"Чёрная дыра"
Jul. 17th, 2023 08:14 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Чёрная дыра" это субъективность лишнего человека, изгоняемого из повседневности во "тьму внешнюю" транзита и лимба, архетипическую tenebrae exteriores, вот как героев Достоевского, временами такие возвращаются мстить или судить, и мало не кажется никому, особенно если их ждут.
Судя по всему, Чингис-хан, которого нынче где только не славословят, как раз из таких, для европейской литературы такая фигура редкость, припоминаю только роман "Граф Монте-Кристо", ещё, пожалуй, легенду о доне Хуане Тенорио и её обработки, а вот для классической русской от Пушкина и Лермонтова до Горького и Булгакова это центральная, даже заглавная фигура.
Зато центральной и даже заглавной фигурой человек с такой субъективностью оказывается в американском кино, от классического вестерна до новейших боевиков, примеров тут не счесть." Андрей Игнатьев.
"Субъективность "чёрной дыры" это естественный побочный эффект ситуаций кризиса и транзита, специфика европейской культуры состоит в сублимации аффектов, порождаемых такой субъективностью, их вытеснении на географическую и социальную периферию, в хабитуальном императиве рефлексии о перформативных контекстах sine ira et studio
на Востоке эта субъективность, наоборот, так и осталась имплементирована в реальные практики власти как их порождающий механизм, вследствие чего практически не получила отражения в культуре
то есть, предположительно, когда-то субъективность "чёрной дыры" была инвариантом политической идентичности, условием sine qua non эффективного лидерства, однако в Европе изобрели её антипод, субъективность "светлого завтра", вследствие чего именно этот регион стал центром глобальной системы
коротко говоря, порядок, который предполагает европейская культура со времён древней Греции и Рима, стигматизирует экстатические социальные практики, рассматривая их в лучшем случае как простительные ("молодёжные") формы развлечения и досуга, в худшем - как девиацию или даже патологию, следствие так называемого пограничного расстройства личности, а не эпифеномен кризиса и транзита как таковых, независимо от их субъекта
то есть, европейская культура с её императивом accountability, ограничивая перспективу авторитарного личного решения необходимостью отчитаться перед Богом или народным собранием, редуцирует суверенитет к привилегиям должности, а лидерство к выполнению чисто бюрократических процедур
вспомнил, что у Бальзака есть три повести о субъективности "чёрной дыры", тематически и концептуально для него, вообще говоря, нехарактерные, практически другой писатель: "Шагреневая кожа", "Поиски абсолюта" и "Неведомый шедевр"
тем не менее, как и у Гёте, пресловутый "омут страсти" для Бальзака на практике остаётся, скорее, искушением, с которым надо совладать, нежели источником экзистенциальных ресурсов
аналогию всему этому, как и концепт варварства, как и бюрократию, мы находим только у китайцев
американцы никогда не стеснялись своего варварства, наоборот, его культивировали, трансформировали в особую идентичность."
Дмитрий Комм. Читал сейчас книгу про Клинта Иствуда и вспомнил в связи с этим, как я люблю Дона Сигела. Он - один из тех, кто создал мое представление об американском кино и заставил им восхищаться. Много лет назад, в начале 1990-х, не было этого позорного марвеловско-нетфликсовского чумоделия, и на кассетах ходили американские фильмы 60 - 80-х годов, включая картины Сигела - такие как "Блеф Кугана", "Мэдиган", "Грязный Гарри", "Чарли Вэррик", "Побег из Алькатраса". Это были фильмы о молчаливых одиночках, стоических индивидуалистах, презирающих любую систему подавления и действующих в характерном "no-nonsense" стиле, отстаивая свою старомодную, непрактичную и вышедшую из повседневного употребления свободу иногда даже ценой жизни. И сами эти фильмы были сняты в манере их персонажей - брутально, цинично, с лошадиными дозами черного юмора, но не без некого романтического флера и с очень четким пониманием того, "что такое хорошо и что такое плохо". Эти фильмы (вкупе с романами Чандлера, Хэммета и других классиков hard-boiled детектива) сложили в то время мое представление об Америке - Америке, которой больше нет и, скорее всего, никогда не было, но которая сумела создать этот грандиозный образ-миф и тем сделала его реальным. Ведь, как говорил Юнг, "нет ничего реальнее, чем воображаемое".
Дон Сигел и сам был похож на своих персонажей-отщепенцев: ершистый, постоянно ругавшийся с продюсерами, и, по выражению Клинта Иствуда, "всегда делавший только то, что хотел". Еврей из Чикаго, закончивший иезуитский колледж в Кембридже и тусовавшийся в начале 1930-х годов в Париже, Сигел существовал как бы на перекрестке разных культур, и это было основой его индивидуализма и независимости. Мало кто знает, что в 1946 году Сигел выиграл сразу два "Оскара" - за игровую короткометражку "Звезда в ночи" и документальный фильм "Гитлер жив", - что открывало ему путь к блестящей карьере в Голливуде. Но он предпочел на протяжении многих лет работать в независимом кино и снимать фильмы за гроши, чем подчиняться студийному диктату.
Сигел здорово опередил свое время, в 1954 году сняв фильм о тюремном бунте в настоящей тюрьме и использовав настоящих заключенных в качестве массовки ("Бунт в тюремном блоке № 11"), чем буквально потряс своего постоянного ассистента и ученика Сэма Пекинпа. Пока скованный Кодексом Хейса Голливуд лудил библейские эпосы, Сигел ставил по сценарию Иды Лупино триллер про хороших копов, не выдержавших испытание большими деньгами и превратившихся в мерзавцев ("Личный ад 36"). Он создал фильм метафизического ужаса "Вторжение похитителей тел" (1956), значение которого выходит далеко за пределы приписываемой ему маккартистской паранойи (я часто вспоминал этот фильм в разгар ковидобесия, когда многие мои знакомые проявили образ мыслей человекоподобных стручков). Он побил тогдашний рекорд взрывного, алогичного насилия в "Малыше Нельсоне" (1957), прямо повлиявшем на "Бонни и Клайда", "Кровавую маму", "Банду Гриссомов" и другое гангстерское ретро 1970-х. И он сумел заставить хорошо играть даже Элвиса Пресли - в вестерне "Пламенеющая звезда" (1960).
