![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Монархия выполнила свои задачи – отодвинула опасность набегов в бесконечную даль, интегрировала соседние народы, открыла выходы к морям, построила железные дороги, по которым хлеб потёк на внешние рынки. Стала настолько сильной, что смогла позволить дворянам не служить, тем более, что после присоединения соседних земель дворян стало как собак нерезаных (одних только польских с полмиллиона). В стране возникла буржуазия со своими интересами, капитал стал приносить ей и богатым помещикам куда больше, чем даже самая успешная служба царю (если не воровать). Ради интересов помещиков и промышленников пришлось даже ограбить крестьян, освободив их с минимумом земли и обложив массой платежей. Зато промышленность и латифундии получили дешёвую рабочую силу. Ради продолжения существования в этом мире денег пришлось даже поступиться суверенитетом, связав себя Антантой. В результате монархия стала одинаково ненужной всем слоям общества, от крестьян до дворян с буржуазией и даже духовенства. И даже знать присоединенных народов, некогда сама просившаяся под руку царя, теперь решила, что после того, как её внешние враги разгромлены, сама справится с управлением." Владислав Исаев.
"СССР возник как ответ на новые вызовы. Страна находилась в технологической и финансовой зависимости от Запада, вынужденная за бесценок продавать свои ресурсы, в первую очередь хлеб, окраины отваливались, приближая вероятного противника к столице, выход на внешние рынки вновь оказался ограничен. Союзников не было в принципе, поскольку в мире остались только обобщённый Запад, его колонии и полуколонии. Опереться можно было только на самую обездоленную часть общества – тех же крестьян и вышедших из них рабочих, да и то до определенного предела. Остальных вполне устраивала роль компрадорской элиты. Выбраться из этой ямы могла только такая система, которую создали большевики – максимально централизованная и военизированная, с тотальным контролем над экономикой и общественной жизнью. Но на компромисс с национальными окраинами и частью их элит пришлось пойти – на постоянное подавление ещё и их выступлений просто не хватило бы сил. Тем более, что их население и ресурсы тоже требовались для промышленного развития.
И эта система свои задачи выполнила, не только отразив внешнюю агрессию, но и превратив аграрную страну в промышленную, качественно подняв уровень жизни, образования. Но одновременно и лишив себя опоры. Обездоленных и малограмотных не осталось, зато появилось огромное количество людей, чей уровень притязаний существенно превосходил возможности. В первую очередь бесплатно выученной интеллигенции, но и остальное население нарастило аппетиты, полагая, что вполне достойны жить так же, как граждане стран, грабящих весь остальной мир. На место первых большевиков, знавших, что в случае поражения их ждёт пуля в лоб, пришли чиновники, вполне готовые к интеграции в западный мир и даже мечтающие о ней. Национальные элиты в республиках, обросших стараниями СССР вполне современной промышленностью и запасами вооружений, вновь стали тянуть одеяло на себя. Как и на защиту царя, на защиту СССР выйти оказалось некому. Мавр сделал своё дело, мавр мог уходить…
Так что же, всё было зря? Полагаю, нет. Мы и сейчас стоим на плечах достижений советского периода, как советская власть опиралась на завоевания дореволюционной России. Именно благодаря советским успехам у нас есть мощнейшая ПВО и ядерная дубина, с которой приходится считаться США. Есть ОПК, вот уже полтора года позволяющий вести войну против всего западного мира. Есть экономика, позволяющая выживать даже в обстановке небывалых в истории санкций.
И кое-что ещё. СССР немало, и, казалось бы, бессмысленно вкладывал в деколонизацию остального мира. И в том, что сейчас коллективный Запад – не единственный возможный торговый и политический партнер для нас – немалая заслуга этой советской политики. А уж промышленное чуда Китая и превращение его в сверхдержаву и вовсе были бы невозможны, если бы не советская помощь и стремление США любой ценой переманить его на свою сторону.
