Православие, католицизм, протестантизм
May. 18th, 2023 09:18 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Одно из главных отличий византийской православной практики от, скажем, католической заключается в недопущении излишнего фантазёрства в каком-либо сопереживании мученичества. Поясню. Когда человек, желая активно сопереживать какому-либо мученику/мучению, начинает, что называется, себя накручивать, усиленно воображая эти муки, или, например, желая удержать себя на правильном пути, так же усиленно воображает, как его в аду посадят на сковородку – он, как правило, приходит к чему? Правильно, к истерике. Значительная часть католических руководств именно и нацелена на такое сопереживание до крайности, в результате чего люди взвинчиваются до последней степени, до такого представления мук, что у них реально вскрываются раны (вот откуда все эти стигматы!) И такое взвинчивание категорически запрещено в трудах православных святых. Ни в коем случае не накручивать себя! – такая линия чётко проводится во всевозможных и византийских, и русских руководствах по духовному самосовершенствованию – и в этом оказываются едины, например, Нил Сорский (XVI в.) и Игнатий Брянчанинов (XIX в.).
И вот за воздержание от этих «психических атак» даже трудно сказать, какую хвалу надо вознести Православной Церкви. Ибо такие психозы на нашего человека подействовали бы просто убийственно. Другое дело, что есть ряд народов, которые в таких «воображениях» живут как рыба в воде. Тут нужно бы упомянуть, например, итальянцев и испанцев. И ирландцев. А вот ряд других народов чувствовал себя в таких условиях «не очень». И они… правильно, часто переходили в протестантизм!" Лев Игошев.
Originally posted by![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
az118 at Проблема Предопредения - корень англосаксонского гегемонизма
И вот за воздержание от этих «психических атак» даже трудно сказать, какую хвалу надо вознести Православной Церкви. Ибо такие психозы на нашего человека подействовали бы просто убийственно. Другое дело, что есть ряд народов, которые в таких «воображениях» живут как рыба в воде. Тут нужно бы упомянуть, например, итальянцев и испанцев. И ирландцев. А вот ряд других народов чувствовал себя в таких условиях «не очень». И они… правильно, часто переходили в протестантизм!" Лев Игошев.
Originally posted by
az118 at Проблема Предопредения - корень англосаксонского гегемонизма Предопределение (Вики).
"Идея предопределения тесно связана с доктриной спасения, то есть с вопросом о том, каким образом человек участвует в своём спасении — с помощью своей воли или только принимая Божественную благодать.
Идея абсолютного предопределения впервые появляется у блаженного Августина как реакция против пелагианства, дававшего человеческой свободе такое широкое значение, при котором не оставалось места не только действию, но и предвидению со стороны Бога. Сам Августин сопровождал своё учение о предопределении различными смягчительными оговорками. Основным текстом Августина о предопределении считается «О предопределении святых».
Блаженный Августин полагал, что первородный грех в корне извратил духовные силы человека, что зло неодолимо для него без помощи Божией. Августин пришёл к убеждению, что в деле спасения свободная воля человека не играет существенной или даже вообще какой-либо роли. Свободной воли у человека после грехопадения в строгом смысле вообще не существует. Спасение же совершается исключительно всемогущим действием божественной благодати. Августин опровергал главный тезис полупелагианцев, что человек обретает веру в сотрудничестве с Богом. Такое понимание веры для Августина означало то, что человек присваивает себе то, что принадлежит Богу. Тот, кто хочет выступать «соработником Бога», принижает благодать Божью, желая заслужить её. Вера есть дар Божий. А если человек не способен сам уверовать, то Бог Сам должен избрать, кому дать веру и кого спасти. А значит, избрание не обусловлено ничем, что Бог мог предвидеть в человеке, ничем, кроме воли Божией. С точки зрения Августина избрание состоит не в том, что Бог предвидел, кто откликнется на евангельский призыв, и тех предопределил ко спасению, а в том, что Бог предопределил неспособных уверовать грешников к тому, чтобы дать им веру и тем самым спасти их.
Пелагианская ересь названа по имени своего основателя монаха Пелагия родом из Бретани. Возникла в конце IV века. Пелагий написал ряд сочинений, где утверждал, что неодолимого греха не существует. Пелагианцы проповедовали свободу воли и выбора, по мнению ортодоксальной церкви, преуменьшая тем самым роль Божественной благодати. Отрицали божественное предопределение. Считали, что первородный грех не может иметь принципиального значения для человеческого рода, ибо является личным делом самого Адама, поэтому грехопадение не до конца извратило положительные качества человека и, таким образом, природа человека не является изначально грешной. Пелагианство вызвало в V веке большие споры в Церкви на Западе.
В 20-е годы V в. в Южной Галлии, в Марселе появилось так называемое Полупелагианство — учение о благодати и свободе, примыкающее скорее не к Пелагию, а к учителям церкви до Августина, и приближающееся к православному. Полупелагианство особенно распространялось среди монахов, для которых вопрос стяжания благодати при помощи личной аскезы стоял более чем актуально. Представителями этого учения были преподобные Викентий Леринский и Иоанн Кассиан, который учил, что Божественное предопределение одних к спасению, других к погибели основывается не на безусловной воле Божией, а на Божественном предведении, примут люди благодать или нет, то есть Бог избирает людей ко спасению на основании предузнанной веры. Тем самым Иоанн Кассиан предпринял попытку занять позицию между Августином и Пелагием.
Полупелагианцы утверждали, что для первоначального акта веры благодать не нужна. Первородный грех ухудшил изначальную природу человека, но не настолько, чтобы он не мог желать и не мог быть способным после падения делать добро. В то же время полупелагианцы не допускали, чтобы человек мог спастись без благодати. Благодать сообщается человеку только в том случае, когда он прилагает максимальные усилия для того, чтобы стать достойным её. Такое учение придавало монашеству особый статус, особенно в аспекте его аскетической практики. По сути, это учение представляет собой православное учение о синергии, 13-е собеседование преп. Кассиана считается классическим его выражением.