Но самый крутой период у Сигела был в 1960-е, несмотря на то, что к началу этого десятилетия он оказался вытеснен на телевидение, где поставил многие серии культовой "Сумеречной зоны". В 1964 году он снял, как мне кажется, свой лучший фильм - "Убийцы", очень вольный ремейк одноименной картины Роберта Сьодмака 1946 года (интересно, что именно Сигел должен был в 1946 году ставить и оригинальный фильм, но, как это часто с ним случалось, он был уволен из-за разногласий с продюсером). Снятый без всякой попытки имитировать эстетику нуара, с яркими поп-артовскими красками и залитыми солнцем кадрами, этот фильм рассказывал о паре крутых наемных киллеров в стильных черных очках (Ли Марвин и Клу Галагер), ведущих собственное расследование давнего ограбления в надежде наложить лапу на "потерянный" в его ходе миллион долларов и заодно узнать, что заставляет человека не бежать от смерти. Звездный состав дополняли Джон Кассаветис, Энджи Дикинсон и Рональд Рейган в единственной за всю его карьеру злодейской роли. Насилие и цинизм опять зашкаливали: уже на третьей минуте Ли Марвин избивал слепую женщину, и дальше все шло только по нарастающей.
Потом был "Мэдиган" (1968), чьи туповатые копы и мрачные, "злые" нью-йоркские улицы сильно повлияли на Фридкина, Люмета и Скорсезе (в финальной перестрелке персонажи палят друг в друга в узком коридоре с расстояния в пару метров; привет, "Таксист"), и десятилетнее сотрудничество с Клинтом Иствудом. Пять фильмов Сигела с Иствудом входят в золотой фонд американского кино, и вы все их, конечно, знаете. Поэтому я скажу только, что Иствуд всегда называл Сигела своим учителем в режиссуре, посвятил ему (вместе с Серджо Леоне) "Непрощенного" и отзывался о нем так:
"Я считаю, что Дон Сигел - чрезвычайно талантливый парень, лишенный известности, которую он должен был получить намного раньше. Голливуд переживал этап, когда награды доставались большим картинам и ребятам, которые знали, как потратить много денег. В результате, те парни, которые снимали много, с большими усилиями и небольшим количеством денег, прославлены не были. Поэтому Дону много лет пришлось ждать того момента, когда он начнет снимать фильмы с хорошим бюджетом. Он режиссер, каких мало. Он может небольшими силами сделать очень многое. Он очень экономен в [выразительных] средствах. Он знает, что у него есть мастерство, поэтому ему не нужно снимать свою задницу под дюжиной разных углов. И если все идет не так, как планировалось, он не садится, не плачет и не считает, что все потеряно, как некоторые другие режиссеры... От Дона Сигела я узнал о режиссуре больше, чем от кого-либо еще".
Помимо лаконичности стиля, Дон Сигел еще являлся виртуозным мастером монтажа. Он умел придумывать и воплощать на экране ударные жанровые шоустопперы не хуже Брайана Де Пальмы, но, в отличие от него, делал основную ставку не на сложное движение камеры, а на монтаж. Кульминационные сцены из "Мэдигана", "Блефа Кугана", "Грязного Гарри", "Чарли Вэррика" и "Телефона" - это блистательные монтажные аттракционы, из которых выросло все американское экшен-кино трех последующих десятилетий, равно как и фильмы Джона Ву, Ринго Лама и других гонконгских классиков.
Как часто бывало, слава к Дону Сигелу пришла не в Америке, а во Франции. Сначала его подняли на щит мак-магонцы, обожавшие американское независимое кино, а потом и "Кайе дю синема", провозгласившие его "автором". Сам режиссер был немало удивлен этим обстоятельством. "В конце пятидесятых мне сказали, что в Европе существует некий "культ Сигела", - говорил он. - У меня никогда не было пресс-агента, я редко общался с журналистами, и этот культ возник непонятно откуда, без всякого моего участия. В итоге, в Америке меня стали воспринимать, как местный эквивалент "европейского режиссера" - что очень смешно. Но я не против - это помогает в работе".
Разумеется, сегодня ни один из фильмов Дона Сигела в Америке снят быть не может. Его уже и в 1970-е обвиняли во всех положенных грехах - сексизме, садизме, расизме, мизогинии - а Полина Кейл в известной рецензии и вовсе провозгласила "Грязного Гарри" фашистским фильмом. Просто тогда всем было наплевать на традиционное идиотство интеллектуалов. Но есть и хорошая новость: фильмы Сигела настолько неполиткорректны, что их невозможно даже переделать в повесточные ремейки. Спустя тридцать лет после смерти, Дон Сигел все еще остается непокорным отщепенцем.
Александр Дугин - Прагматизм и гебефрения: парадоксы американского Логоса
Есть ли у США философия? Европейцы считают обычно, что это убожество "философией" назвать нельзя, поскольку это больше напоминает скудоумие и гебефрению.
Гебефрения - сбой в процессе взросления, когда подросток остается таковым и после становления "взрослым", отказываясь от ответственности и рациональности. В каком-то смысле это так и есть - американская философия вполне может показаться "гебефренией".
Второе клише - также отчасти оправданное: американская философия - продолжение английской (точнее шотландской) философии "здравого смысла" (Рейд, Фергюссон и т.д.). Сама эта "философия" в свою очередь сомнительна, так как представляет собой возведение предельной банальности в ранг метафизики. На ней построен утилитаризм.