Так что ничего не бывает зря. И вместо слёз или радостных плясок на могиле СССР лучше понять и принять свою историю."
Миронов Б. Н. (1942--) Социальная история России периода империи (XVIII—начало XX в.): т. II. 2003 (via papalagi).
...Крестьянство, составлявшее большинство населения (80% в 1913 г.), в массе своей проживало в сельской общине, руководствовалось в основном обычным правом, передачу культурного наследства осуществляло устным путем и т. д., т. е. существовало в условиях общности ( Collapse )
традиционного типа. Городское сословие (18%) к началу XX в. в значительной мере изжило общинные отношения, но отдельные его группы — купцы, мещане и ремесленники — в разной степени. Дворянство и разночинная интеллигенция (2%) практически не знали общинной организации частной и общественной жизни и в начале XX в. уже жили по законам современного гражданского общества, т. е. в условиях равенства возможностей, приоритета заслуг перед рождением, открытости и социальной мобильности, главенства закона; психологически они были готовы к социальным переменам, к жизни в условиях демократии и разделяли концепцию прогресса.
...Российское культурное и социальное пространство, если несколько огрубить действительность, было расколото на две части в соответствии как с местом жительства, так и с сословной принадлежностью: крестьяне и городские низы, с одной стороны, дворянство, буржуазия и интеллигенция, с другой. Это обнаружилось уже в конце XVIII в. Вот наглядный пример. В сентябре 1792 г. А. Т. Болотов, застигнутый ненастной погодой в дороге, вместе со своей семьей вынужден был остановиться в крестьянском доме. Он, по его словам, впервые (!) оказался на деревенском «годовом празднике» и смотрел на него как иностранец. «На что смотрели и сами мы, как на невиданное еще никогда зрелище, с особливым любопытством, и не могли странности обычаев их, принужденности в обрядах и глупым их этикетам и угощениям довольно надивиться. <...> И глупые обряды их при том ажно нам прискучили и надоели. Однако, как ни не мешали они нам тем в нашем чтении (французских книг, надо полагать. — Б. М.), но мы, скрепя сердце, сидели уже молча и давали им волю дурачиться». Как видим, дворянин, постоянно общавшийся с крестьянами по делам своего поместья и по службе,— к 1794 г. он прослужил коронным управляющим казенных крестьян в течение 20 лет! — плохо знал их быт и нравы и жил в бытовой и культурной изоляции от них. И это было отнюдь не исключением, а нормой. Для культурного помещика первой половины XIX в. М. А. Дмитриева (1796—1866) мир народной культуры был столь же глубоко чужд, враждебен и абсолютно непонятен, как и для Болотова. А. Гакстгаузен, много лет изучавший Россию не только по книгам, но и в ходе путешествий, имел все основания написать в 1847 г.: «С XVI столетия Россия значительно сблизилась с Западной Европой. В последние 140 лет в России сильно распространилась европейская цивилизация. Высшие классы получают западноевропейское воспитание и образование; все государственные учреждения заимствованы с Запада. Законодательство приняло не только характер, но и форму европейских законодательств; но все это отразилось только на высших классах. Западная цивилизация не проникла в нижние слои русского народа, в его нравы и обычаи; его семейная и общинная жизнь, его земледелие и способ поземельного владения сохранились вне всякого влияния иноземной культуры, законодательства и почти вне правительственного вмешательства. Но благодаря различию в образовании верхних и нижних слоев русского народа образованное сословие утратило всякое понимание сельских народных учреждений. <...> Русская литература, рисовавшая народ по Вальтеру Скотту и Ирвингу, только теперь начинает знакомиться с жизнью народа, его семейными отношениями и традициями; это, только в еще высшей степени, должно быть сказано об иностранцах, писавших о России. Всякий, едущий в Россию с целью основательного изучения русского народного быта, должен прежде всего постараться забыть все, что он читал о нем в Европе».