Основную идею Реформации о бессилии человечества и всемогуществе Бога абсолютизировал Жан Кальвин. Учение Кальвина о предопределении является одним из аспектов его доктрины спасения, которую он считал развитием августинианских взглядов. Кальвин излагает свою доктрину предопределения в третьей книге «Наставлений в христианской вере» издания 1559 г. как один из аспектов доктрины искупления через Христа. Предопределение, по Кальвину, должно рассматриваться в правильном контексте. Оно является не «продуктом человеческих размышлений, а тайной Божественного откровения» ("Наставлений в христианской вере"I.ii.2; III.xxi.1-2).
Кальвин исходил из понятия об избранничестве человека Богом (ср. Еф. 1:4). Вера, деятельное стремление к святости полностью обусловлены не свободой человеческого выбора, но непостижимым и милосердным Божественным избранием. «Природа избрания состоит в том, что чистая благость Бога сделала досягаемым для нас спасение» («Женевский катехизис»). А поскольку Бог вечен, то вечно и это избрание. Поэтому, одни люди предопределены к вечному блаженству, другие — к вечному проклятию. Утверждая абсолютную власть Бога, Кальвин подчёркивает активное участие Бога в творении будущего состояния человека. Предопределение поэтому является «вечным повелением Божиим, которым Он определяет то, что Он желает для каждого отдельного человека. Он не создаёт всем равных условий, но готовит вечную жизнь одним и вечное проклятие другим». Человек, существо греховное и непослушное, не отвергнут Богом, но должен уповать на вечное спасение, которое не может быть основано на достоинствах человека. Человек ничего не может сделать для своего спасения. Однако, несмотря на существование предопределения к погибели, человек не может знать, кто избран погибнуть.
Феноменологически можно увидеть только спасающихся — тех, кто уверовал во Христа, — поскольку время спасения каждой личности индивидуально. Кроме того, нет чёткого критерия принятия Христа, поэтому уверенность в спасении проистекает из индивидуальной веры в свою избранность. С одной стороны, здесь нивелируется свобода воли, с другой стороны человек (в случае приятия Христа) получает уверенность в своём спасении, а заодно и ослабление чувства ответственности за каждый конкретный поступок. Единственное дело, которое может и должен человек делать (после принятия Христа) — проповедовать Христа, нести благую весть, с помощью чего происходит выявление других избранных, составляющих Божий народ. Реформатская доктрина об избранности и предопределении была ведущей силой экспансии Реформатской Церкви в семнадцатом веке. Доктрина предопределения по Кальвину давала ответы также на вопросы социального порядка. Например, проблема несправедливости в распределении материальных и духовных даров среди людей решалась сведением к Божественному предопределению, которое основано на суверенной и неподвластной человеческому пониманию воле Бога.
Позже в протестантской среде учение Кальвина оспаривалось и критиковалось, однако основной круг проблем и понятий сохранил свою актуальность до сего дня (К. Барт, Р. Нибур). Позже учение Кальвина развивали такие теологи как Пётр Мартир Вермильи и Теодор Беза, которые акцентировали тему «избранничества».
Реформатское социальное мировоззрение в этот период было основано на кальвинистской концепции богоизбранности и «завета благодати». Реформатские общины рассматривали себя как новый Израиль, новый народ Божий, который находится в особых отношениях с Богом — отношениях Завета. Понятие завета как договора человека с Богом с последующим разделением ответственности (верность человека Богу и верность Бога Своим обетованиям) даёт широкие основания для дальнейших социально-политических преобразований в протестантском обществе (напр., понятие общественного договора Гоббса и т.д.)."
Принцип католицизма - спасение = вера + дела, где спасение каждого предопределено до начала мира, но никому не известно, хотя и выражено в вере в Спасителя, которая подтверждается благими делами.
Принцип кальвинизма - вера = спасение + дела, где спасение каждого предопределено до начала мира и выражено в вере как внутренней верности избранной твари договору с Господином и подтверждается успехами в мирских делах как проявление верности Господина договору с тварью (новое иудейство - модерн и постмодерн).
Принцип православия - спасение = сотрудничество Отца, дающего Сыновью благодать детям, и детей, в умном делании стремящихся быть подобием Отца и Сына (обожение).
Александр Бовдунов. Прошёл интенсивный и представительный семинар в «Институте Царьграда», посвящённый феномену либерализма. Семинар вышел очень плотным и насыщенным. В качестве рефлексии родился вот этот текст.
Ключевое в либерализме, как было указано в докладе Н. Мелентьевой — это концепт индивидуума как антропологической версии «haecceitas» схоласта 14 века Дунса Скотта — «этовости» - единичного существования не сводимого к сущности — единичности не сводимой к чему-то более высшему и общему. В основе либерализма — философский номинализм последователей Дунса Скотта — Оккама, логично приводящий к мысли, что индивидуум как не имеющий сущностного наполнения концепт, призванный отразить единичность и уникальность человеческого присутствия в мире, может быть кем угодно, так как у него нет образа, к которому ему надо было бы стремится, по которому переделывать себя и куда себя надо встраиваться. И как справедливо заметил Никита Сюндюков, современная либеральная идея, что индивидуум может быть «кем-угодно», включая быть гендерфлюидом или нечеловеком, уже может быть найден у итальянского гуманиста 15 века Пикка делла Мирандола, утверждавшего, что у человека «ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности» в мире, человек одинаково может стать хоть растением или зверем, хоть «ангелом и сыном Бога».
И в целом, критика либерализма строится именно на критике индивидуализма, на стремлении преодолеть или ниспровергнуть «haecceitas» в пользу какой-то иной коллективной идентичности или идеи. И в самом либерализме возникает инстанция, пытающаяся усмирить эту флуидную, не имеющую общего инстанцию — гобсовский Левиафан.
