель в "Феноменологии духа" сказал, что путь духа - это путь отчаяния.
Дмитрий Глуховский. "Масса вещей, которые имеют в городе абсолютную ценность, в глубинке не воспринимаются как нечто настоящее. Особенно если брать Москву — она этакое царство жизни, царство Эроса, где сама мысль, память о том, что люди смертны и конечны, отвергается. Москва — это праздник, который всегда с тобой, хотя он будет продолжаться и если тебя не станет. А вот пространство за МКАДом — это царство Танатоса, пространство, где смерть зачастую гораздо более реальна и убедительна, чем жизнь. Где люди гораздо меньше за жизнь цепляются, потому что она не так интересна и ярка, зато смерть — это то настоящее, что с каждым происходит необратимо. Поэтому люди живут в ожидании ее. Как мексиканцы, в культуре которых смерть чуть ли не более важную роль играет, чем жизнь."
Александр Дугин. "Представьте себе ансамбль роботов, который начинает играть на скрипке. Если простой человек, даже самый талантливый скрипач, поиграет-поиграет, он устанет, он опустит руки. А скрипач-робот играет и играет. Уже охренели все зрители, а он все играет. Зрители поседели, у них уже начинают пластические операции отпадать, ботокс гнить, а эти продолжают играть. Наконец эти роботы играют на кладбище уже, потому что вся аудитория умерла, все поколение. Тогда постепенно появляется новое поколение — это роботы, которые идут слушать электронную музыку тех скрипачей, которые занимаются чистым абстрактным трудом.
Вот это постистория, когда человечество, слушающее электронного скрипача, заменится электронной аудиенцией, аудиторией, когда смс начнут приходить сами к себе, радио начнет вещать для радио, телевизор смотреть в зеркало и видеть самого себя, такая лента Мебиуса, вечно кончающегося, вечно длящегося и не могущего закончиться конца. Это на самом деле проект акселерационизма. Это проект ускорения перехода к такому концу, который будет кончаться бесконечно. И он вызывает оптимизм — это есть технологическое развитие и т. д."
Всё живое стремится к самосохранению. Цивилизация поставила на службу самосохранению различные институты, которые уменьшают количество опасности, приходящееся на каждый квадратный метр обитаемой территории. Существуют телохранители, которые якобы обеспечивают выдающимся особям некое подобие личной безопасности. Есть государственная служба безопасности и, наконец, совбез ООН. Все они стремятся к жизни и поэтому претендуют на то, чтобы дать какие-то гарантии жизни. Не выдержавший искушения иллюзией безопасности ницшеанский Сверхчеловек превратился в Общечеловека. Для него характерна патологическая привязанность к жизни, которая является первым симптомом старения - и человека и общества. Старость печальна, но, к счастью, она проходит. Тем не менее, современный запад упорно стремится продлить свою индивидуальную и коллективную старость. Он по-стариковски трясётся над каждым бессмысленным существованием. Толерантность или терпимость Общечеловека - это его неспособность сказать "да" или "нет". Поэтому молодость представителей новых культур бесцеремонно захватывает пространство и делит места в общеевропейском доме для престарелых. Варвары любят свою и чужую смерть сильнее чем одряхлевшее общечеловечество любит жизнь.
Наш путь ни извне, ни изнутри не гарантирует безопасности. Напротив, любые потуги обеспечения безопасности всего лишь отодвигают окончательный крах. Писатели и мыслители описывали жизнь с каждым новым произведением всё точнее и сознательнее, ибо это путь, в конце которого маячит радостное предчувствие окончательной катастрофы, растворяющей гротескные суетливые страдания "простых людей". Катастрофа надвигается все отчётливее и все более властно. Одновременно социальная система всё более напоминает сообщество страусов, спрятавших свои головы в песок и трусливо оттягивающих свой конец. Ведь во все века единственным пространством гипотетической свободы человека являлось его внутреннее духовное пространство, Однако в наши дни это внутреннее пространство контролируется едва ли не в первую очередь, потому что выяснилось, что управлять сознанием человека намного легче и эстетичнее, чем загонять его палкой в стойло. Иначе было бы сложно вынудить население в течение всей сознательной жизни пребывать в унизительной страусиной позиции и к тому же считать её единственно допустимой и цивилизованной.
Отсюда возникает вопрос, существует ли ещё свобода, пусть даже в ограниченном виде: свобода подвергать свою жизнь опасности и свобода уничтожить самого себя ? Разумеется, даже видимость внутренней свободы не гарантирована нейтралитетом — прежде всего той иллюзией безопасности, в которой берутся морализировать по поводу тех, кто стоит на арене. Речь идёт о сознательной устремлённости к смерти, при которой каждая новая опасность становится потенциальной жертвой, приносимой на алтарь смыслосозидающего идеала абсолютного отрицания. Ведь достаточно спрятать жизнь в небытии и ей некуда будет пропасть. "Своеобразие в том, что такие титаны и циклопы происходят из мира, в котором крайне возросла осмотрительность, и где стараются избегать даже сквозняка. В государствах всеобщего благополучия с их страхованием, больничными кассами, социальным обеспечением и наркозом возникают типы, кожа которых кажется задубевшей, а мышцы стальными: общая субтильность порождает свою противоположность" (Эрнст Юнгер)
Подобным же образом дело обстоит не только с бойцами, но и с мыслителями. Они столь же рискованно ставят себя на границу ничто. Тем самым они познают страх, который обычно панически воспринимается толпой как предчувствие последнего карающего удара судьбы. Одновременно они приближаются к спасительному искуплению страхом, которое Гельдерлин прямо связывал с опасностью.
Свободные умы всегда неудобны для толпы. Своей приверженностью идее они пугают людей, приверженных мягкой туалетной бумаге.