...Четыре фактора играли ключевую роль в этом расколе. Замедленность урбанизации (городское население за 1861—1914 гг. увеличилось с 9.4 до 15.3%, или всего на 6 пунктов), рассеянность индустриализации (в городе в 1860—1914 гг. было сосредоточено около 40% всех рабочих, в деревне — остальные 60%), слабая социальная мобильность, сдерживаемая господством сословной парадигмы в социальных отношениях и в общественном сознании, и преимущественно устный характер культуры населения вследствие низкого уровня грамотности.
...Положение усугублялось малограмотностью и отсутствием привычки у крестьянства и городских низов черпать нужные знания в печатном слове, это определяло передачу знаний и опыта посредством прямых примеров и подражания, что в свою очередь сужало значение книги, школы, средств массовой информации в социализации молодого поколения.
...Проблема, вероятно, состояла в том, что элитарная культура изменялась быстрее, чем народная. Это, по- видимому, и создавало ощущение, что народ дремлет, а элита европеизируется. В Западной Европе народная культура получила сокрушительный удар от церкви и государства еще в XVI—XVII вв. После этого о народной культуре можно говорить только как об осколках дезинтегрированного целого или псевдонародной культуре.18 В России к 1917 г. народная культура была живой и сильной, хотя и начала разрушаться.
...Движение цен в России и на Западе может служить хорошим индикатором уровня контактов между ними. До начала XVIII в. в динамике западноевропейских и русских цен не наблюдалось никакой согласованности. Революция цен, которая постепенно охватывала Европу в XVI—XVII вв. с запада на восток, включая Прибалтику, Польшу, Скандинавские страны и Австрию, остановилась у российской границы. В результате асинхронного изменения цен в течение нескольких столетий на рубеже XVII—XVIII вв. уровень цен, выраженных в граммах золота, в России оказался в 9—10 раз (!) ниже, чем в западноевропейских странах, — вот реальный показатель уровня контактов. Экономические связи, которые имела Россия с Западом, являлись совершенно недостаточными для включения страны в мировой рынок, а ведь они были намного интенсивнее, чем культурные контакты. Отсюда очевидно, как мало общалась Россия с остальной Европой до XVIII в. в экономическом, да и других отношениях также. Зато в следующем столетии в России наблюдался компенсационный рост: цены повысились в 5 раз в золоте и в 11 раз номинально — больше, чем на Западе за несколько предыдущих столетий, благодаря чему разрыв в уровне цен сократился до двукратного. В следующем столетии цены в России и остальной Европе изменялись совершенно согласованно, разрыв в их уровне на рубеже XIX—XX вв. сократился до возможного минимума и составлял всего 20—30% — твердое доказательство того, что Россия вполне интегрировалась в мировую экономику. Динамика российских и западноевропейских цен является, на мой взгляд, тестом на интенсивность всех вообще контактов между Россией и Западом: их ничтожность до XVIII в., их бурный компенсационный рост в XVIII в., их нормальность в XIX—начале XX в., соответственно периферийность России по отношению к Западу до XVIII в., ее интеграция в Европу начиная с XVIII в. и включенность в XIX—начале XX в.