В этой перспективе несколько аномальным кажется та критика либерализма и Просвещения в целом, которая предпринимается внутри бёркианской, англосаксонской консервативной традиции. Потому что она строится именно на защите «этовости» от абстрактных сущностных обобщений:
Приведём три примера:
1. Сам Эдмунд Бёрк (изначально виг, то есть «либерал», а не консерватор в английском политикуме), критикуя Французскую революцию, критикует в первую очередь попытки навязать людям интеллектуальную униформизирующую абстрацию. В частности, критикуя права человека, он заявляет, что англичане в отличие от революционных французов, утверждают «свои права не на абстрактных принципах "как права людей", а как права англичан и как наследие, полученное от их предков".
2. Американский консерватор второй половины XX века Рассел Кёрк критикует неооконсерваторов за защиту «капитализма», но не потому что он за «социализм», а потому что «капитализм» - упрощающий и униформизирующий абстрактный концепт, ликвидирующий своим внедрением действительную сложность данной нам в её уникальности социальной системы:
«На самом деле наше общество вовсе не является "капиталистической системой", а представляет собой сложное культурное и социальное устройство, включающее в себя религию, мораль, предписывающие политические институты, литературную культуру, конкурентную экономику, частную собственность и многое другое. Это не система, созданная для обеспечения и продвижения интересов крупных обладателей несправедливо нажитого капитала».
3. Наконец современный британский консерватор, «постлиберал» Филипп Блонд критикует либерализм, отказывая ему в монополии «на такие вещи как свобода, равенство, толерантность, права личности, верховенство закона, ограничения государственной и рыночной власти, справедливый суд» «В разных формах всё это присутствуют в античности, классическом и средневековом периодах, а также в эпоху Возрождения. Общинные представления о благе поддерживают все эти вещи лучше, чем либеральная автономия», пишет Блонд, - Отчасти это объясняется тем, что отсутствие у либерализма конкретного воплощения и его опора на воображаемое сообщество агрегированных или подчиненных воль обрекает его как на представление интересов уже доминирующего класса (в отсутствие блага будет править сила), так и на стирание того, что уже существует, во имя чего-то совершенно вымышленного».
Однако, как не трудно заметить, эта защита «конкретного» перед лицом «абстрактного», данного, фактичного перед "вымышленным" опирается на очень важную категорию - а именно историю и традицию - как опыт поколений. «Конкретное» защищено от «абстрактного», потому что за конкретным стоит история, предки, нация, понятая как «исторический континуитет», говоря языком Эдмунда Бёрка не как «идея только локальной протяженности и отдельной сиюминутной агрегации», но «идея непрерывности, которая простирается во время». Здесь очень кстати другая известнейшая цитата Бёрка о том, что общество, это «партнерство не только между ныне живущими, но и между теми, кто живет, теми, кто умер, и теми, кому предстоит родиться».
Отсюда и защита Бёрком «предрассудка» как практического капитала поколений, превышающего слабый разум отдельного человека. И его предпочтение «социальной свободы» «свободе индивидуальной»
В бёркианском консерватизме происходит очень любопытный процесс - «спасение феноменов» (если использовать метафору из аристотелевской науки), спасение конкретно данного, «живой жизни» - через их встраивание в цепь исторического контитуитета, традиции понятой как динамичная, развивающаяся система родовой непрерывности. На деле — это возвращение «haecceitas к сущности, но не столько в вертикальном плане, как это осуществляется, например, в Де Мёстровском континентальном консерватизме, не свободном и от навязывания в качестве «сущности» застылых реакционных форм, а скорее в плане горизонтальном, эта сущность находится прежде всего в динамичной истории. Спасение феноменов происходит как от их обессмысливания (если бы они были предоставлены лишь сами себе), так и от попыток навязать им ложную, насилующую их внешнюю «сущность», контрабандой пронести в мир феноменов интеллектуальную абстракцию.
Такое решение проблемы связи единичного и сущего (как данного опять же только в конкретной исторической традиции, но не как некая не разбирающая феноменальных различий универсальность), если быть ему до конца верным не может не привести к многополярному мышлению, что мы и видим, например, у Рассела Кёрка:
«Навязывание американской конституции всему миру не сделает весь мир счастливым; напротив, наша конституция будет работать в немногих странах и быстро сделает многих людей несчастными. Государства, как и люди, должны найти свои собственные пути к порядку, справедливости и свободе; и обычно эти пути древние и извилистые, а указателями являются авторитет, традиция, предписание».
С другой стороны сама озабоченность англо-американских консерваторов спасением феноменов от абстрактной, навязываемой, чисто внешней сущности, возможно, просвечивает и истоки импульса, который привёл к зарождению номинализма (также во многом на Британских островах). Исток -это неудовлетворенность прескриптивной католической схоластикой, бесконечно плодящей «сущности» как что-то внешнее по отношению к феноменам. Бёркианство — это попытка разрешить ту же проблему, но в других исторических декорациях и иначе, с учётом негативного номиналистского либерального опыта.
kryloyashher: Свобода в западной индивидуалистической парадигме означает своеволие обособленного "Я". Здесь принципиальное значение имеет именно обособленность, самодостаточность и потому свобода (отсутствие ограничений) в выборе направления действий. А если быть точнее — то действий, направленных на благополучие данного носителя воли. (Он же полагается априорно самодостаточным.) И в этой парадигме это логично.
Но великая философия существует в другой парадигме, той, в которой первично и необходимо всеобъемлющее Целое, а действующий имярек ("Я") выступает в том Целом частью. Неважно большая или маленькая она для других частей, перед Целым это заведомо часть. И коли так, то главным для такой части выступает не право выбора пути своего обособления, а знание пути наибольшего соответствия своей роли в Целом, пути углубления единства. Т.е. понимания своей при-частности и должному ей соответствию.