Свободная мысль страшна для системы даже когда эта мысль отрицает систему молча. Но ещё страшнее молчание мёртвых, чьи мысли не находят читателей: оно выступает как последнее предупреждение. Ведь каждая книга, которая содержит идеи давно ушедшего человека, существует, как и сами эти идеи, своей автономной жизнью. Поэтому с умершими авторами книг бывает интереснее и полезнее общаться, чем с имеющимися в наличии временно - живущими. Но когда прекращается внутренний диалог с умершими - это явно свидетельствует, что данный человек или данная цивилизация скоро вольются в их мрачное и могучее сообщество.
Для того, чтобы не стать одним из одряхлевших душою Общечеловеков, стремящийся убить в себе страх должен жить в постоянной опасности. А стремящийся освободить свой дух должен опасно мыслить: не по эту и не по ту сторону добра и зла, а вообще вне пределов досягаемости запахов разложения, которые уже во времена Ницше начали исходить от всевозможных нравственных и безнравственных категорий. Для мышления нет и не может быть никаких препятствий, кроме самого мышления. Остаётся немногое - нужно убить в себе Общечеловека. Это означает - уничтожить в себе трусость мысли.
"Если ты чувствуешь в своих бескорыстных и самоотверженных поступках опасность для себя, значит ты не принадлежишь к стаду". (Фридрих Ницше. "Воля к власти")
az118: Со страхом проблема. Потому как страх порождает стремление к безопасности. Надо жить в постоянной опасности без постоянного страха. Зная начало и конец пьесы, оставлять их далеко внизу. mozgosteb: Похоже, последние лет двадцать я боялся чего-то не сделать, не достичь. Прожить жизнь бесполезно, так и не успев сделав ничего важного и на пороге в небытие истошно орать, чтобы мне дали ещё один срок, чтобы ни в коем случаем не уйти как есть, ничтожным и жалким. Вечность меня, наверное, приняла бы и таким, но я не смог бы принять себя такого, не смог бы даже найти достаточно смелости посмотреть на своё жалкое скрюченное тело из-под потолка больничной палаты.Но когда страх ушёл, я понял что успел достаточно. Нет, не много успел, совсем чуть-чуть. Но достаточно чтобы больше не переживать, как сложится дальнейшая жизнь и сколько этой дальнейшей жизни мне будет отпущено. И оказалось что все остальные моменты, связанные со смертью меня никогда особо не волновали. Пробило главный засор и все остальные страхи смыло куда-то в сточные трубы, им уже не за что было зацепиться.
В этом состоянии я живу уже больше года. В остальном жизнь не сильно поменялась, вроде как всё те же заботы и тревоги, быт, трудности, дела. Только на каком-то базовом уровне есть непроходящее ощущение, что глобально я уже не могу понести никакого ущерба, не могу проиграть. Как будто каждый день жизни разыгрывается беспроигрышная лотерея: я либо получу больше, либо останусь при своих, но поражения можно не бояться. В таком виде каждый новый день - подарок.
Андрей Парибок. Обычная трактовка, т.н. "отречение" от сансары - неточна. Точнее будет _продуктивное разочарование_, то есть ценностно нагруженное понимание того, что смысла тут нету и не было. Ведь отречься от ценного - или натуга ( то никак не срединный путь), или вообще невозможное дело.
В гробу я видел эту сансару, - примерно так.
В проекции на устройство мозга это разочарование - полное подчинение коре, особенно ассоциативным зонам, рептильного мозга и изживание социальных инстинктов. То есть йогу становится от души плевать на ранг, жратву и совокупления.
PS. Симфонии, теоремы и пр. не в сансаре и не в нирване, они в природе ума.
Гегель в "Феноменологии духа" сказал, что путь духа - это путь отчаяния.
Дмитрий Глуховский. "Масса вещей, которые имеют в городе абсолютную ценность, в глубинке не воспринимаются как нечто настоящее. Особенно если брать Москву — она этакое царство жизни, царство Эроса, где сама мысль, память о том, что люди смертны и конечны, отвергается. Москва — это праздник, который всегда с тобой, хотя он будет продолжаться и если тебя не станет. А вот пространство за МКАДом — это царство Танатоса, пространство, где смерть зачастую гораздо более реальна и убедительна, чем жизнь. Где люди гораздо меньше за жизнь цепляются, потому что она не так интересна и ярка, зато смерть — это то настоящее, что с каждым происходит необратимо. Поэтому люди живут в ожидании ее. Как мексиканцы, в культуре которых смерть чуть ли не более важную роль играет, чем жизнь."
Александр Дугин. "Представьте себе ансамбль роботов, который начинает играть на скрипке. Если простой человек, даже самый талантливый скрипач, поиграет-поиграет, он устанет, он опустит руки. А скрипач-робот играет и играет. Уже охренели все зрители, а он все играет. Зрители поседели, у них уже начинают пластические операции отпадать, ботокс гнить, а эти продолжают играть. Наконец эти роботы играют на кладбище уже, потому что вся аудитория умерла, все поколение. Тогда постепенно появляется новое поколение — это роботы, которые идут слушать электронную музыку тех скрипачей, которые занимаются чистым абстрактным трудом.
Вот это постистория, когда человечество, слушающее электронного скрипача, заменится электронной аудиенцией, аудиторией, когда смс начнут приходить сами к себе, радио начнет вещать для радио, телевизор смотреть в зеркало и видеть самого себя, такая лента Мебиуса, вечно кончающегося, вечно длящегося и не могущего закончиться конца. Это на самом деле проект акселерационизма. Это проект ускорения перехода к такому концу, который будет кончаться бесконечно. И он вызывает оптимизм — это есть технологическое развитие и т. д."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-09-02 08:55 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Происшествия (https://www.livejournal.com/category/proisshestviya?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team