...Октябрьская революция свершилась под четырьмя лозунгами: земля — крестьянам, фабрики — рабочим, мир — народам, власть — трудящимся. Важнейшим среди них был призыв к всеобщей экспроприации собственности и перераспределению ее между работниками города и деревни, объединенными в общины, артели и другие подобные ассоциации. Прекращение войны и свержение существующей власти играли вспомогательную роль — надо было убрать два препятствия, которые мешали экспроприации собственности. Главные социальные лозунги революции есть не что иное, как призыв к «черному (всеобщему.— Б. М.) переделу». В них нашел свое выражение традиционный крестьянский принцип — «земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает», видоизмененный в новых условиях в «собственность принадлежит трудящимся». Участники Октябрьской революции были равнодушны к фундаментальным принципам буржуазного общественного порядка. И это не случайно: большинство народа участвовало в революции во имя восстановления попранных ускоренной модернизацией традиционных устоев народной жизни. «Русская революция враждебна культуре, она хочет вернуть к естественному состоянию народной жизни, в котором видит непосредственную правду и благостность», — констатировал Н. А. Бердяев. Антимодернистский характер Октябрьской революции ярко проявился в том, что в 1917—1918 гг. народ намеренно сжигал сотни музеев и тысячи помещичьих усадеб, а также книги, ноты, музыкальные инструменты, произведения искусства, постельное белье, гобелены, фарфор — все, что символизировало европейскую культуру и напоминало о дворянстве. И в селах, и в городах подобные действия носили символический характер: уничтожение остатков «проклятого прошлого», освобождение пространства от «чуждых элементов». Для описания процесса уничтожения высеченных и вылепленных образов царей и генералов прошлого, имперских регалий и эмблем, зданий и названий был изобретен специальный термин — «деромановизация». «Вандализм, „иконоборчество" и культурный нигилизм, — считает Р. Стайтс, — грозили полностью уничтожить прошлое великой цивилизации». Разрушение культурных ценностей во время революции напоминает разрушение машин, а иногда и целых фабрик луддитами во время промышленной революции в Англии в 1760—1820 гг.; рабочие таким образом протестовали против наступления индустриальной эры и хотели вернуться в прошлое. «Надеяться на то, что революция в России может пройти, если можно так выразиться, в более культурной форме, чем проходила в других странах, — осуждал интеллигентных идеалистов С. И. Шидловский, всегда отличавшийся трезвостью мысли и знанием деревни, — не было ни малейших оснований в силу присущих русскому народу свойств, заставляющих его находить известную прелесть в самом процессе разрушения. Думать, что при таких условиях можно будет ограничиться государственным переворотом и изменением строя, было весьма наивно, а этой наивностью отличались в значительной мере наши руководящие интеллигентские либеральные круги, весьма мало знакомые с действительной подоплекой народной души».
"СССР возник как ответ на новые вызовы. Страна находилась в технологической и финансовой зависимости от Запада, вынужденная за бесценок продавать свои ресурсы, в первую очередь хлеб, окраины отваливались, приближая вероятного противника к столице, выход на внешние рынки вновь оказался ограничен. Союзников не было в принципе, поскольку в мире остались только обобщённый Запад, его колонии и полуколонии. Опереться можно было только на самую обездоленную часть общества – тех же крестьян и вышедших из них рабочих, да и то до определенного предела. Остальных вполне устраивала роль компрадорской элиты. Выбраться из этой ямы могла только такая система, которую создали большевики – максимально централизованная и военизированная, с тотальным контролем над экономикой и общественной жизнью. Но на компромисс с национальными окраинами и частью их элит пришлось пойти – на постоянное подавление ещё и их выступлений просто не хватило бы сил. Тем более, что их население и ресурсы тоже требовались для промышленного развития.
И эта система свои задачи выполнила, не только отразив внешнюю агрессию, но и превратив аграрную страну в промышленную, качественно подняв уровень жизни, образования. Но одновременно и лишив себя опоры. Обездоленных и малограмотных не осталось, зато появилось огромное количество людей, чей уровень притязаний существенно превосходил возможности. В первую очередь бесплатно выученной интеллигенции, но и остальное население нарастило аппетиты, полагая, что вполне достойны жить так же, как граждане стран, грабящих весь остальной мир. На место первых большевиков, знавших, что в случае поражения их ждёт пуля в лоб, пришли чиновники, вполне готовые к интеграции в западный мир и даже мечтающие о ней. Национальные элиты в республиках, обросших стараниями СССР вполне современной промышленностью и запасами вооружений, вновь стали тянуть одеяло на себя. Как и на защиту царя, на защиту СССР выйти оказалось некому. Мавр сделал своё дело, мавр мог уходить…
Так что же, всё было зря? Полагаю, нет. Мы и сейчас стоим на плечах достижений советского периода, как советская власть опиралась на завоевания дореволюционной России. Именно благодаря советским успехам у нас есть мощнейшая ПВО и ядерная дубина, с которой приходится считаться США. Есть ОПК, вот уже полтора года позволяющий вести войну против всего западного мира. Есть экономика, позволяющая выживать даже в обстановке небывалых в истории санкций.