Когда же главенствующая парадигма сменилась, и восторжествовало современное христианство, то с ним восторжествовал догмат об обособленности каждого человека, его непреодолимой обособленности от Бога (который уже не "целое", а "главное"). Это закономерно привело к отказу от концепции "бога" и потребовало концепции "свободы" — самобожия.
Я не рассматриваю случаи, когда возникает спор концепций "целого" и возникает "свобода" утверждения своей концепции против конкурирующей. Это примеры обособленности, и в частности в отношении их и было сказано "и позна́ете истину, и истина сделает вас свободными." (Ин: 8.32) Истина единства с Целым.
В качестве примеров уместно вспомнить, что в др.греческой трагедии главная тема — тема рока, Т.е. тема непознанной предопределённости. А главная задача — познать, понять свою роль и своё место в Целом. Или, например, советское искусство — главная тема — долг, служение. Т.е. нахождение правильного понимания своей роли в советском целом.
Но время прошло и понимание "Целого" утеряно. Поэтому современному человеку искания древних греков непонятны, равно как и искания советских людей. С того же и всякие современные поделки про "советское" оказываются разной степени развесистости, но клюквой.
Рим замкнул своё "целое" на себе — Риме. И выстроил иерархию "целых" внутри себя — например, легион, как целое для солдата. Получился железный кулак. Поэтому растопыренную ладонь философствующих о единстве с Миром, они и разбили.
Но этим они открыли дорогу в нисходящую спираль сжатия собственно Человека. Парадокс: завоевывая и расширяясь как империя, они дробились и сжимались как индивидуумы. И мы по сию пору идём этим путём. Советский период был попыткой выскочить из воронки, но увы...
az118: И в Афинах и в Риме в начале была монархия — власть царей.
только это были маленькие царства, которые в 8-6 вв стали полисными демократиями.
но в плодоносных долинах великих рек изначально с 33 века до н.э. и до 20 века были крупные царства и империи, в т.ч. в Китае
в Китае ван и император почти всегда был активной сакральной политической фигурой над чиновниками, и только когда династия находилась в сильном упадке в конце, становился марионеткой евнухов и группировок придворных.
Шихуан Ди, Лю Бан, У Ди, Лю Бей, Ли Шинмин, Нурхаци, Канси, Хунли — только малая часть значительных императоров, расширявших и укреплявших империю.
конфуцианство дало этику благородного мужа:
— государь служит небу как сын отцу и заботится о подданных,
— муж служит государю и заботиться о семье,
— жена служит мужу и заботиться о детях,
— дети служат родителям и почитают их.
в Японии с 4 по 9 вв был действующий император, в конце 9 века реальная власть перешла к высшим придворным и началась раздробленность, пока сегуны в конце 16 века не воссоединили страну, установив свою единоличную власть, и не изолировали Японию от внешних влияний.
М.О. Меньшиков. «Девятнадцатый век окончательно утвердил наш духовный плен у Европы; народно-культурное творчество у нас окончательно сменилось подражанием, и в самом таинственном истоке жизни мы, “русые”, уже порабощены “белокурым”. Вы скажете, что хорошее подражание лучше плохого творчества, что в подражании – наше спасение и что стоит нам, например, остановиться в подражании вооружению соседей, как мы будем немедленно разгромлены. Я на это замечу, что подражание всегда отстаёт от творчества и подражатель всегда жертва своему образцу. Были могучие, хотя и неясные причины, почему народ русский не выдержал умственных влияний Запада; может быть, не хватило энергии выработать свою столь же определённую и роскошную культуру. Но, раз подчинившись, народ русский подвергается опасности дальнейших, постепенных, всё более тяжких подчинений.
Из подражания Западу мы приняли чужой критерий жизни, для нашей народности непосильный. Мы хотим жить теперь не иначе, как с западною роскошью, забывая, что ни расовая энергия, ни природа наша не те, что там. Вынесши из доисторических времён страшную упругость духа, furor teutonicus, свежесть тела и сердца, германцы укрепили себя долговременною историческою дисциплиной, обогатили невероятно изобретениями, мореплаванием, промышленностью, грабежом колоний, – они легко могут позволить себе великолепие их городов, с дворцами, театрами, храмами, роскошь полей и парков, обилие фабрик, железных дорог и флотов. Они вдесятеро богаче нас и вполне естественно, без напряжений, устроили себе богатую обстановку жизни. Нам же – народу континентальному, расплывшемуся по стране суровой и далеко не одолевшему всех природных препятствий, – народу земледельческому, не торговому, свойственна сравнительная бедность и культура менее пышная, менее искусственная, более близкая к природе. Для нас естественнее было бы натуральное хозяйство, нежели денежное, промыслы кустарные, нежели фабричные, вообще – земледельческий, деревенский уклад, нежели капиталистический. Но Запад поразил воображение наших верхних классов и заставил перестроить всю нашу народную жизнь с величайшими жертвами и большою опасностью для неё. Подобно Индии, сделавшейся из когда-то богатой и ещё недавно зажиточной страны совсем нищей, – Россия стала данницей Европы во множестве самых изнурительных отношений. Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению, и всё это для того только, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою капиталистов идти нога в ногу с Европой.
Девятнадцатый век следует считать столетием постепенного и в конце тревожно-быстрого упадка народного благосостояния в России. Из России текут реки золота на покупку западных фабрикантов, на содержание более чем сотни тысяч русских, живущих за границей, на погашение долгов и процентов по займам и пр., и неисчислимое количество усилий тратится на то, чтобы наперекор стихиям поддерживать в бедной стране богатое культурное обличье. Если не произойдёт какой-нибудь смены энергий, если тягостный процесс подражания Европе разовьётся дальше, то Россия рискует быть разорённой без выстрела (подч. мной. – А.Ф.); “оскудение”, захватив раньше всего прикосновенный к Европе класс, доходит до глубин народных, и стране в таком положении придётся или иметь мужество отказаться от соблазна, или обречь себя на вечный плен…».
