«Вавилонская башня» Питера Брейгеля
Jan. 28th, 2023 03:13 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Вавилонская башня высечена в скале. Это — след человеческого стремления преодолеть природу средствами культуры, создать свой, более совершенный «природно-культурный» артефакт. Скала как таковая не предназначена для жилища, так подчиним же ее себе и оспорим Божественную волю, поставившую гору на место, где должна быть башня и обиталище человека.
В то же время, обращая внимание на основание башни, мы видим, что природа постепенно берет своё. Человеческие амбиции оказались слишком велики, башня строится слишком долго, и пока рабочие продолжают трудиться над ее верхними этажами, нижние этажи уже заражены тлением, распадом. Время — враг человека и союзник природы; человеческим амбициям отмерен краткий срок, природе же дана вечность, и если человек хочет стать сопричастным этой вечности, то прежде всего он должен заглушить собственные амбиции и вслушаться в ритмы природы." Никита Сюндюков.
"Сама башня стоит в городе, окружённом стеной. Стена отделяет городское пространство от природного ландшафта. При это город как бы стягивается к Башне — ей нужно все больше ресурсов, и вот она пожирает не только природу, но и отделённый от нее город. На второй версии Башни у ее подножия вовсе нет никакого города, одни хаотически раскиданные халупы.
Вавилон вбирает окружающее пространство, переваривает его и трансформирует в материал для продления себя."
Понимание чуда у Шмитта и Достоевского
"По прочтении «Политической теологии» и «Римского католицизма и политической формы» Шмитта чувствую острую необходимость заступиться за Достоевского.
Шмитт изображает Достоевского как атеиста и анархиста. Тут нет ничего скандального, собственно, и сам Достоевский неоднократно писал, что в усилии своего отрицания он дошел до того предела, который и не снился иным поборникам нигилизма. Если быть более конкретным, то претензии Шмитта к Достоевскому проходят по вопросу власти: для Достоевского «всякая власть была чем-то злым и бесчеловечным»; «темное, широко распространенное настроение воспринимает институциональную холодность католицизма как злую, а безОбразную широту Достоевского — как истинное христианство».
Здесь, как мне кажется, вся загвоздка в том, что Шмитт и Достоевский расходятся в своем понимании чуда. Для Шмитта, насколько я понял его сочинения, чудо — своего рода худшее из зол, необходимое допущение, которое обеспечивает в дальнейшем единство и стабильность правопорядка. Чрезвычайное положение, которое у Шмитта служит секулярным синонимом «чуда», необходимо не ради самого себя, но для того, чтобы вернуть общество к утерянной ранее норме, которую невозможно более поддерживать в условиях правопорядка нынешнего. Короче говоря, чудо — не константа, но ограниченный временными рамками, т.е. переходный этап от нормы к норме, не самый приятный, потому что в его пределах может произойти все, что угодно, но все же необходимый.
У Достоевского же чудо не преходяще, но перманентно. Вообще весь бытийственный порядок сохраняет самого себя благодаря постоянно творящемуся чуду. При этом чудо — вещь очень трудно уловимая; как только мы пытаемся характеризовать нечто как чудо, т.е., собственно, положить ему границы, придать ту самую «форму», чудо тотчас же исчезает. Вспомним хрестоматийный пример с мертвым телом Зосимы. Все ожидали, что от него не будет исходить запаха тления — поскольку по некоему духовному «закону» с телом святого необходимо произойдёт «чудо», ведь оно не может быть подчинено физическим законам распада. Но ведь это противоречит самому понятию чуда, которое именно что нарушает закон, или, вернее, снимает его.
Ожидал «законного чуда» и Алеша — и был страшно разочарован, когда оно не произошло, тело старца провоняло. Алеша было вовсе теряет веру, но затем он опознает, что это его ожидание чуда было не более, чем соблазн, который был направлен на стирание понимания подлинного чуда в его сознании. А что это за подлинное чудо? Достоевский дает ответ на этот вопрос в «Дневнике писателя»:
«Не одни лишь чудеса чудесны. Всего чудеснее бывает весьма часто то, что происходит в действительности. Мы видим действительность всегда почти так, как хотим ее видеть, как сами, предвзято, желаем растолковать ее себе. Если же подчас вдруг разберем и в видимом увидим не то, что хотели видеть, а то, что есть в самом деле, то прямо принимаем то, что увидели, за чудо».
А вот схожее по духу свидетельство Лосева: «Не нарушение законов природы есть чудо, а, наоборот, установление и оправдание, их осмысление. С точки зрения ми- фического сознания чудо-то и есть установление и проявление подлинных, воистину нерушимых законов природы».
Повторюсь, думаю, именно расхождение в понимании чуда — необходимо допускаемое, но временное у Шмитта и свободно принимаемое и вечное у Достоевского — обуславливает расхождение этих двух авторов. Совершенная форма для Шмитта — римский католицизм, которая допускает в себе ровно столько чуда, сколько ему необходимо для дления своего порядка «complexio oppositorum»; совершенная форма для Достоевского — собственно да, бесформенность, безвластие, поскольку чудо не терпит никакой власти. Чудо, принятое по разного рода необходимостям — обрядовым ли, логическим или любым другим — не чудо, но закон; чудо, принятое свободно, исходя из глубинных устремлений веры — последний предел реальности."
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
alex_vergin: Проф. Ионин о современности как реализованной утопии (2010 г.): "Как мы раньше говорили о метафизике консерватизма, так мы можем сейчас говорить о метафизике глобализации. Понимание этой метафизики будет, правда, несколько иным. Речь пойдет о некоторых вездесущих, но редко фиксируемых проявлениях глобализации. Важнейшим из них является сжатие или просто даже исчезновение пространства. Это надо понимать не в физическом или психологическом смысле, хотя психологически это исчезновение пространства рано или поздно начинает восприниматься и выражаться в схематичности действительности и скуке пребывания в ней. Причины исчезновения пространства многообразны. С одной стороны, это скоростной транспорт и распространение информационных технологий, которые позволяют не только мгновенно и с любой частотой и длительностью связываться с любой точкой Земли, но и переносить наблюдателя по его желанию в эту самую любую точку, создавая полную иллюзию присутствия в ней. ... Все это делает пространство нерелевантным, то есть практически не имеющим существенного значения по отношению к нашим целям и задачам."