И кое-что ещё. СССР немало, и, казалось бы, бессмысленно вкладывал в деколонизацию остального мира. И в том, что сейчас коллективный Запад – не единственный возможный торговый и политический партнер для нас – немалая заслуга этой советской политики. А уж промышленное чуда Китая и превращение его в сверхдержаву и вовсе были бы невозможны, если бы не советская помощь и стремление США любой ценой переманить его на свою сторону.
Так что ничего не бывает зря. И вместо слёз или радостных плясок на могиле СССР лучше понять и принять свою историю."
Миронов Б. Н. (1942--) Социальная история России периода империи (XVIII—начало XX в.): т. II. 2003 (via papalagi).
...Крестьянство, составлявшее большинство населения (80% в 1913 г.), в массе своей проживало в сельской общине, руководствовалось в основном обычным правом, передачу культурного наследства осуществляло устным путем и т. д., т. е. существовало в условиях общности ( Collapse )
традиционного типа. Городское сословие (18%) к началу XX в. в значительной мере изжило общинные отношения, но отдельные его группы — купцы, мещане и ремесленники — в разной степени. Дворянство и разночинная интеллигенция (2%) практически не знали общинной организации частной и общественной жизни и в начале XX в. уже жили по законам современного гражданского общества, т. е. в условиях равенства возможностей, приоритета заслуг перед рождением, открытости и социальной мобильности, главенства закона; психологически они были готовы к социальным переменам, к жизни в условиях демократии и разделяли концепцию прогресса.
...Российское культурное и социальное пространство, если несколько огрубить действительность, было расколото на две части в соответствии как с местом жительства, так и с сословной принадлежностью: крестьяне и городские низы, с одной стороны, дворянство, буржуазия и интеллигенция, с другой. Это обнаружилось уже в конце XVIII в. Вот наглядный пример. В сентябре 1792 г. А. Т. Болотов, застигнутый ненастной погодой в дороге, вместе со своей семьей вынужден был остановиться в крестьянском доме. Он, по его словам, впервые (!) оказался на деревенском «годовом празднике» и смотрел на него как иностранец. «На что смотрели и сами мы, как на невиданное еще никогда зрелище, с особливым любопытством, и не могли странности обычаев их, принужденности в обрядах и глупым их этикетам и угощениям довольно надивиться. <...> И глупые обряды их при том ажно нам прискучили и надоели. Однако, как ни не мешали они нам тем в нашем чтении (французских книг, надо полагать. — Б. М.), но мы, скрепя сердце, сидели уже молча и давали им волю дурачиться». Как видим, дворянин, постоянно общавшийся с крестьянами по делам своего поместья и по службе,— к 1794 г. он прослужил коронным управляющим казенных крестьян в течение 20 лет! — плохо знал их быт и нравы и жил в бытовой и культурной изоляции от них. И это было отнюдь не исключением, а нормой. Для культурного помещика первой половины XIX в. М. А. Дмитриева (1796—1866) мир народной культуры был столь же глубоко чужд, враждебен и абсолютно непонятен, как и для Болотова. А. Гакстгаузен, много лет изучавший Россию не только по книгам, но и в ходе путешествий, имел все основания написать в 1847 г.: «С XVI столетия Россия значительно сблизилась с Западной Европой. В последние 140 лет в России сильно распространилась европейская цивилизация. Высшие классы получают западноевропейское воспитание и образование; все государственные учреждения заимствованы с Запада. Законодательство приняло не только характер, но и форму европейских законодательств; но все это отразилось только на высших классах. Западная цивилизация не проникла в нижние слои русского народа, в его нравы и обычаи; его семейная и общинная жизнь, его земледелие и способ поземельного владения сохранились вне всякого влияния иноземной культуры, законодательства и почти вне правительственного вмешательства. Но благодаря различию в образовании верхних и нижних слоев русского народа образованное сословие утратило всякое понимание сельских народных учреждений. <...> Русская литература, рисовавшая народ по Вальтеру Скотту и Ирвингу, только теперь начинает знакомиться с жизнью народа, его семейными отношениями и традициями; это, только в еще высшей степени, должно быть сказано об иностранцах, писавших о России. Всякий, едущий в Россию с целью основательного изучения русского народного быта, должен прежде всего постараться забыть все, что он читал о нем в Европе».