Константин Леонтьев. «Все эти нации, все эти государства, все эти общества сделали за эти 30 лет огромные шаги на пути эгалитарного либерализма, демократизации, равноправности, на пути внутреннего смешения классов, властей, провинций, обычаев, законов и т. д. И в то же время они все много "преуспели" на пути большего сходства с другими государствами и другими обществами. Все общества Запада за эти 30 лет больше стали похожи друг на друга, чем были прежде.
Местами более против прежнего крупная, а местами более против прежнего чистая группировка государственности по племенам и нациям есть поэтому не что иное, как поразительная по силе и ясности своей подготовка к переходу в государство космополитическое, сперва всеевропейское, а потом, быть может, и всемирное!
Это ужасно! Но еще ужаснее, по-моему, то, что у нас в России до сих пор никто этого не видит и не хочет понять...»
"Идея предопределения тесно связана с доктриной спасения, то есть с вопросом о том, каким образом человек участвует в своём спасении — с помощью своей воли или только принимая Божественную благодать.
Идея абсолютного предопределения впервые появляется у блаженного Августина как реакция против пелагианства, дававшего человеческой свободе такое широкое значение, при котором не оставалось места не только действию, но и предвидению со стороны Бога. Сам Августин сопровождал своё учение о предопределении различными смягчительными оговорками. Основным текстом Августина о предопределении считается «О предопределении святых».
Блаженный Августин полагал, что первородный грех в корне извратил духовные силы человека, что зло неодолимо для него без помощи Божией. Августин пришёл к убеждению, что в деле спасения свободная воля человека не играет существенной или даже вообще какой-либо роли. Свободной воли у человека после грехопадения в строгом смысле вообще не существует. Спасение же совершается исключительно всемогущим действием божественной благодати. Августин опровергал главный тезис полупелагианцев, что человек обретает веру в сотрудничестве с Богом. Такое понимание веры для Августина означало то, что человек присваивает себе то, что принадлежит Богу. Тот, кто хочет выступать «соработником Бога», принижает благодать Божью, желая заслужить её. Вера есть дар Божий. А если человек не способен сам уверовать, то Бог Сам должен избрать, кому дать веру и кого спасти. А значит, избрание не обусловлено ничем, что Бог мог предвидеть в человеке, ничем, кроме воли Божией. С точки зрения Августина избрание состоит не в том, что Бог предвидел, кто откликнется на евангельский призыв, и тех предопределил ко спасению, а в том, что Бог предопределил неспособных уверовать грешников к тому, чтобы дать им веру и тем самым спасти их.
Пелагианская ересь названа по имени своего основателя монаха Пелагия родом из Бретани. Возникла в конце IV века. Пелагий написал ряд сочинений, где утверждал, что неодолимого греха не существует. Пелагианцы проповедовали свободу воли и выбора, по мнению ортодоксальной церкви, преуменьшая тем самым роль Божественной благодати. Отрицали божественное предопределение. Считали, что первородный грех не может иметь принципиального значения для человеческого рода, ибо является личным делом самого Адама, поэтому грехопадение не до конца извратило положительные качества человека и, таким образом, природа человека не является изначально грешной. Пелагианство вызвало в V веке большие споры в Церкви на Западе.
В 20-е годы V в. в Южной Галлии, в Марселе появилось так называемое Полупелагианство — учение о благодати и свободе, примыкающее скорее не к Пелагию, а к учителям церкви до Августина, и приближающееся к православному. Полупелагианство особенно распространялось среди монахов, для которых вопрос стяжания благодати при помощи личной аскезы стоял более чем актуально. Представителями этого учения были преподобные Викентий Леринский и Иоанн Кассиан, который учил, что Божественное предопределение одних к спасению, других к погибели основывается не на безусловной воле Божией, а на Божественном предведении, примут люди благодать или нет, то есть Бог избирает людей ко спасению на основании предузнанной веры. Тем самым Иоанн Кассиан предпринял попытку занять позицию между Августином и Пелагием.
Полупелагианцы утверждали, что для первоначального акта веры благодать не нужна. Первородный грех ухудшил изначальную природу человека, но не настолько, чтобы он не мог желать и не мог быть способным после падения делать добро. В то же время полупелагианцы не допускали, чтобы человек мог спастись без благодати. Благодать сообщается человеку только в том случае, когда он прилагает максимальные усилия для того, чтобы стать достойным её. Такое учение придавало монашеству особый статус, особенно в аспекте его аскетической практики. По сути, это учение представляет собой православное учение о синергии, 13-е собеседование преп. Кассиана считается классическим его выражением.
Основную идею Реформации о бессилии человечества и всемогуществе Бога абсолютизировал Жан Кальвин. Учение Кальвина о предопределении является одним из аспектов его доктрины спасения, которую он считал развитием августинианских взглядов. Кальвин излагает свою доктрину предопределения в третьей книге «Наставлений в христианской вере» издания 1559 г. как один из аспектов доктрины искупления через Христа. Предопределение, по Кальвину, должно рассматриваться в правильном контексте. Оно является не «продуктом человеческих размышлений, а тайной Божественного откровения» ("Наставлений в христианской вере"I.ii.2; III.xxi.1-2).