"Но еще важнее, на наш взгляд, другой аспект исчезновения пространства в ходе глобализации. Пространство делается нерелевантным по причине глобального распространения идентичных культурных образцов. Повсюду — от Берингова пролива до пролива Магеллана, от Исландии до Новой Зеландии — каждый может воспользоваться и пользуется одним и тем же комплексом услуг, как то: получение денег по кредитной карте, обед в «Макдональдсе», комната с ванной в отеле со стандартным набором услуг и даже стандартной мебелью, новости СNN в телевизоре, «Бенетон» и «Адидас» за углом вместе с Сити-банком и т.д. Это и в Венеции, и в Лондоне, и в Бангкоке, и в Пекине. Реальность всего перечисленного подтверждается практическим соприкосновением человека с этими вещами и явлениями. А реальность венецианских дворцов или пагод Бангкока кажется, если можно так выразиться, менее реальной, потому что они не являются необходимыми для жизни и связанными с моими практическими целями. Они похожи на декорации и не более, а может быть, даже менее реальны, чем трехмерное теле- или киноизображение, чем пейзажи Пандоры из «Аватара». Такая вот феноменология современного туризма! Но самое интересное состоит в том, что не только туристы, но и сами жители этих городов уже не способны или все меньше способны воспринимать себя в единстве с традицией, воплощенной в дворцах и пагодах, ибо набор туристских услуг с некоторыми изменениями и дополнениями — это и их реальность. Visa или Master Card, CNN в телевизоре, «кока-кола», чипсы «Lays» и т.д., а также супермаркеты, до отчаяния идентичные друг другу и с почти одинаковым набором товаров на полках, — и в Венеции, и в Москве, и в Пекине. Именно это и есть современная культура, и она едина на всем пространстве земного шара. Это и есть культурная глобализация, делающая пространство нерелевантным. Как же оно может быть релевантным, если, куда бы ты не поехал, ты попадешь в точно такую же культурную и предметную среду!
В общем, пространство становится нерелевантным потому, что перестает быть традиционным, то есть утрачивает свое изначальное родство с населяющими его людьми, состоящими в органичной, в определенном смысле магической, связи с ним. Оно теперь не субстанционально, а функционально: выполняет хозяйственную, рекреационную, организационную и прочие функции. Нерелевантность пространства психологически и идеологически равносильна его исчезновению. Это и есть важнейшее и до конца еще не осмысленное последствие либеральной глобализации. Производительное совершенство, инновативность и технический перфекционизм капиталистической экономики обещают дальнейший отрыв жизни от пространства. В принципе такое развитие не должно быть неожиданным. Начало этому процессу исчезновения пространства было положено на заре Нового времени. Его можно связать с возникновением утопий (греч. ou — «нет» и topos — «место», то есть «не имеющее места», «нигде не находящееся»; первоначально название романа Томаса Мора о воображаемом совершенном государстве). Возникновение утопий стало принципиальной заявкой на создание социальных общностей, не нуждающихся в месте, наоборот, принципиально от него отказывающихся, поскольку на земле не было свободных мест. Все места были связаны с традициями и в сознании того времени слишком крепко отождествлялись со специфичностью многовековой народной жизни. Реальные земные ландшафты, реки, горы и ущелья были полны мифов, теней предков, в них жило не только настоящее, но и прошлое с его бесчисленными поколениями. Пространство было субстратом народной жизни. Невозможно было представить себе пространство без жизни, будь то действительная или магическая жизнь. Места, куда не ступала нога человека, его воображение населяло духами и демонами. Ясно, что совершенное общество его конструктор не мог расположить в обжитых местах, но и недоступные горы для этой цели не подходили, поскольку там уже обитали духи, живущие по иным, традиционным правилам! Тогда пространство было релевантно, оно было слишком весомым фактором, слишком многое определяло в человеческой жизни. Чтобы избежать возмущающего действия пространства, утопия стала утопией.
Модернистская утопия, воплощаемая в реальность, начинает господствовать в процессе глобализации. Но она, как была, так и осталась враждебной пространству, поэтому она предполагает и требует психологического и идеологического упразднения пространства. Если в пору своего зарождения утопия была «нигде», то теперь она, можно сказать, стала «везде», потому что запас «где» становится скуднее и скуднее. Такая тенденция вызывает протест пространства, которое не хочет исчезать. Этот протест воплощается в возрождении локальных традиций, в том числе магических и религиозных, в агрессивном национализме, в возрождении геополитики. Даже исконные жители современной реализованной утопии (хотя могут ли жители утопии быть исконными!) ищут возможности уйти из времени, в котором они обитают, в пространство и используют для этого туризм, хотя это может получиться только в исключительных случаях на особых «маршрутах».
Реакция локальных культур оказывается консервативной реакцией: особенное не просто сохраняется, но начинает выпячиваться, приобретать неожиданно вызывающие, утрированные, даже уродливые формы. Оживает и наполняется новой жизнью не только традиционное, но архаическое, магическое — то, что казалось относящимся к давно прошедшим эпохам: сатанизм, рабство, ритуальное людоедство, политический терроризм, не говоря уже об исторически совсем недавних вещах, таких как шариат, во многих местах Земли успешно сосуществующий с современной экономикой и технологией и небезуспешно конкурирующий с рациональными правовыми методами."
Геополитика по взглядам левых
"В классическом марксизме геополитике не было места. Пролетарии, как известно, не имеют отечества. Построение социализма и коммунизма — это работа всемирно-исторического масштаба. Социалистическая революция (как и позже глобализация) происходит везде и неизбежно предполагает абстрагирование от местных особенностей и качественностей, то есть по сути дела полное снятие территориального момента. В этом проявление общедемократического, прогрессистского элемента марксистской доктрины. Марксизм ведь — плоть от плоти модерна и движим теми же эмансипаторскими и прогрессистскими мотивами, что и либерализм. Собственно, это и был первый вариант глобалистского проекта. Соответственно этим марксистским планам строилась политика Советского государства в первые годы после Октябрьской революции. Брестский мир является прекрасной иллюстрацией пренебрежительного отношения большевиков к территориальной определенности страны. Территорией можно было пожертвовать во имя сохранения, так сказать, будущего в настоящем, во имя сохранения перспективы мировой революции, которая вот-вот должна была вспыхнуть там и тут и спасти гибнущую — не Россию — Советскую республику.