Утилитаризм (например, Иеремии Бентама) дружно ненавидят и правые и левые, так как согласно ему, критерием истины является польза, а смысл жизни - поиск наслаждений. Омерзительно и унизительно не только для человека, но даже для животного.
Однако снова не это американская философия, хотя названия и похожи: американская философия - прагматизм.
Смысл этой философии не так прост. Дело в том, что и утилитаризм, и "здравый смысл", и либерализм признают бытие объекта (вещей, внешнего мир) и бытие субъекта (сознания, разума, духа). И то, и то есть, и то и то соответствует определенным критериям. Между миром субъекта - пусть даже примитивным - и миром объекта, пусть самого подручного, частно-собственнического и условного можно установить разные отношения - утверждает утилитаризм. Но... прагматизм это нечто иное.
Американский прагматизм - это идея, что объект и субъект являются полностью свободными и отрытыми множествами. Каждый субъект имеет право считать себя кем-угодно: Сантой, Элвисом, капитаном Америкой, марсианином, белым, черным, мужским, женским и т.д. Также и объект не имеет строго определенной онтологии: никто не имеет права говорить американцу - реальность такова и никакая иначе. Никто и ничто: ни наука, ни религия, ни власть, ни идеология. Реальность такая, какой ее считает субъект, который в свою очередь считает себя тем, кем хочет.
Вот именно это и есть прагматизм: как в своем наиболее бытовом - подчас идиотическом - проявлении знаменитого американского невежества, так и в американской мистике и американском романтизме - Эмерсона, Торо и т.д.
Но как же быть в таком полностью открытом с обеих сторон мире? Единственным критерием является it works - "это работает". Работает и замечательно. Это и есть основа прагматистской онтологии. Не важно кто мы, не важно, что за мир вокруг нас: важен только успех взаимодействия этих двух произвольных множеств - условно "внутреннего" и условно "внешнего". It works ergo sum et ergo est. Раз работает, значит, есть. А "не работает", значит не судьба, в другой раз может быть заработает. Go ahead. Это не просто слабоумие - это слабоумие, возведенное в метафизику, которое, кстати, освобождает. В принципе на этом основании можно построить какую-угодно эпистемологию и онтологию. Лишь бы зафиксировать удовлетворяющее того, что считает себя субъектом, взаимодействие. Это может быть отталкивающим, но может быть обаятельным. Как посмотреть. Для нас конечно странно, так как русские всегда тяготели к определенной холистской онтологии - либо духовной, либо материалистической, но точно не к прагматистской.
Мы стоим на пороге конца Америки. Почему? Потому что на грани уничтожения сам американский Логос. Трамп и его избиратели - это прагматистская Америка. Но вот глобалистские либеральные элиты, которые ей правят, и которые по сути являются носителями иного -- эмигрантского - чаще всего европейского Логоса, сегодня навязывают американцам иные стандарты. Если для прагматиков каждый может быть кем захочет - коммунистом, либералом, фашистом, Элвисом, растением, кошкой и т.д., то для либералов можно быть только либералами, причем желательно левыми - "культурными марксистами", феминистами и анархистами. Это тоталитарное навязывание того, чем субъект должен быть, а чем нет, вообще не американская черта. Отсюда и ненависть к Трампу: он последний носитель коренного американского Логоса.
Поэтому глобалисты и уничтожат Америку, поскольку они начали тоталитарно предписывать нормативы субъектности. Тем самым они резко ограничили пространство внутренней и внешней свободы. И продолжают делать это. Отсюда начало нового американского Сопротивления (You are Resistance Алекса Джонса или героя сериала "Родина" О'Кифа, в котором Алекса Джонс легко угадывается). Не надо искать в нем привычные для Европы или даже для России формы: это специфически американское Сопротивление. Оно идет во имя защиты прагматизма, самого прагматистского духа. Либералы и глобалисты настаивают на своем не зависимо от того, "работает ли это или нет". Это совсем иная - совершенно неамериканская - философия.
Вот как обстояит дело в философии: прагматистский Логос на грани уничтожения. Но... не будет его, не будет и Америки.
Originally posted by![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
propatriamori at Еще одна возможность конца света
Еще одна возможность конца истории – не всей на этот раз, а только истории Запада, особого культурного мира и особенного типа человека. Этот человек действует преимущество целерационально, воплощая самый совершенный вид рациональности. Сейчас мы как будто являемся свидетелями того, как целерациональность в Европе отступает как главенствующий мотив, сменяется другими разновидностями рациональности. В основном, это видно на примере борьбы за права; наблюдаемая беспокойная борьба за всеобщее равноправие проникнута безусловной ценностью. Целерациональность не имеет подобных фетишей; целерациональность как принцип соответствия цели, скорее приводит к выводу о том, что равенство прав и сами права иногда желательны, а иногда и нет. В этом смысле что-то исключительно важное в западном человеке заканчивается.
Что-то происходит, и непонятно, то ли они в какой-то момент свернули с магистрального пути, то ли так и выглядит магистральный путь развития человечества, и теми, кто идет впереди остальных по этому общему пути, уже пройдена вершина, и теперь только вниз босиком (как сказано у одного поэта).
Подгонять цели под абстрактные ценности, так, чтобы первые стали правильными, человек умел большую часть своего осмысленного существования. Западный человек с какого-то момента (момента, из которого и развилась современность) научился ценности поверять конкретной целью, выгодой, научился планировать и рассчитывать последствия – чем и был интересен. Но сейчас с ним что-то сделалось. Он утрачивает способность рассуждать о выгоде, упершись в ценность равноправия, которая, если следовать ей всегда и во всем, никакой выгоды этому человеку не принесет. Можно уравнять чужое дикарство со своей цивилизованностью, патологию – с нормой, болезнь со здоровьем, если это выгодно, но уравнивать их и нести соответствующие издержки во имя ценности равноправия – это деградация. Для Запада, разумеется, деградация, и в этом смысле – отдельный "конец истории".