Кальвин исходил из понятия об избранничестве человека Богом (ср. Еф. 1:4). Вера, деятельное стремление к святости полностью обусловлены не свободой человеческого выбора, но непостижимым и милосердным Божественным избранием. «Природа избрания состоит в том, что чистая благость Бога сделала досягаемым для нас спасение» («Женевский катехизис»). А поскольку Бог вечен, то вечно и это избрание. Поэтому, одни люди предопределены к вечному блаженству, другие — к вечному проклятию. Утверждая абсолютную власть Бога, Кальвин подчёркивает активное участие Бога в творении будущего состояния человека. Предопределение поэтому является «вечным повелением Божиим, которым Он определяет то, что Он желает для каждого отдельного человека. Он не создаёт всем равных условий, но готовит вечную жизнь одним и вечное проклятие другим». Человек, существо греховное и непослушное, не отвергнут Богом, но должен уповать на вечное спасение, которое не может быть основано на достоинствах человека. Человек ничего не может сделать для своего спасения. Однако, несмотря на существование предопределения к погибели, человек не может знать, кто избран погибнуть.
Феноменологически можно увидеть только спасающихся — тех, кто уверовал во Христа, — поскольку время спасения каждой личности индивидуально. Кроме того, нет чёткого критерия принятия Христа, поэтому уверенность в спасении проистекает из индивидуальной веры в свою избранность. С одной стороны, здесь нивелируется свобода воли, с другой стороны человек (в случае приятия Христа) получает уверенность в своём спасении, а заодно и ослабление чувства ответственности за каждый конкретный поступок. Единственное дело, которое может и должен человек делать (после принятия Христа) — проповедовать Христа, нести благую весть, с помощью чего происходит выявление других избранных, составляющих Божий народ. Реформатская доктрина об избранности и предопределении была ведущей силой экспансии Реформатской Церкви в семнадцатом веке. Доктрина предопределения по Кальвину давала ответы также на вопросы социального порядка. Например, проблема несправедливости в распределении материальных и духовных даров среди людей решалась сведением к Божественному предопределению, которое основано на суверенной и неподвластной человеческому пониманию воле Бога.
Позже в протестантской среде учение Кальвина оспаривалось и критиковалось, однако основной круг проблем и понятий сохранил свою актуальность до сего дня (К. Барт, Р. Нибур). Позже учение Кальвина развивали такие теологи как Пётр Мартир Вермильи и Теодор Беза, которые акцентировали тему «избранничества».
Реформатское социальное мировоззрение в этот период было основано на кальвинистской концепции богоизбранности и «завета благодати». Реформатские общины рассматривали себя как новый Израиль, новый народ Божий, который находится в особых отношениях с Богом — отношениях Завета. Понятие завета как договора человека с Богом с последующим разделением ответственности (верность человека Богу и верность Бога Своим обетованиям) даёт широкие основания для дальнейших социально-политических преобразований в протестантском обществе (напр., понятие общественного договора Гоббса и т.д.)."
Принцип католицизма - спасение = вера + дела, где спасение каждого предопределено до начала мира, но никому не известно, хотя и выражено в вере в Спасителя, которая подтверждается благими делами.
Принцип кальвинизма - вера = спасение + дела, где спасение каждого предопределено до начала мира и выражено в вере как внутренней верности избранной твари договору с Господином и подтверждается успехами в мирских делах как проявление верности Господина договору с тварью (новое иудейство - модерн и постмодерн).
Принцип православия - спасение = сотрудничество Отца, дающего Сыновью благодать детям, и детей, в умном делании стремящихся быть подобием Отца и Сына (обожение).
Александр Бовдунов. Прошёл интенсивный и представительный семинар в «Институте Царьграда», посвящённый феномену либерализма. Семинар вышел очень плотным и насыщенным. В качестве рефлексии родился вот этот текст.
Ключевое в либерализме, как было указано в докладе Н. Мелентьевой — это концепт индивидуума как антропологической версии «haecceitas» схоласта 14 века Дунса Скотта — «этовости» - единичного существования не сводимого к сущности — единичности не сводимой к чему-то более высшему и общему. В основе либерализма — философский номинализм последователей Дунса Скотта — Оккама, логично приводящий к мысли, что индивидуум как не имеющий сущностного наполнения концепт, призванный отразить единичность и уникальность человеческого присутствия в мире, может быть кем угодно, так как у него нет образа, к которому ему надо было бы стремится, по которому переделывать себя и куда себя надо встраиваться. И как справедливо заметил Никита Сюндюков, современная либеральная идея, что индивидуум может быть «кем-угодно», включая быть гендерфлюидом или нечеловеком, уже может быть найден у итальянского гуманиста 15 века Пикка делла Мирандола, утверждавшего, что у человека «ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности» в мире, человек одинаково может стать хоть растением или зверем, хоть «ангелом и сыном Бога».
И в целом, критика либерализма строится именно на критике индивидуализма, на стремлении преодолеть или ниспровергнуть «haecceitas» в пользу какой-то иной коллективной идентичности или идеи. И в самом либерализме возникает инстанция, пытающаяся усмирить эту флуидную, не имеющую общего инстанцию — гобсовский Левиафан.
В этой перспективе несколько аномальным кажется та критика либерализма и Просвещения в целом, которая предпринимается внутри бёркианской, англосаксонской консервативной традиции. Потому что она строится именно на защите «этовости» от абстрактных сущностных обобщений:
Приведём три примера:
1. Сам Эдмунд Бёрк (изначально виг, то есть «либерал», а не консерватор в английском политикуме), критикуя Французскую революцию, критикует в первую очередь попытки навязать людям интеллектуальную униформизирующую абстрацию. В частности, критикуя права человека, он заявляет, что англичане в отличие от революционных французов, утверждают «свои права не на абстрактных принципах "как права людей", а как права англичан и как наследие, полученное от их предков".
2. Американский консерватор второй половины XX века Рассел Кёрк критикует неооконсерваторов за защиту «капитализма», но не потому что он за «социализм», а потому что «капитализм» - упрощающий и униформизирующий абстрактный концепт, ликвидирующий своим внедрением действительную сложность данной нам в её уникальности социальной системы:
«На самом деле наше общество вовсе не является "капиталистической системой", а представляет собой сложное культурное и социальное устройство, включающее в себя религию, мораль, предписывающие политические институты, литературную культуру, конкурентную экономику, частную собственность и многое другое. Это не система, созданная для обеспечения и продвижения интересов крупных обладателей несправедливо нажитого капитала».