Выше мы упоминали, что Карл Мангейм подчеркивал различие консервативной и буржуазно-демократической концепций с точки зрения значимости в них пространственного и временного аспектов реальности. Он писал, что «…прогрессист переживает настоящее как начало будущего... Консерватор переживает прошлое как нечто равное настоящему, поэтому его концепция истории скорее пространственная, чем временная, поскольку выдвигает на первый план сосуществование, а не последовательность». Поэтому известный лозунг, вложенный Маяковским в уста Ленина периода Брестского мира: «Возьмем передышку похабного Бреста. // Потеря — пространство, выигрыш — время», — идеально передает суть буржуазно-демократического [я сказал бы - прогрессистского. - А.В.], абстрактного подхода к территории. Время абстрактно всегда, пространство же абстрактно только в контексте либерально-буржуазного и социалистического мировоззрений. Поэтому жертва абстрактного (с точки зрения большевиков), а по существу российского пространства ничего не значила при условии выигрыша времени для реализации проекта всеобщего абстрагирования. Когда же с надеждой на скорое свершение мировой революции пришлось расстаться, отношение советской власти к территории существенно изменилось. Пришлось смириться с разнородностью мира, что привнесло элементы консерватизма и поистине трепетного отношения к собственной территории. В период войны эти элементы консерватизма усилились (вряд ли нужно объяснять почему). В то же время качественность советского государства объяснялась не его традиционным жизненным укладом, способом правления и т.д. — оно не было традиционным государством, традиционной империей — а именно его претензиями на овладение будущим. Поэтому глобалистский проект не был и не мог быть отброшен, что и обусловило в послевоенное время могучий импульс и специфику советской экспансии как процесса универсализации мира. [...] Намерения коммунистов не сбылись не потому, что им не удалось справиться с религиозно-культурными, националистическими и прочими партикулярными тенденциями, а потому, что они были вынуждены уступить обладающей более мощным потенциалом и оказавшейся субъективно более привлекательной либеральной модели глобализации...
Той же спецификой глобального подхода объясняется и отрицательное отношение советской власти к геополитике: советская идеология дистанцировалась от геополитики, зачисляя ее по ведомству фашизма и империализма. Это вызывает удивление — казалось бы, геополитика вполне могла способствовать планированию стратегии коммунистической экспансии. Но, как следует из вышесказанного, чутье коммунистов не обманывало. Их неприязнь к геополитике отражала отрицательное отношение прогрессистского мировоззрения к консервативной в целом мыслительной установке. Собственно говоря, период так называемого мирного сосуществования был периодом соперничества не двух геополитических в традиционном консервативном смысле слова проектов, а двух глобалистских проектов, каждый из которых предполагал тотальное абстрагирование жизни народов."
"В контексте консервативного мышления геополитика — ядро внешней политики, что определяется общими консервативными представлениями о роли земли и территории. Это можно назвать органической, или консервативной версией геополитики, изначально связанной с немецкой наукой и философией. Позднее сформировалась ее более прагматическая англосаксонская версия, где геополитический императив рассматривался в отвлечении от вопроса о природе государства. Согласно первой из версий борьба за территории выглядела естественной экспансией более мощного организма, «усваивающего» иные пространства, то есть включающего их в свое (сакральное) «тело». Согласно второй — геополитическая экспансия есть расширение зон контроля, не обязательно предполагающее усвоение внутрь тела (в некотором смысле «переваривание» поглощенного), то есть потерю суверенитета подконтрольными странами."
"Я предпочел бы называть геополитикой собственно то, что родилось под этим именем, то есть немецкую, консервативную версию. Прагматическая же англосаксонская версия оказалась своего рода техническим описанием или технической инструкцией к глобальной экспансии либерализма. Поэтому я предпочел бы называть ее современную версию глобализмом, чтобы не возникало путаницы, ибо геополитика и глобализм — существенно разные типы политики пространства."
"Либерально-демократическое мировоззрение не предполагает существования геополитики. Оно ориентируется на абстрактного человеческого индивидуума как носителя определенных прав и свобод; государство здесь — тоже абстракция, и его конкретное тело (территория) имеет случайный характер. Интерес либерального государства к чужим территориям не есть собственно территориальный интерес; когда он имеется, он всегда есть средство удовлетворения других интересов: экономических (сырье) или политических (навязывание собственной модели взаимоотношений государства и граждан, изначально не предполагающей связи с землей, с территорией). Поэтому территориальная экспансия здесь есть не собственное «профилирование» (навязывание и одновременно осознавание собственной «качественности»), а скорее экспансия абстракции, процесс универсализации доселе партикулярных, качественных образований. Поэтому такая экспансия не имеет естественных границ. С точки зрения консерватизма захват территорий — это утверждение «своего», которое имеет смысл только, пока существует «чужое», ибо качество имеет смысл только, пока существует другое качество. В данном случае: расширение области своего суверенитета имеет смысл только до тех пор, пока существует другой суверенитет. В противном случае как понятие качественности, так и понятие суверенитета становится бессмысленным. Чем бы ни была мотивирована экспансия в традиционном геополитическом смысле — поиском жизненного пространства, ответом на агрессию, местью за предыдущие унижения, стремлением к созданию великой империи и т.д. — ее сутью всегда будет расширение своего за счет чужого. Это игра с нулевой суммой — победитель может быть только один; всегда должен быть победитель и побежденный. Потенциал универсализации, наоборот, бесконечен. Ей не может быть положено границ, пока не «универсализировано» все. Это справедливо как в отношении либеральной, так и в отношении социалистической глобализации, и это отличает их от традиционной геополитической экспансии."