Андрей Фурсов: "Посткапитализм, как бы он ни возник – сверху (в результате демонтажа капитализма верхушкой мирового капиталистического класса и установления диктатуры кастово-рабовладельческого класса – привет «Алоизычу»?) или снизу (в результате социального взрыва с тяжелейшими последствиями для цивилизации и наступлением новых «тёмных веков») станет почти окончательным решением рыночного вопроса в том виде, в каком мы его знаем.
Кого-то кризис XXI в. зацепит больше, кого-то меньше. Однако избежать его полностью не удастся никому. Ни в одной отдельно взятой стране не только не удастся построить светлое будущее, но ни одной отдельно взятой стране не удастся в одиночку выскочить из ловушки под названием «глобальный капитализм/ капиталистическая глобализация». И ещё: не удастся выскочить без борьбы с частью Хозяев мировой игры ( с частью – потому что другая часть может оказаться союзником, по крайней мере, тактическим). Теоретически больше шансов позже других упасть в кризис, дольше отсидеться – у США. У них больше материальных, финансово-информационных и военно-технических средств и возможностей отсрочить кризис. Уже ясно, как это будет делаться. Во-первых, путём создания хаоса на максимальном пространстве планеты, которые американцы не могут полноценно (т.е. в качестве государств, даже проамериканских) контролировать и откуда вынуждены уходить, переходя к глобальной стратегической обороне (ср. Римская империя эпохи Траяна и после). Речь идёт о решении своих проблем путём осложнения жизни другим – Европе, Китаю, в меньшей степени – РФ и Индии. Во-вторых, США, по-видимому, всё больше будут превращаться в большой (глобальный) и по возможности, единственный офшор. Для этого нужно вскрыть и уничтожить или экспроприировать офшоры, владельцев размещённых там средств – заставить перевести их в США. В итоге мы получим офшорную крепость «Америка» в море хаоса. Штука, однако, в том, что хаос - «чужой» – уже поселился в американском теле, он зреет в нём с 1960-х годов («бразилианизация» Америки), и по иронии истории этот «чужой», это «нечто» может прорвать плоть и появиться на свет, забрызгивая кровью господ в белых костюмах именно тогда, когда защитники крепости будут праздновать победу. Другой вопрос – чем может стать этот «чужой», это «нечто» для всего мира. Вряд ли чем-то хорошим. Но сначала он сожрёт хозяина."
Александр Дугин: "Велика вероятность того, что нынешний финансовый кризис есть выражение гораздо более глубокого процесса – падения социального логоса, размытого либо насыщением чувственными моментами (П.Сорокин), либо дионисийским мифом, ставшим достоянием оскотинивших масс (Ж.Дюран). В юнгианской системе этот процесс можно рассмотреть как «понижение ментального уровня» (abaissement du niveau mental). Допустим, что логические структуры «эго» и «сверх-я» рассыпались ниже критического порога. А это весьма вероятно, если учесть наблюдения как за российским обществом, стремительно деградирующем в интеллектуальном и нравственном смысле, так и за процессами, протекающими в западной культуре и политике. В этом случае нас ожидает магистральное вступление человечества в режим ночи.
В юнгианской топике это означает, что мы спускаемся в коллективное бессознательное. Это не просто нигилизм. Концепция ничто, nihil, принадлежит к порядку логических структур, способных абстрактно представить себе чистую негативность по контрасту с чистым наличием. Но по мере размывания логики, кристальное ничто логического нигилизма предстает перед нами не пустым, но наполненным – наполненным ускользающими смыслами, сбивчивыми картинами, какофоническими звуками, не выстраивающимися ни в какую гармонию. Нигилизм ночи полон звуков, цветов и фигур. Только с позиции дня, это -- ничто.
Оказавшись ниже критической планки мы начинаем видеть во тьме. Ведь там всегда есть предметы, которые еще темнее других. Тут мы подошли к юнгианской версии посткризисной футурологии.
Социальный логос пал. Либерализм, успешно победивший всех своих логических и идеологических конкурентов (теократию, монархию, фашизм и коммунизм), не справился с ношей социального логоса, не смог в одиночку отстоять порядок дня перед лицом надвигающейся со всех сторон и изнутри него ночи (последней попыткой была имперская авантюра американских неоконов). При этом предшествующие логосы им безнадежно развенчены и сметены.
Дневной характер либерализма относителен. Возможно, он победил именно потому, что предлагал самый мягкий из порядков, самый ненавязчивый из логосов, самый компромиссный и толерантный из инструментов дневной репрессии ночного бессознательного. Но теперь он волей-неволей остался перед лицом хаоса один на один, причем того самого хаоса, на который он ранее и опирался.
Если текущий экономический кризис (а экономика – это суррогат порядка и логоса для либеральной цивилизации) окажется финальным, то произойдет фундаментальное опускание «ментального уровня человечества», мир погрузится в сновидение."
Судя по всему, Чингис-хан, которого нынче где только не славословят, как раз из таких, для европейской литературы такая фигура редкость, припоминаю только роман "Граф Монте-Кристо", ещё, пожалуй, легенду о доне Хуане Тенорио и её обработки, а вот для классической русской от Пушкина и Лермонтова до Горького и Булгакова это центральная, даже заглавная фигура.
Зато центральной и даже заглавной фигурой человек с такой субъективностью оказывается в американском кино, от классического вестерна до новейших боевиков, примеров тут не счесть." Андрей Игнатьев.