3. Наконец современный британский консерватор, «постлиберал» Филипп Блонд критикует либерализм, отказывая ему в монополии «на такие вещи как свобода, равенство, толерантность, права личности, верховенство закона, ограничения государственной и рыночной власти, справедливый суд» «В разных формах всё это присутствуют в античности, классическом и средневековом периодах, а также в эпоху Возрождения. Общинные представления о благе поддерживают все эти вещи лучше, чем либеральная автономия», пишет Блонд, - Отчасти это объясняется тем, что отсутствие у либерализма конкретного воплощения и его опора на воображаемое сообщество агрегированных или подчиненных воль обрекает его как на представление интересов уже доминирующего класса (в отсутствие блага будет править сила), так и на стирание того, что уже существует, во имя чего-то совершенно вымышленного».
Однако, как не трудно заметить, эта защита «конкретного» перед лицом «абстрактного», данного, фактичного перед "вымышленным" опирается на очень важную категорию - а именно историю и традицию - как опыт поколений. «Конкретное» защищено от «абстрактного», потому что за конкретным стоит история, предки, нация, понятая как «исторический континуитет», говоря языком Эдмунда Бёрка не как «идея только локальной протяженности и отдельной сиюминутной агрегации», но «идея непрерывности, которая простирается во время». Здесь очень кстати другая известнейшая цитата Бёрка о том, что общество, это «партнерство не только между ныне живущими, но и между теми, кто живет, теми, кто умер, и теми, кому предстоит родиться».
Отсюда и защита Бёрком «предрассудка» как практического капитала поколений, превышающего слабый разум отдельного человека. И его предпочтение «социальной свободы» «свободе индивидуальной»
В бёркианском консерватизме происходит очень любопытный процесс - «спасение феноменов» (если использовать метафору из аристотелевской науки), спасение конкретно данного, «живой жизни» - через их встраивание в цепь исторического контитуитета, традиции понятой как динамичная, развивающаяся система родовой непрерывности. На деле — это возвращение «haecceitas к сущности, но не столько в вертикальном плане, как это осуществляется, например, в Де Мёстровском континентальном консерватизме, не свободном и от навязывания в качестве «сущности» застылых реакционных форм, а скорее в плане горизонтальном, эта сущность находится прежде всего в динамичной истории. Спасение феноменов происходит как от их обессмысливания (если бы они были предоставлены лишь сами себе), так и от попыток навязать им ложную, насилующую их внешнюю «сущность», контрабандой пронести в мир феноменов интеллектуальную абстракцию.
Такое решение проблемы связи единичного и сущего (как данного опять же только в конкретной исторической традиции, но не как некая не разбирающая феноменальных различий универсальность), если быть ему до конца верным не может не привести к многополярному мышлению, что мы и видим, например, у Рассела Кёрка:
«Навязывание американской конституции всему миру не сделает весь мир счастливым; напротив, наша конституция будет работать в немногих странах и быстро сделает многих людей несчастными. Государства, как и люди, должны найти свои собственные пути к порядку, справедливости и свободе; и обычно эти пути древние и извилистые, а указателями являются авторитет, традиция, предписание».
С другой стороны сама озабоченность англо-американских консерваторов спасением феноменов от абстрактной, навязываемой, чисто внешней сущности, возможно, просвечивает и истоки импульса, который привёл к зарождению номинализма (также во многом на Британских островах). Исток -это неудовлетворенность прескриптивной католической схоластикой, бесконечно плодящей «сущности» как что-то внешнее по отношению к феноменам. Бёркианство — это попытка разрешить ту же проблему, но в других исторических декорациях и иначе, с учётом негативного номиналистского либерального опыта.
kryloyashher: Свобода в западной индивидуалистической парадигме означает своеволие обособленного "Я". Здесь принципиальное значение имеет именно обособленность, самодостаточность и потому свобода (отсутствие ограничений) в выборе направления действий. А если быть точнее — то действий, направленных на благополучие данного носителя воли. (Он же полагается априорно самодостаточным.) И в этой парадигме это логично.Но великая философия существует в другой парадигме, той, в которой первично и необходимо всеобъемлющее Целое, а действующий имярек ("Я") выступает в том Целом частью. Неважно большая или маленькая она для других частей, перед Целым это заведомо часть. И коли так, то главным для такой части выступает не право выбора пути своего обособления, а знание пути наибольшего соответствия своей роли в Целом, пути углубления единства. Т.е. понимания своей при-частности и должному ей соответствию.
Когда же главенствующая парадигма сменилась, и восторжествовало современное христианство, то с ним восторжествовал догмат об обособленности каждого человека, его непреодолимой обособленности от Бога (который уже не "целое", а "главное"). Это закономерно привело к отказу от концепции "бога" и потребовало концепции "свободы" — самобожия.
Я не рассматриваю случаи, когда возникает спор концепций "целого" и возникает "свобода" утверждения своей концепции против конкурирующей. Это примеры обособленности, и в частности в отношении их и было сказано "и позна́ете истину, и истина сделает вас свободными." (Ин: 8.32) Истина единства с Целым.
В качестве примеров уместно вспомнить, что в др.греческой трагедии главная тема — тема рока, Т.е. тема непознанной предопределённости. А главная задача — познать, понять свою роль и своё место в Целом. Или, например, советское искусство — главная тема — долг, служение. Т.е. нахождение правильного понимания своей роли в советском целом.
Но время прошло и понимание "Целого" утеряно. Поэтому современному человеку искания древних греков непонятны, равно как и искания советских людей. С того же и всякие современные поделки про "советское" оказываются разной степени развесистости, но клюквой.