"В 1945 г. жертвой коммунистической глобализации пали многие страны Восточной Европы, а также ряд стран Азии и даже Африки. В последние десятилетия набрала скорость либеральная глобализация. Ее военная машина оказалась задействованной на Балканах (Сербия) и на Ближнем и Среднем Востоке (Ирак, Афганистан, на очереди Пакистан, Иран и, может быть, ряд других стран). Ее революционная модель была задействована на Украине, в Молдавии и — с большим или меньшим успехом — в других постсоветских государствах. Она сталкивается с сопротивлением ряда стран, а иногда и с попятным движением — это определяется конкретными особенностями стран и ситуаций. Но логических границ ей не положено. С точки зрения логики империя не может включить в себя весь мир; с точки зрения логики глобализация не может (потенциально) не включать в себя весь мир. Логически миссия либерализма (так же, как и миссия социализма в прошлом) завершена, когда абстрагированию подверглось все. Такова логическая связь либерально-демократической идеологии с доктриной глобализации.
Повторю: глобализация не тождественна геополитической экспансии в консервативном смысле этого понятия. Геополитический расклад предполагает наличие нескольких качественно различных центров мира, которые могут бороться между собой, защищая или, наоборот, «экспандируя» свою качественность. Это многополярный образ мира. Глобалистский расклад предполагает один центр, или, точнее, отсутствие центра как такового. Формальные суверенитеты существуют, существуют национальные правительства, национальные границы, но, по сути дела, территориальность этих суверенитетов, а также и все связанные с территориями традиции, способы правления, образы мира не играют никакой роли. Центр мира везде и нигде."
"Историчность для консерваторов очень важна. Подходить к событию или явлению исторически — значит видеть в нем не только его сегодняшнее моментальное состояние, но и всю лежащую за ним историю. Применительно к странам, государствам и другим социально-историческим образованиям это значит осознавать и учитывать, что они существуют не только в нынешнем временнóм срезе, но и включают в себя всю череду прошедших поколений, их деяния, подвиги и поражения, от века существовавшие формы культуры. При всяких реформах, революциях, общественных трансформациях история народов, их прошлое, оказывается тем якорем, на котором они держатся и выстаивают вопреки самым жестоким ударам судьбы. Лучший способ уничтожить государство — это лишить его прошлого, отнять у него историческую память. Это вроде бы самоочевидное суждение обретает важность и вообще смысл именно в контексте консервативного мышления. С точки зрения либерализма, например, оно бессмысленно, ибо либерализм универсалистичен, история его мало интересует именно по причине ее конкретности."
"Ценность национальной территории как таковой и ее связь с нацией и ее историей либералам непонятна. Неоднократно высказывается мнение о том, что фактически Россия есть европейская ее часть плюс узкая полоска земли вдоль Транссибирской магистрали, то есть территория страны отождествляется с ее экономической функцией. Было принято и одно время действовало (1993–1994 гг.) решение о вахтовом методе освоения Севера, в результате чего пустели северные города и разрушалась существующая с советских времен инфраструктура. Это было крайне опасное решение. Неумение ценить землю как таковую ослабляет государственный суверенитет. Впоследствии эти резкие проявления либерального пренебрежения ролью территорий в государственной и национальной жизни сгладились, на место неумеренного оптимизма в отношении близких и дальних друзей пришли более реалистические оценки, стала восприниматься связь суверенитета с землей. Но решающего изменения здесь не произошло. В своем отношении к постсоветским государствам и к немногим, но острым территориальным проблемам Россия остается политкорректным государством, молчащим о своих хворях и обращающимся с неравными ей как с равными. Россия вступила на зыбкую почву политкорректности, не осознавая, что самое ее существование как государства (Российская империя, а потом Советский Союз) изначально и сущностно обусловлено консервативным отношением к земле и территории. Россия ведет себя так, как будто она уже не империя, а какая-нибудь Московская демократическая республика, привольно раскинувшаяся в пределах Среднерусской возвышенности."
Александр Бовдунов. Слово дня: ὕβρις (хюбрис) - негативная категория классической греческой культуры. Слово означает отсутсвие меры, гордыню, упоение силой, излишнюю самоуверенность.
В классическом реализме Ганса Моргентау, в значительной степени опиравшемся на “Историю Пелопонесской войны” Фукидида, категория ὕβρις” имеет особое значение. Принципиальное внимание на неё обращают те реалисты , которые предлагают вернуться к корням (то есть к грекам) в противовес неореалистам, у которых понятия “баланса сил”, “мощи” и “международной анархии” приобретают механические черты.
Именно ὕβρις” причина упадка и поражений Афин в этой интерпретации. Отсутствие добродетели самоограничения ведёт к упадку гегемонической державы. Лишь самоограничение, мера, делает возможной эффективное господство. В противном случае – катастрофа.
“Хюбрис греческой и шекспировской трагедии, отсутствие сдержанности у Александра, Наполеона и Гитлера являются примерами такой экстремальной и исключительной ситуации”, - отмечал Моргентау.
Успех и сила провоцируют ὕβρις”, заставляют лидеров государств, а значит, и сами государства переоценивать свою возможность управлять событиями, что как и в греческих трагедиях, приводит к катастрофе. Греки считали ὕβρις” главным свойством титанического начала, которое проявляясь в человеке приводит к перипетии – исчезновению удачи, за которым следует немесис – божественное наказание.
Не только баланс сил, но ещё и порядок, закон, "номос" поддерживают отношения между государствами в стабильном состоянии. Номос требует меры. Отсутствие меры и хюбрис ведут к аномии, которая не может быть преодолена иначе как через создание нового порядка. Греческая трагедия становится парадигмой для понимания международных отношений.
В нашей истории “хюбрис” единственной сверхдержавы США, нарушение писаных и неписаных норм международного права (номос) фактически упразднило его, отсутствие меры в притязаниях на контроль над всё большими территориями и в навязыванию своих цивилизационных установок вызвало ответную реакцию Россию, а в будущем – возможно Китая. Украинский конфликт – следствие упадка необузданной мощи США, вызванного самой этой мощью. Но трагическое измерение открыто для перспективы очищения, если новая сила будет опираться на сакральный закон, нести с собой порядок и справедливость. Как в “Антигоне” Софокла новый порядок рождается в трагедии, когда попытка поддержать якобы “законность” является титаническим и тираническим ὕβρις .
Однако, рассуждения в этом направлении можно продолжить. Титаническое начало характеризуется не только чрезмерностью, но и ущербностью, не доведением до конца, отказом от окончательных границ. Главное, самим не быть титанами в мысли и действии. Неуверенность в границах, нечеткость в образе – характерная черта этих могуществ. Порядок требует четкости, понимания, ясности целей и ясности зрения, буквально - "теории".