"Субъективность "чёрной дыры" это естественный побочный эффект ситуаций кризиса и транзита, специфика европейской культуры состоит в сублимации аффектов, порождаемых такой субъективностью, их вытеснении на географическую и социальную периферию, в хабитуальном императиве рефлексии о перформативных контекстах sine ira et studio
на Востоке эта субъективность, наоборот, так и осталась имплементирована в реальные практики власти как их порождающий механизм, вследствие чего практически не получила отражения в культуре
то есть, предположительно, когда-то субъективность "чёрной дыры" была инвариантом политической идентичности, условием sine qua non эффективного лидерства, однако в Европе изобрели её антипод, субъективность "светлого завтра", вследствие чего именно этот регион стал центром глобальной системы
коротко говоря, порядок, который предполагает европейская культура со времён древней Греции и Рима, стигматизирует экстатические социальные практики, рассматривая их в лучшем случае как простительные ("молодёжные") формы развлечения и досуга, в худшем - как девиацию или даже патологию, следствие так называемого пограничного расстройства личности, а не эпифеномен кризиса и транзита как таковых, независимо от их субъекта
то есть, европейская культура с её императивом accountability, ограничивая перспективу авторитарного личного решения необходимостью отчитаться перед Богом или народным собранием, редуцирует суверенитет к привилегиям должности, а лидерство к выполнению чисто бюрократических процедур
вспомнил, что у Бальзака есть три повести о субъективности "чёрной дыры", тематически и концептуально для него, вообще говоря, нехарактерные, практически другой писатель: "Шагреневая кожа", "Поиски абсолюта" и "Неведомый шедевр"
тем не менее, как и у Гёте, пресловутый "омут страсти" для Бальзака на практике остаётся, скорее, искушением, с которым надо совладать, нежели источником экзистенциальных ресурсов
аналогию всему этому, как и концепт варварства, как и бюрократию, мы находим только у китайцев
американцы никогда не стеснялись своего варварства, наоборот, его культивировали, трансформировали в особую идентичность."
Дмитрий Комм. Читал сейчас книгу про Клинта Иствуда и вспомнил в связи с этим, как я люблю Дона Сигела. Он - один из тех, кто создал мое представление об американском кино и заставил им восхищаться. Много лет назад, в начале 1990-х, не было этого позорного марвеловско-нетфликсовского чумоделия, и на кассетах ходили американские фильмы 60 - 80-х годов, включая картины Сигела - такие как "Блеф Кугана", "Мэдиган", "Грязный Гарри", "Чарли Вэррик", "Побег из Алькатраса". Это были фильмы о молчаливых одиночках, стоических индивидуалистах, презирающих любую систему подавления и действующих в характерном "no-nonsense" стиле, отстаивая свою старомодную, непрактичную и вышедшую из повседневного употребления свободу иногда даже ценой жизни. И сами эти фильмы были сняты в манере их персонажей - брутально, цинично, с лошадиными дозами черного юмора, но не без некого романтического флера и с очень четким пониманием того, "что такое хорошо и что такое плохо". Эти фильмы (вкупе с романами Чандлера, Хэммета и других классиков hard-boiled детектива) сложили в то время мое представление об Америке - Америке, которой больше нет и, скорее всего, никогда не было, но которая сумела создать этот грандиозный образ-миф и тем сделала его реальным. Ведь, как говорил Юнг, "нет ничего реальнее, чем воображаемое".
Дон Сигел и сам был похож на своих персонажей-отщепенцев: ершистый, постоянно ругавшийся с продюсерами, и, по выражению Клинта Иствуда, "всегда делавший только то, что хотел". Еврей из Чикаго, закончивший иезуитский колледж в Кембридже и тусовавшийся в начале 1930-х годов в Париже, Сигел существовал как бы на перекрестке разных культур, и это было основой его индивидуализма и независимости. Мало кто знает, что в 1946 году Сигел выиграл сразу два "Оскара" - за игровую короткометражку "Звезда в ночи" и документальный фильм "Гитлер жив", - что открывало ему путь к блестящей карьере в Голливуде. Но он предпочел на протяжении многих лет работать в независимом кино и снимать фильмы за гроши, чем подчиняться студийному диктату.
Сигел здорово опередил свое время, в 1954 году сняв фильм о тюремном бунте в настоящей тюрьме и использовав настоящих заключенных в качестве массовки ("Бунт в тюремном блоке № 11"), чем буквально потряс своего постоянного ассистента и ученика Сэма Пекинпа. Пока скованный Кодексом Хейса Голливуд лудил библейские эпосы, Сигел ставил по сценарию Иды Лупино триллер про хороших копов, не выдержавших испытание большими деньгами и превратившихся в мерзавцев ("Личный ад 36"). Он создал фильм метафизического ужаса "Вторжение похитителей тел" (1956), значение которого выходит далеко за пределы приписываемой ему маккартистской паранойи (я часто вспоминал этот фильм в разгар ковидобесия, когда многие мои знакомые проявили образ мыслей человекоподобных стручков). Он побил тогдашний рекорд взрывного, алогичного насилия в "Малыше Нельсоне" (1957), прямо повлиявшем на "Бонни и Клайда", "Кровавую маму", "Банду Гриссомов" и другое гангстерское ретро 1970-х. И он сумел заставить хорошо играть даже Элвиса Пресли - в вестерне "Пламенеющая звезда" (1960).