Рим замкнул своё "целое" на себе — Риме. И выстроил иерархию "целых" внутри себя — например, легион, как целое для солдата. Получился железный кулак. Поэтому растопыренную ладонь философствующих о единстве с Миром, они и разбили.
Но этим они открыли дорогу в нисходящую спираль сжатия собственно Человека. Парадокс: завоевывая и расширяясь как империя, они дробились и сжимались как индивидуумы. И мы по сию пору идём этим путём. Советский период был попыткой выскочить из воронки, но увы...
az118: И в Афинах и в Риме в начале была монархия — власть царей.только это были маленькие царства, которые в 8-6 вв стали полисными демократиями.
но в плодоносных долинах великих рек изначально с 33 века до н.э. и до 20 века были крупные царства и империи, в т.ч. в Китае
в Китае ван и император почти всегда был активной сакральной политической фигурой над чиновниками, и только когда династия находилась в сильном упадке в конце, становился марионеткой евнухов и группировок придворных.
Шихуан Ди, Лю Бан, У Ди, Лю Бей, Ли Шинмин, Нурхаци, Канси, Хунли — только малая часть значительных императоров, расширявших и укреплявших империю.
конфуцианство дало этику благородного мужа:
— государь служит небу как сын отцу и заботится о подданных,
— муж служит государю и заботиться о семье,
— жена служит мужу и заботиться о детях,
— дети служат родителям и почитают их.
в Японии с 4 по 9 вв был действующий император, в конце 9 века реальная власть перешла к высшим придворным и началась раздробленность, пока сегуны в конце 16 века не воссоединили страну, установив свою единоличную власть, и не изолировали Японию от внешних влияний.
М.О. Меньшиков. «Девятнадцатый век окончательно утвердил наш духовный плен у Европы; народно-культурное творчество у нас окончательно сменилось подражанием, и в самом таинственном истоке жизни мы, “русые”, уже порабощены “белокурым”. Вы скажете, что хорошее подражание лучше плохого творчества, что в подражании – наше спасение и что стоит нам, например, остановиться в подражании вооружению соседей, как мы будем немедленно разгромлены. Я на это замечу, что подражание всегда отстаёт от творчества и подражатель всегда жертва своему образцу. Были могучие, хотя и неясные причины, почему народ русский не выдержал умственных влияний Запада; может быть, не хватило энергии выработать свою столь же определённую и роскошную культуру. Но, раз подчинившись, народ русский подвергается опасности дальнейших, постепенных, всё более тяжких подчинений.
Из подражания Западу мы приняли чужой критерий жизни, для нашей народности непосильный. Мы хотим жить теперь не иначе, как с западною роскошью, забывая, что ни расовая энергия, ни природа наша не те, что там. Вынесши из доисторических времён страшную упругость духа, furor teutonicus, свежесть тела и сердца, германцы укрепили себя долговременною историческою дисциплиной, обогатили невероятно изобретениями, мореплаванием, промышленностью, грабежом колоний, – они легко могут позволить себе великолепие их городов, с дворцами, театрами, храмами, роскошь полей и парков, обилие фабрик, железных дорог и флотов. Они вдесятеро богаче нас и вполне естественно, без напряжений, устроили себе богатую обстановку жизни. Нам же – народу континентальному, расплывшемуся по стране суровой и далеко не одолевшему всех природных препятствий, – народу земледельческому, не торговому, свойственна сравнительная бедность и культура менее пышная, менее искусственная, более близкая к природе. Для нас естественнее было бы натуральное хозяйство, нежели денежное, промыслы кустарные, нежели фабричные, вообще – земледельческий, деревенский уклад, нежели капиталистический. Но Запад поразил воображение наших верхних классов и заставил перестроить всю нашу народную жизнь с величайшими жертвами и большою опасностью для неё. Подобно Индии, сделавшейся из когда-то богатой и ещё недавно зажиточной страны совсем нищей, – Россия стала данницей Европы во множестве самых изнурительных отношений. Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению, и всё это для того только, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою капиталистов идти нога в ногу с Европой.
Девятнадцатый век следует считать столетием постепенного и в конце тревожно-быстрого упадка народного благосостояния в России. Из России текут реки золота на покупку западных фабрикантов, на содержание более чем сотни тысяч русских, живущих за границей, на погашение долгов и процентов по займам и пр., и неисчислимое количество усилий тратится на то, чтобы наперекор стихиям поддерживать в бедной стране богатое культурное обличье. Если не произойдёт какой-нибудь смены энергий, если тягостный процесс подражания Европе разовьётся дальше, то Россия рискует быть разорённой без выстрела (подч. мной. – А.Ф.); “оскудение”, захватив раньше всего прикосновенный к Европе класс, доходит до глубин народных, и стране в таком положении придётся или иметь мужество отказаться от соблазна, или обречь себя на вечный плен…».
Константин Леонтьев. «Все эти нации, все эти государства, все эти общества сделали за эти 30 лет огромные шаги на пути эгалитарного либерализма, демократизации, равноправности, на пути внутреннего смешения классов, властей, провинций, обычаев, законов и т. д. И в то же время они все много "преуспели" на пути большего сходства с другими государствами и другими обществами. Все общества Запада за эти 30 лет больше стали похожи друг на друга, чем были прежде.
Местами более против прежнего крупная, а местами более против прежнего чистая группировка государственности по племенам и нациям есть поэтому не что иное, как поразительная по силе и ясности своей подготовка к переходу в государство космополитическое, сперва всеевропейское, а потом, быть может, и всемирное!
Это ужасно! Но еще ужаснее, по-моему, то, что у нас в России до сих пор никто этого не видит и не хочет понять...»
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-05-18 06:20 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Религия (https://www.livejournal.com/category/religiya?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team