В то же время, обращая внимание на основание башни, мы видим, что природа постепенно берет своё. Человеческие амбиции оказались слишком велики, башня строится слишком долго, и пока рабочие продолжают трудиться над ее верхними этажами, нижние этажи уже заражены тлением, распадом. Время — враг человека и союзник природы; человеческим амбициям отмерен краткий срок, природе же дана вечность, и если человек хочет стать сопричастным этой вечности, то прежде всего он должен заглушить собственные амбиции и вслушаться в ритмы природы." Никита Сюндюков.
"Сама башня стоит в городе, окружённом стеной. Стена отделяет городское пространство от природного ландшафта. При это город как бы стягивается к Башне — ей нужно все больше ресурсов, и вот она пожирает не только природу, но и отделённый от нее город. На второй версии Башни у ее подножия вовсе нет никакого города, одни хаотически раскиданные халупы.
Вавилон вбирает окружающее пространство, переваривает его и трансформирует в материал для продления себя."
Понимание чуда у Шмитта и Достоевского
"По прочтении «Политической теологии» и «Римского католицизма и политической формы» Шмитта чувствую острую необходимость заступиться за Достоевского.
Шмитт изображает Достоевского как атеиста и анархиста. Тут нет ничего скандального, собственно, и сам Достоевский неоднократно писал, что в усилии своего отрицания он дошел до того предела, который и не снился иным поборникам нигилизма. Если быть более конкретным, то претензии Шмитта к Достоевскому проходят по вопросу власти: для Достоевского «всякая власть была чем-то злым и бесчеловечным»; «темное, широко распространенное настроение воспринимает институциональную холодность католицизма как злую, а безОбразную широту Достоевского — как истинное христианство».
Здесь, как мне кажется, вся загвоздка в том, что Шмитт и Достоевский расходятся в своем понимании чуда. Для Шмитта, насколько я понял его сочинения, чудо — своего рода худшее из зол, необходимое допущение, которое обеспечивает в дальнейшем единство и стабильность правопорядка. Чрезвычайное положение, которое у Шмитта служит секулярным синонимом «чуда», необходимо не ради самого себя, но для того, чтобы вернуть общество к утерянной ранее норме, которую невозможно более поддерживать в условиях правопорядка нынешнего. Короче говоря, чудо — не константа, но ограниченный временными рамками, т.е. переходный этап от нормы к норме, не самый приятный, потому что в его пределах может произойти все, что угодно, но все же необходимый.
У Достоевского же чудо не преходяще, но перманентно. Вообще весь бытийственный порядок сохраняет самого себя благодаря постоянно творящемуся чуду. При этом чудо — вещь очень трудно уловимая; как только мы пытаемся характеризовать нечто как чудо, т.е., собственно, положить ему границы, придать ту самую «форму», чудо тотчас же исчезает. Вспомним хрестоматийный пример с мертвым телом Зосимы. Все ожидали, что от него не будет исходить запаха тления — поскольку по некоему духовному «закону» с телом святого необходимо произойдёт «чудо», ведь оно не может быть подчинено физическим законам распада. Но ведь это противоречит самому понятию чуда, которое именно что нарушает закон, или, вернее, снимает его.
Ожидал «законного чуда» и Алеша — и был страшно разочарован, когда оно не произошло, тело старца провоняло. Алеша было вовсе теряет веру, но затем он опознает, что это его ожидание чуда было не более, чем соблазн, который был направлен на стирание понимания подлинного чуда в его сознании. А что это за подлинное чудо? Достоевский дает ответ на этот вопрос в «Дневнике писателя»:
«Не одни лишь чудеса чудесны. Всего чудеснее бывает весьма часто то, что происходит в действительности. Мы видим действительность всегда почти так, как хотим ее видеть, как сами, предвзято, желаем растолковать ее себе. Если же подчас вдруг разберем и в видимом увидим не то, что хотели видеть, а то, что есть в самом деле, то прямо принимаем то, что увидели, за чудо».
А вот схожее по духу свидетельство Лосева: «Не нарушение законов природы есть чудо, а, наоборот, установление и оправдание, их осмысление. С точки зрения ми- фического сознания чудо-то и есть установление и проявление подлинных, воистину нерушимых законов природы».
Повторюсь, думаю, именно расхождение в понимании чуда — необходимо допускаемое, но временное у Шмитта и свободно принимаемое и вечное у Достоевского — обуславливает расхождение этих двух авторов. Совершенная форма для Шмитта — римский католицизм, которая допускает в себе ровно столько чуда, сколько ему необходимо для дления своего порядка «complexio oppositorum»; совершенная форма для Достоевского — собственно да, бесформенность, безвластие, поскольку чудо не терпит никакой власти. Чудо, принятое по разного рода необходимостям — обрядовым ли, логическим или любым другим — не чудо, но закон; чудо, принятое свободно, исходя из глубинных устремлений веры — последний предел реальности."