Но самый крутой период у Сигела был в 1960-е, несмотря на то, что к началу этого десятилетия он оказался вытеснен на телевидение, где поставил многие серии культовой "Сумеречной зоны". В 1964 году он снял, как мне кажется, свой лучший фильм - "Убийцы", очень вольный ремейк одноименной картины Роберта Сьодмака 1946 года (интересно, что именно Сигел должен был в 1946 году ставить и оригинальный фильм, но, как это часто с ним случалось, он был уволен из-за разногласий с продюсером). Снятый без всякой попытки имитировать эстетику нуара, с яркими поп-артовскими красками и залитыми солнцем кадрами, этот фильм рассказывал о паре крутых наемных киллеров в стильных черных очках (Ли Марвин и Клу Галагер), ведущих собственное расследование давнего ограбления в надежде наложить лапу на "потерянный" в его ходе миллион долларов и заодно узнать, что заставляет человека не бежать от смерти. Звездный состав дополняли Джон Кассаветис, Энджи Дикинсон и Рональд Рейган в единственной за всю его карьеру злодейской роли. Насилие и цинизм опять зашкаливали: уже на третьей минуте Ли Марвин избивал слепую женщину, и дальше все шло только по нарастающей.
Потом был "Мэдиган" (1968), чьи туповатые копы и мрачные, "злые" нью-йоркские улицы сильно повлияли на Фридкина, Люмета и Скорсезе (в финальной перестрелке персонажи палят друг в друга в узком коридоре с расстояния в пару метров; привет, "Таксист"), и десятилетнее сотрудничество с Клинтом Иствудом. Пять фильмов Сигела с Иствудом входят в золотой фонд американского кино, и вы все их, конечно, знаете. Поэтому я скажу только, что Иствуд всегда называл Сигела своим учителем в режиссуре, посвятил ему (вместе с Серджо Леоне) "Непрощенного" и отзывался о нем так:
"Я считаю, что Дон Сигел - чрезвычайно талантливый парень, лишенный известности, которую он должен был получить намного раньше. Голливуд переживал этап, когда награды доставались большим картинам и ребятам, которые знали, как потратить много денег. В результате, те парни, которые снимали много, с большими усилиями и небольшим количеством денег, прославлены не были. Поэтому Дону много лет пришлось ждать того момента, когда он начнет снимать фильмы с хорошим бюджетом. Он режиссер, каких мало. Он может небольшими силами сделать очень многое. Он очень экономен в [выразительных] средствах. Он знает, что у него есть мастерство, поэтому ему не нужно снимать свою задницу под дюжиной разных углов. И если все идет не так, как планировалось, он не садится, не плачет и не считает, что все потеряно, как некоторые другие режиссеры... От Дона Сигела я узнал о режиссуре больше, чем от кого-либо еще".
Помимо лаконичности стиля, Дон Сигел еще являлся виртуозным мастером монтажа. Он умел придумывать и воплощать на экране ударные жанровые шоустопперы не хуже Брайана Де Пальмы, но, в отличие от него, делал основную ставку не на сложное движение камеры, а на монтаж. Кульминационные сцены из "Мэдигана", "Блефа Кугана", "Грязного Гарри", "Чарли Вэррика" и "Телефона" - это блистательные монтажные аттракционы, из которых выросло все американское экшен-кино трех последующих десятилетий, равно как и фильмы Джона Ву, Ринго Лама и других гонконгских классиков.
Как часто бывало, слава к Дону Сигелу пришла не в Америке, а во Франции. Сначала его подняли на щит мак-магонцы, обожавшие американское независимое кино, а потом и "Кайе дю синема", провозгласившие его "автором". Сам режиссер был немало удивлен этим обстоятельством. "В конце пятидесятых мне сказали, что в Европе существует некий "культ Сигела", - говорил он. - У меня никогда не было пресс-агента, я редко общался с журналистами, и этот культ возник непонятно откуда, без всякого моего участия. В итоге, в Америке меня стали воспринимать, как местный эквивалент "европейского режиссера" - что очень смешно. Но я не против - это помогает в работе".
Разумеется, сегодня ни один из фильмов Дона Сигела в Америке снят быть не может. Его уже и в 1970-е обвиняли во всех положенных грехах - сексизме, садизме, расизме, мизогинии - а Полина Кейл в известной рецензии и вовсе провозгласила "Грязного Гарри" фашистским фильмом. Просто тогда всем было наплевать на традиционное идиотство интеллектуалов. Но есть и хорошая новость: фильмы Сигела настолько неполиткорректны, что их невозможно даже переделать в повесточные ремейки. Спустя тридцать лет после смерти, Дон Сигел все еще остается непокорным отщепенцем.
Александр Дугин - Прагматизм и гебефрения: парадоксы американского Логоса
Есть ли у США философия? Европейцы считают обычно, что это убожество "философией" назвать нельзя, поскольку это больше напоминает скудоумие и гебефрению.
Гебефрения - сбой в процессе взросления, когда подросток остается таковым и после становления "взрослым", отказываясь от ответственности и рациональности. В каком-то смысле это так и есть - американская философия вполне может показаться "гебефренией".
Второе клише - также отчасти оправданное: американская философия - продолжение английской (точнее шотландской) философии "здравого смысла" (Рейд, Фергюссон и т.д.). Сама эта "философия" в свою очередь сомнительна, так как представляет собой возведение предельной банальности в ранг метафизики. На ней построен утилитаризм.
Утилитаризм (например, Иеремии Бентама) дружно ненавидят и правые и левые, так как согласно ему, критерием истины является польза, а смысл жизни - поиск наслаждений. Омерзительно и унизительно не только для человека, но даже для животного.
Однако снова не это американская философия, хотя названия и похожи: американская философия - прагматизм.
Смысл этой философии не так прост. Дело в том, что и утилитаризм, и "здравый смысл", и либерализм признают бытие объекта (вещей, внешнего мир) и бытие субъекта (сознания, разума, духа). И то, и то есть, и то и то соответствует определенным критериям. Между миром субъекта - пусть даже примитивным - и миром объекта, пусть самого подручного, частно-собственнического и условного можно установить разные отношения - утверждает утилитаризм. Но... прагматизм это нечто иное.