alex_vergin: Проф. Ионин о современности как реализованной утопии (2010 г.): "Как мы раньше говорили о метафизике консерватизма, так мы можем сейчас говорить о метафизике глобализации. Понимание этой метафизики будет, правда, несколько иным. Речь пойдет о некоторых вездесущих, но редко фиксируемых проявлениях глобализации. Важнейшим из них является сжатие или просто даже исчезновение пространства. Это надо понимать не в физическом или психологическом смысле, хотя психологически это исчезновение пространства рано или поздно начинает восприниматься и выражаться в схематичности действительности и скуке пребывания в ней. Причины исчезновения пространства многообразны. С одной стороны, это скоростной транспорт и распространение информационных технологий, которые позволяют не только мгновенно и с любой частотой и длительностью связываться с любой точкой Земли, но и переносить наблюдателя по его желанию в эту самую любую точку, создавая полную иллюзию присутствия в ней. ... Все это делает пространство нерелевантным, то есть практически не имеющим существенного значения по отношению к нашим целям и задачам.""Но еще важнее, на наш взгляд, другой аспект исчезновения пространства в ходе глобализации. Пространство делается нерелевантным по причине глобального распространения идентичных культурных образцов. Повсюду — от Берингова пролива до пролива Магеллана, от Исландии до Новой Зеландии — каждый может воспользоваться и пользуется одним и тем же комплексом услуг, как то: получение денег по кредитной карте, обед в «Макдональдсе», комната с ванной в отеле со стандартным набором услуг и даже стандартной мебелью, новости СNN в телевизоре, «Бенетон» и «Адидас» за углом вместе с Сити-банком и т.д. Это и в Венеции, и в Лондоне, и в Бангкоке, и в Пекине. Реальность всего перечисленного подтверждается практическим соприкосновением человека с этими вещами и явлениями. А реальность венецианских дворцов или пагод Бангкока кажется, если можно так выразиться, менее реальной, потому что они не являются необходимыми для жизни и связанными с моими практическими целями. Они похожи на декорации и не более, а может быть, даже менее реальны, чем трехмерное теле- или киноизображение, чем пейзажи Пандоры из «Аватара». Такая вот феноменология современного туризма! Но самое интересное состоит в том, что не только туристы, но и сами жители этих городов уже не способны или все меньше способны воспринимать себя в единстве с традицией, воплощенной в дворцах и пагодах, ибо набор туристских услуг с некоторыми изменениями и дополнениями — это и их реальность. Visa или Master Card, CNN в телевизоре, «кока-кола», чипсы «Lays» и т.д., а также супермаркеты, до отчаяния идентичные друг другу и с почти одинаковым набором товаров на полках, — и в Венеции, и в Москве, и в Пекине. Именно это и есть современная культура, и она едина на всем пространстве земного шара. Это и есть культурная глобализация, делающая пространство нерелевантным. Как же оно может быть релевантным, если, куда бы ты не поехал, ты попадешь в точно такую же культурную и предметную среду!
В общем, пространство становится нерелевантным потому, что перестает быть традиционным, то есть утрачивает свое изначальное родство с населяющими его людьми, состоящими в органичной, в определенном смысле магической, связи с ним. Оно теперь не субстанционально, а функционально: выполняет хозяйственную, рекреационную, организационную и прочие функции. Нерелевантность пространства психологически и идеологически равносильна его исчезновению. Это и есть важнейшее и до конца еще не осмысленное последствие либеральной глобализации. Производительное совершенство, инновативность и технический перфекционизм капиталистической экономики обещают дальнейший отрыв жизни от пространства. В принципе такое развитие не должно быть неожиданным. Начало этому процессу исчезновения пространства было положено на заре Нового времени. Его можно связать с возникновением утопий (греч. ou — «нет» и topos — «место», то есть «не имеющее места», «нигде не находящееся»; первоначально название романа Томаса Мора о воображаемом совершенном государстве). Возникновение утопий стало принципиальной заявкой на создание социальных общностей, не нуждающихся в месте, наоборот, принципиально от него отказывающихся, поскольку на земле не было свободных мест. Все места были связаны с традициями и в сознании того времени слишком крепко отождествлялись со специфичностью многовековой народной жизни. Реальные земные ландшафты, реки, горы и ущелья были полны мифов, теней предков, в них жило не только настоящее, но и прошлое с его бесчисленными поколениями. Пространство было субстратом народной жизни. Невозможно было представить себе пространство без жизни, будь то действительная или магическая жизнь. Места, куда не ступала нога человека, его воображение населяло духами и демонами. Ясно, что совершенное общество его конструктор не мог расположить в обжитых местах, но и недоступные горы для этой цели не подходили, поскольку там уже обитали духи, живущие по иным, традиционным правилам! Тогда пространство было релевантно, оно было слишком весомым фактором, слишком многое определяло в человеческой жизни. Чтобы избежать возмущающего действия пространства, утопия стала утопией.
Модернистская утопия, воплощаемая в реальность, начинает господствовать в процессе глобализации. Но она, как была, так и осталась враждебной пространству, поэтому она предполагает и требует психологического и идеологического упразднения пространства. Если в пору своего зарождения утопия была «нигде», то теперь она, можно сказать, стала «везде», потому что запас «где» становится скуднее и скуднее. Такая тенденция вызывает протест пространства, которое не хочет исчезать. Этот протест воплощается в возрождении локальных традиций, в том числе магических и религиозных, в агрессивном национализме, в возрождении геополитики. Даже исконные жители современной реализованной утопии (хотя могут ли жители утопии быть исконными!) ищут возможности уйти из времени, в котором они обитают, в пространство и используют для этого туризм, хотя это может получиться только в исключительных случаях на особых «маршрутах».
Реакция локальных культур оказывается консервативной реакцией: особенное не просто сохраняется, но начинает выпячиваться, приобретать неожиданно вызывающие, утрированные, даже уродливые формы. Оживает и наполняется новой жизнью не только традиционное, но архаическое, магическое — то, что казалось относящимся к давно прошедшим эпохам: сатанизм, рабство, ритуальное людоедство, политический терроризм, не говоря уже об исторически совсем недавних вещах, таких как шариат, во многих местах Земли успешно сосуществующий с современной экономикой и технологией и небезуспешно конкурирующий с рациональными правовыми методами."
Геополитика по взглядам левых
"В классическом марксизме геополитике не было места. Пролетарии, как известно, не имеют отечества. Построение социализма и коммунизма — это работа всемирно-исторического масштаба. Социалистическая революция (как и позже глобализация) происходит везде и неизбежно предполагает абстрагирование от местных особенностей и качественностей, то есть по сути дела полное снятие территориального момента. В этом проявление общедемократического, прогрессистского элемента марксистской доктрины. Марксизм ведь — плоть от плоти модерна и движим теми же эмансипаторскими и прогрессистскими мотивами, что и либерализм. Собственно, это и был первый вариант глобалистского проекта. Соответственно этим марксистским планам строилась политика Советского государства в первые годы после Октябрьской революции. Брестский мир является прекрасной иллюстрацией пренебрежительного отношения большевиков к территориальной определенности страны. Территорией можно было пожертвовать во имя сохранения, так сказать, будущего в настоящем, во имя сохранения перспективы мировой революции, которая вот-вот должна была вспыхнуть там и тут и спасти гибнущую — не Россию — Советскую республику.
Выше мы упоминали, что Карл Мангейм подчеркивал различие консервативной и буржуазно-демократической концепций с точки зрения значимости в них пространственного и временного аспектов реальности. Он писал, что «…прогрессист переживает настоящее как начало будущего... Консерватор переживает прошлое как нечто равное настоящему, поэтому его концепция истории скорее пространственная, чем временная, поскольку выдвигает на первый план сосуществование, а не последовательность». Поэтому известный лозунг, вложенный Маяковским в уста Ленина периода Брестского мира: «Возьмем передышку похабного Бреста. // Потеря — пространство, выигрыш — время», — идеально передает суть буржуазно-демократического [я сказал бы - прогрессистского. - А.В.], абстрактного подхода к территории. Время абстрактно всегда, пространство же абстрактно только в контексте либерально-буржуазного и социалистического мировоззрений. Поэтому жертва абстрактного (с точки зрения большевиков), а по существу российского пространства ничего не значила при условии выигрыша времени для реализации проекта всеобщего абстрагирования. Когда же с надеждой на скорое свершение мировой революции пришлось расстаться, отношение советской власти к территории существенно изменилось. Пришлось смириться с разнородностью мира, что привнесло элементы консерватизма и поистине трепетного отношения к собственной территории. В период войны эти элементы консерватизма усилились (вряд ли нужно объяснять почему). В то же время качественность советского государства объяснялась не его традиционным жизненным укладом, способом правления и т.д. — оно не было традиционным государством, традиционной империей — а именно его претензиями на овладение будущим. Поэтому глобалистский проект не был и не мог быть отброшен, что и обусловило в послевоенное время могучий импульс и специфику советской экспансии как процесса универсализации мира. [...] Намерения коммунистов не сбылись не потому, что им не удалось справиться с религиозно-культурными, националистическими и прочими партикулярными тенденциями, а потому, что они были вынуждены уступить обладающей более мощным потенциалом и оказавшейся субъективно более привлекательной либеральной модели глобализации...
Той же спецификой глобального подхода объясняется и отрицательное отношение советской власти к геополитике: советская идеология дистанцировалась от геополитики, зачисляя ее по ведомству фашизма и империализма. Это вызывает удивление — казалось бы, геополитика вполне могла способствовать планированию стратегии коммунистической экспансии. Но, как следует из вышесказанного, чутье коммунистов не обманывало. Их неприязнь к геополитике отражала отрицательное отношение прогрессистского мировоззрения к консервативной в целом мыслительной установке. Собственно говоря, период так называемого мирного сосуществования был периодом соперничества не двух геополитических в традиционном консервативном смысле слова проектов, а двух глобалистских проектов, каждый из которых предполагал тотальное абстрагирование жизни народов."
"В контексте консервативного мышления геополитика — ядро внешней политики, что определяется общими консервативными представлениями о роли земли и территории. Это можно назвать органической, или консервативной версией геополитики, изначально связанной с немецкой наукой и философией. Позднее сформировалась ее более прагматическая англосаксонская версия, где геополитический императив рассматривался в отвлечении от вопроса о природе государства. Согласно первой из версий борьба за территории выглядела естественной экспансией более мощного организма, «усваивающего» иные пространства, то есть включающего их в свое (сакральное) «тело». Согласно второй — геополитическая экспансия есть расширение зон контроля, не обязательно предполагающее усвоение внутрь тела (в некотором смысле «переваривание» поглощенного), то есть потерю суверенитета подконтрольными странами."
"Я предпочел бы называть геополитикой собственно то, что родилось под этим именем, то есть немецкую, консервативную версию. Прагматическая же англосаксонская версия оказалась своего рода техническим описанием или технической инструкцией к глобальной экспансии либерализма. Поэтому я предпочел бы называть ее современную версию глобализмом, чтобы не возникало путаницы, ибо геополитика и глобализм — существенно разные типы политики пространства."
"Либерально-демократическое мировоззрение не предполагает существования геополитики. Оно ориентируется на абстрактного человеческого индивидуума как носителя определенных прав и свобод; государство здесь — тоже абстракция, и его конкретное тело (территория) имеет случайный характер. Интерес либерального государства к чужим территориям не есть собственно территориальный интерес; когда он имеется, он всегда есть средство удовлетворения других интересов: экономических (сырье) или политических (навязывание собственной модели взаимоотношений государства и граждан, изначально не предполагающей связи с землей, с территорией). Поэтому территориальная экспансия здесь есть не собственное «профилирование» (навязывание и одновременно осознавание собственной «качественности»), а скорее экспансия абстракции, процесс универсализации доселе партикулярных, качественных образований. Поэтому такая экспансия не имеет естественных границ. С точки зрения консерватизма захват территорий — это утверждение «своего», которое имеет смысл только, пока существует «чужое», ибо качество имеет смысл только, пока существует другое качество. В данном случае: расширение области своего суверенитета имеет смысл только до тех пор, пока существует другой суверенитет. В противном случае как понятие качественности, так и понятие суверенитета становится бессмысленным. Чем бы ни была мотивирована экспансия в традиционном геополитическом смысле — поиском жизненного пространства, ответом на агрессию, местью за предыдущие унижения, стремлением к созданию великой империи и т.д. — ее сутью всегда будет расширение своего за счет чужого. Это игра с нулевой суммой — победитель может быть только один; всегда должен быть победитель и побежденный. Потенциал универсализации, наоборот, бесконечен. Ей не может быть положено границ, пока не «универсализировано» все. Это справедливо как в отношении либеральной, так и в отношении социалистической глобализации, и это отличает их от традиционной геополитической экспансии."
"В 1945 г. жертвой коммунистической глобализации пали многие страны Восточной Европы, а также ряд стран Азии и даже Африки. В последние десятилетия набрала скорость либеральная глобализация. Ее военная машина оказалась задействованной на Балканах (Сербия) и на Ближнем и Среднем Востоке (Ирак, Афганистан, на очереди Пакистан, Иран и, может быть, ряд других стран). Ее революционная модель была задействована на Украине, в Молдавии и — с большим или меньшим успехом — в других постсоветских государствах. Она сталкивается с сопротивлением ряда стран, а иногда и с попятным движением — это определяется конкретными особенностями стран и ситуаций. Но логических границ ей не положено. С точки зрения логики империя не может включить в себя весь мир; с точки зрения логики глобализация не может (потенциально) не включать в себя весь мир. Логически миссия либерализма (так же, как и миссия социализма в прошлом) завершена, когда абстрагированию подверглось все. Такова логическая связь либерально-демократической идеологии с доктриной глобализации.