Американский прагматизм - это идея, что объект и субъект являются полностью свободными и отрытыми множествами. Каждый субъект имеет право считать себя кем-угодно: Сантой, Элвисом, капитаном Америкой, марсианином, белым, черным, мужским, женским и т.д. Также и объект не имеет строго определенной онтологии: никто не имеет права говорить американцу - реальность такова и никакая иначе. Никто и ничто: ни наука, ни религия, ни власть, ни идеология. Реальность такая, какой ее считает субъект, который в свою очередь считает себя тем, кем хочет.
Вот именно это и есть прагматизм: как в своем наиболее бытовом - подчас идиотическом - проявлении знаменитого американского невежества, так и в американской мистике и американском романтизме - Эмерсона, Торо и т.д.
Но как же быть в таком полностью открытом с обеих сторон мире? Единственным критерием является it works - "это работает". Работает и замечательно. Это и есть основа прагматистской онтологии. Не важно кто мы, не важно, что за мир вокруг нас: важен только успех взаимодействия этих двух произвольных множеств - условно "внутреннего" и условно "внешнего". It works ergo sum et ergo est. Раз работает, значит, есть. А "не работает", значит не судьба, в другой раз может быть заработает. Go ahead. Это не просто слабоумие - это слабоумие, возведенное в метафизику, которое, кстати, освобождает. В принципе на этом основании можно построить какую-угодно эпистемологию и онтологию. Лишь бы зафиксировать удовлетворяющее того, что считает себя субъектом, взаимодействие. Это может быть отталкивающим, но может быть обаятельным. Как посмотреть. Для нас конечно странно, так как русские всегда тяготели к определенной холистской онтологии - либо духовной, либо материалистической, но точно не к прагматистской.
Мы стоим на пороге конца Америки. Почему? Потому что на грани уничтожения сам американский Логос. Трамп и его избиратели - это прагматистская Америка. Но вот глобалистские либеральные элиты, которые ей правят, и которые по сути являются носителями иного -- эмигрантского - чаще всего европейского Логоса, сегодня навязывают американцам иные стандарты. Если для прагматиков каждый может быть кем захочет - коммунистом, либералом, фашистом, Элвисом, растением, кошкой и т.д., то для либералов можно быть только либералами, причем желательно левыми - "культурными марксистами", феминистами и анархистами. Это тоталитарное навязывание того, чем субъект должен быть, а чем нет, вообще не американская черта. Отсюда и ненависть к Трампу: он последний носитель коренного американского Логоса.
Поэтому глобалисты и уничтожат Америку, поскольку они начали тоталитарно предписывать нормативы субъектности. Тем самым они резко ограничили пространство внутренней и внешней свободы. И продолжают делать это. Отсюда начало нового американского Сопротивления (You are Resistance Алекса Джонса или героя сериала "Родина" О'Кифа, в котором Алекса Джонс легко угадывается). Не надо искать в нем привычные для Европы или даже для России формы: это специфически американское Сопротивление. Оно идет во имя защиты прагматизма, самого прагматистского духа. Либералы и глобалисты настаивают на своем не зависимо от того, "работает ли это или нет". Это совсем иная - совершенно неамериканская - философия.
Вот как обстояит дело в философии: прагматистский Логос на грани уничтожения. Но... не будет его, не будет и Америки.
Originally posted by
propatriamori at Еще одна возможность конца света Еще одна возможность конца истории – не всей на этот раз, а только истории Запада, особого культурного мира и особенного типа человека. Этот человек действует преимущество целерационально, воплощая самый совершенный вид рациональности. Сейчас мы как будто являемся свидетелями того, как целерациональность в Европе отступает как главенствующий мотив, сменяется другими разновидностями рациональности. В основном, это видно на примере борьбы за права; наблюдаемая беспокойная борьба за всеобщее равноправие проникнута безусловной ценностью. Целерациональность не имеет подобных фетишей; целерациональность как принцип соответствия цели, скорее приводит к выводу о том, что равенство прав и сами права иногда желательны, а иногда и нет. В этом смысле что-то исключительно важное в западном человеке заканчивается.
Что-то происходит, и непонятно, то ли они в какой-то момент свернули с магистрального пути, то ли так и выглядит магистральный путь развития человечества, и теми, кто идет впереди остальных по этому общему пути, уже пройдена вершина, и теперь только вниз босиком (как сказано у одного поэта).
Подгонять цели под абстрактные ценности, так, чтобы первые стали правильными, человек умел большую часть своего осмысленного существования. Западный человек с какого-то момента (момента, из которого и развилась современность) научился ценности поверять конкретной целью, выгодой, научился планировать и рассчитывать последствия – чем и был интересен. Но сейчас с ним что-то сделалось. Он утрачивает способность рассуждать о выгоде, упершись в ценность равноправия, которая, если следовать ей всегда и во всем, никакой выгоды этому человеку не принесет. Можно уравнять чужое дикарство со своей цивилизованностью, патологию – с нормой, болезнь со здоровьем, если это выгодно, но уравнивать их и нести соответствующие издержки во имя ценности равноправия – это деградация. Для Запада, разумеется, деградация, и в этом смысле – отдельный "конец истории".
Андрей Фурсов: "Посткапитализм, как бы он ни возник – сверху (в результате демонтажа капитализма верхушкой мирового капиталистического класса и установления диктатуры кастово-рабовладельческого класса – привет «Алоизычу»?) или снизу (в результате социального взрыва с тяжелейшими последствиями для цивилизации и наступлением новых «тёмных веков») станет почти окончательным решением рыночного вопроса в том виде, в каком мы его знаем.