Повторю: глобализация не тождественна геополитической экспансии в консервативном смысле этого понятия. Геополитический расклад предполагает наличие нескольких качественно различных центров мира, которые могут бороться между собой, защищая или, наоборот, «экспандируя» свою качественность. Это многополярный образ мира. Глобалистский расклад предполагает один центр, или, точнее, отсутствие центра как такового. Формальные суверенитеты существуют, существуют национальные правительства, национальные границы, но, по сути дела, территориальность этих суверенитетов, а также и все связанные с территориями традиции, способы правления, образы мира не играют никакой роли. Центр мира везде и нигде."
"Историчность для консерваторов очень важна. Подходить к событию или явлению исторически — значит видеть в нем не только его сегодняшнее моментальное состояние, но и всю лежащую за ним историю. Применительно к странам, государствам и другим социально-историческим образованиям это значит осознавать и учитывать, что они существуют не только в нынешнем временнóм срезе, но и включают в себя всю череду прошедших поколений, их деяния, подвиги и поражения, от века существовавшие формы культуры. При всяких реформах, революциях, общественных трансформациях история народов, их прошлое, оказывается тем якорем, на котором они держатся и выстаивают вопреки самым жестоким ударам судьбы. Лучший способ уничтожить государство — это лишить его прошлого, отнять у него историческую память. Это вроде бы самоочевидное суждение обретает важность и вообще смысл именно в контексте консервативного мышления. С точки зрения либерализма, например, оно бессмысленно, ибо либерализм универсалистичен, история его мало интересует именно по причине ее конкретности."
"Ценность национальной территории как таковой и ее связь с нацией и ее историей либералам непонятна. Неоднократно высказывается мнение о том, что фактически Россия есть европейская ее часть плюс узкая полоска земли вдоль Транссибирской магистрали, то есть территория страны отождествляется с ее экономической функцией. Было принято и одно время действовало (1993–1994 гг.) решение о вахтовом методе освоения Севера, в результате чего пустели северные города и разрушалась существующая с советских времен инфраструктура. Это было крайне опасное решение. Неумение ценить землю как таковую ослабляет государственный суверенитет. Впоследствии эти резкие проявления либерального пренебрежения ролью территорий в государственной и национальной жизни сгладились, на место неумеренного оптимизма в отношении близких и дальних друзей пришли более реалистические оценки, стала восприниматься связь суверенитета с землей. Но решающего изменения здесь не произошло. В своем отношении к постсоветским государствам и к немногим, но острым территориальным проблемам Россия остается политкорректным государством, молчащим о своих хворях и обращающимся с неравными ей как с равными. Россия вступила на зыбкую почву политкорректности, не осознавая, что самое ее существование как государства (Российская империя, а потом Советский Союз) изначально и сущностно обусловлено консервативным отношением к земле и территории. Россия ведет себя так, как будто она уже не империя, а какая-нибудь Московская демократическая республика, привольно раскинувшаяся в пределах Среднерусской возвышенности."
Александр Бовдунов. Слово дня: ὕβρις (хюбрис) - негативная категория классической греческой культуры. Слово означает отсутсвие меры, гордыню, упоение силой, излишнюю самоуверенность.
В классическом реализме Ганса Моргентау, в значительной степени опиравшемся на “Историю Пелопонесской войны” Фукидида, категория ὕβρις” имеет особое значение. Принципиальное внимание на неё обращают те реалисты , которые предлагают вернуться к корням (то есть к грекам) в противовес неореалистам, у которых понятия “баланса сил”, “мощи” и “международной анархии” приобретают механические черты.
Именно ὕβρις” причина упадка и поражений Афин в этой интерпретации. Отсутствие добродетели самоограничения ведёт к упадку гегемонической державы. Лишь самоограничение, мера, делает возможной эффективное господство. В противном случае – катастрофа.
“Хюбрис греческой и шекспировской трагедии, отсутствие сдержанности у Александра, Наполеона и Гитлера являются примерами такой экстремальной и исключительной ситуации”, - отмечал Моргентау.
Успех и сила провоцируют ὕβρις”, заставляют лидеров государств, а значит, и сами государства переоценивать свою возможность управлять событиями, что как и в греческих трагедиях, приводит к катастрофе. Греки считали ὕβρις” главным свойством титанического начала, которое проявляясь в человеке приводит к перипетии – исчезновению удачи, за которым следует немесис – божественное наказание.
Не только баланс сил, но ещё и порядок, закон, "номос" поддерживают отношения между государствами в стабильном состоянии. Номос требует меры. Отсутствие меры и хюбрис ведут к аномии, которая не может быть преодолена иначе как через создание нового порядка. Греческая трагедия становится парадигмой для понимания международных отношений.
В нашей истории “хюбрис” единственной сверхдержавы США, нарушение писаных и неписаных норм международного права (номос) фактически упразднило его, отсутствие меры в притязаниях на контроль над всё большими территориями и в навязыванию своих цивилизационных установок вызвало ответную реакцию Россию, а в будущем – возможно Китая. Украинский конфликт – следствие упадка необузданной мощи США, вызванного самой этой мощью. Но трагическое измерение открыто для перспективы очищения, если новая сила будет опираться на сакральный закон, нести с собой порядок и справедливость. Как в “Антигоне” Софокла новый порядок рождается в трагедии, когда попытка поддержать якобы “законность” является титаническим и тираническим ὕβρις .
Однако, рассуждения в этом направлении можно продолжить. Титаническое начало характеризуется не только чрезмерностью, но и ущербностью, не доведением до конца, отказом от окончательных границ. Главное, самим не быть титанами в мысли и действии. Неуверенность в границах, нечеткость в образе – характерная черта этих могуществ. Порядок требует четкости, понимания, ясности целей и ясности зрения, буквально - "теории".
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-01-28 12:14 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Искусство (https://www.livejournal.com/category/iskusstvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2023-01-28 03:33 am (UTC)"Вавилон вбирает окружающее пространство"
Он не может вбирать — он иллюзия, захватившая ваш разум.