Кого-то кризис XXI в. зацепит больше, кого-то меньше. Однако избежать его полностью не удастся никому. Ни в одной отдельно взятой стране не только не удастся построить светлое будущее, но ни одной отдельно взятой стране не удастся в одиночку выскочить из ловушки под названием «глобальный капитализм/ капиталистическая глобализация». И ещё: не удастся выскочить без борьбы с частью Хозяев мировой игры ( с частью – потому что другая часть может оказаться союзником, по крайней мере, тактическим). Теоретически больше шансов позже других упасть в кризис, дольше отсидеться – у США. У них больше материальных, финансово-информационных и военно-технических средств и возможностей отсрочить кризис. Уже ясно, как это будет делаться. Во-первых, путём создания хаоса на максимальном пространстве планеты, которые американцы не могут полноценно (т.е. в качестве государств, даже проамериканских) контролировать и откуда вынуждены уходить, переходя к глобальной стратегической обороне (ср. Римская империя эпохи Траяна и после). Речь идёт о решении своих проблем путём осложнения жизни другим – Европе, Китаю, в меньшей степени – РФ и Индии. Во-вторых, США, по-видимому, всё больше будут превращаться в большой (глобальный) и по возможности, единственный офшор. Для этого нужно вскрыть и уничтожить или экспроприировать офшоры, владельцев размещённых там средств – заставить перевести их в США. В итоге мы получим офшорную крепость «Америка» в море хаоса. Штука, однако, в том, что хаос - «чужой» – уже поселился в американском теле, он зреет в нём с 1960-х годов («бразилианизация» Америки), и по иронии истории этот «чужой», это «нечто» может прорвать плоть и появиться на свет, забрызгивая кровью господ в белых костюмах именно тогда, когда защитники крепости будут праздновать победу. Другой вопрос – чем может стать этот «чужой», это «нечто» для всего мира. Вряд ли чем-то хорошим. Но сначала он сожрёт хозяина."
Александр Дугин: "Велика вероятность того, что нынешний финансовый кризис есть выражение гораздо более глубокого процесса – падения социального логоса, размытого либо насыщением чувственными моментами (П.Сорокин), либо дионисийским мифом, ставшим достоянием оскотинивших масс (Ж.Дюран). В юнгианской системе этот процесс можно рассмотреть как «понижение ментального уровня» (abaissement du niveau mental). Допустим, что логические структуры «эго» и «сверх-я» рассыпались ниже критического порога. А это весьма вероятно, если учесть наблюдения как за российским обществом, стремительно деградирующем в интеллектуальном и нравственном смысле, так и за процессами, протекающими в западной культуре и политике. В этом случае нас ожидает магистральное вступление человечества в режим ночи.
В юнгианской топике это означает, что мы спускаемся в коллективное бессознательное. Это не просто нигилизм. Концепция ничто, nihil, принадлежит к порядку логических структур, способных абстрактно представить себе чистую негативность по контрасту с чистым наличием. Но по мере размывания логики, кристальное ничто логического нигилизма предстает перед нами не пустым, но наполненным – наполненным ускользающими смыслами, сбивчивыми картинами, какофоническими звуками, не выстраивающимися ни в какую гармонию. Нигилизм ночи полон звуков, цветов и фигур. Только с позиции дня, это -- ничто.
Оказавшись ниже критической планки мы начинаем видеть во тьме. Ведь там всегда есть предметы, которые еще темнее других. Тут мы подошли к юнгианской версии посткризисной футурологии.
Социальный логос пал. Либерализм, успешно победивший всех своих логических и идеологических конкурентов (теократию, монархию, фашизм и коммунизм), не справился с ношей социального логоса, не смог в одиночку отстоять порядок дня перед лицом надвигающейся со всех сторон и изнутри него ночи (последней попыткой была имперская авантюра американских неоконов). При этом предшествующие логосы им безнадежно развенчены и сметены.
Дневной характер либерализма относителен. Возможно, он победил именно потому, что предлагал самый мягкий из порядков, самый ненавязчивый из логосов, самый компромиссный и толерантный из инструментов дневной репрессии ночного бессознательного. Но теперь он волей-неволей остался перед лицом хаоса один на один, причем того самого хаоса, на который он ранее и опирался.
Если текущий экономический кризис (а экономика – это суррогат порядка и логоса для либеральной цивилизации) окажется финальным, то произойдет фундаментальное опускание «ментального уровня человечества», мир погрузится в сновидение."
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-07-17 05:16 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the category: Кино (https://www.livejournal.com/category/kino?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2023-07-17 10:49 am (UTC)1) китайские и корейские исторические сериалы по классическим романам (Троецарствие, Легенда о Дугу, Великолепие династии Тан, Мечта Короля и др), где история творится борьбой с одной стороны общего (империи-царства), особенного (клана, сословия) и единичного (личности) в попытках преодоления кризиса целого, ведущих к его эскалации и углублению с гибелью старого и рождением нового, и мужского небесного порядка и женского водного хаоса с другой при постоянстве соц-полит и психо матриц с особой ролью евнухов. В европейской оптике с античности это история восточных деспотий, неизменно подавляющих личность и нагнетающих угнетение старшими и сильными маленьких и слабых.
2) отцы американского прагматизма, Джемс и Дьюи, были рационалистами протестанского толка 19 века, перед которым стояла проблема психо-социального сплочения очень разнородного молодого американского социума без глубокой истории и с кальвинистскими традициями после гражданской войны и начала бурного промышленного развития. В 1880-1920 гг их идеи, на которые позже наложился психоанализ, оказали громадное влияние на педагогику и искусство в Европе, Российской империи (толстовство - проекция социологии и психологии Джемса 1870-1890 гг), СССР (система образования в 1920-х была на основе прагматизма - социальная польза). После ПМВ и Великой депрессии прагматизм в культуре начал деформироваться под влиянием фрейдизма и идей Франкфуртской школы, после ВМВ породившей неомарксизм и новых левых, которые с 1960-х стали захватывать командные высоты сначала в университетах, а через них затем и в политике современного запада.