...Четыре фактора играли ключевую роль в этом расколе. Замедленность урбанизации (городское население за 1861—1914 гг. увеличилось с 9.4 до 15.3%, или всего на 6 пунктов), рассеянность индустриализации (в городе в 1860—1914 гг. было сосредоточено около 40% всех рабочих, в деревне — остальные 60%), слабая социальная мобильность, сдерживаемая господством сословной парадигмы в социальных отношениях и в общественном сознании, и преимущественно устный характер культуры населения вследствие низкого уровня грамотности.
...Положение усугублялось малограмотностью и отсутствием привычки у крестьянства и городских низов черпать нужные знания в печатном слове, это определяло передачу знаний и опыта посредством прямых примеров и подражания, что в свою очередь сужало значение книги, школы, средств массовой информации в социализации молодого поколения.
...Проблема, вероятно, состояла в том, что элитарная культура изменялась быстрее, чем народная. Это, по- видимому, и создавало ощущение, что народ дремлет, а элита европеизируется. В Западной Европе народная культура получила сокрушительный удар от церкви и государства еще в XVI—XVII вв. После этого о народной культуре можно говорить только как об осколках дезинтегрированного целого или псевдонародной культуре.18 В России к 1917 г. народная культура была живой и сильной, хотя и начала разрушаться.
...Движение цен в России и на Западе может служить хорошим индикатором уровня контактов между ними. До начала XVIII в. в динамике западноевропейских и русских цен не наблюдалось никакой согласованности. Революция цен, которая постепенно охватывала Европу в XVI—XVII вв. с запада на восток, включая Прибалтику, Польшу, Скандинавские страны и Австрию, остановилась у российской границы. В результате асинхронного изменения цен в течение нескольких столетий на рубеже XVII—XVIII вв. уровень цен, выраженных в граммах золота, в России оказался в 9—10 раз (!) ниже, чем в западноевропейских странах, — вот реальный показатель уровня контактов. Экономические связи, которые имела Россия с Западом, являлись совершенно недостаточными для включения страны в мировой рынок, а ведь они были намного интенсивнее, чем культурные контакты. Отсюда очевидно, как мало общалась Россия с остальной Европой до XVIII в. в экономическом, да и других отношениях также. Зато в следующем столетии в России наблюдался компенсационный рост: цены повысились в 5 раз в золоте и в 11 раз номинально — больше, чем на Западе за несколько предыдущих столетий, благодаря чему разрыв в уровне цен сократился до двукратного. В следующем столетии цены в России и остальной Европе изменялись совершенно согласованно, разрыв в их уровне на рубеже XIX—XX вв. сократился до возможного минимума и составлял всего 20—30% — твердое доказательство того, что Россия вполне интегрировалась в мировую экономику. Динамика российских и западноевропейских цен является, на мой взгляд, тестом на интенсивность всех вообще контактов между Россией и Западом: их ничтожность до XVIII в., их бурный компенсационный рост в XVIII в., их нормальность в XIX—начале XX в., соответственно периферийность России по отношению к Западу до XVIII в., ее интеграция в Европу начиная с XVIII в. и включенность в XIX—начале XX в.
...Октябрьская революция свершилась под четырьмя лозунгами: земля — крестьянам, фабрики — рабочим, мир — народам, власть — трудящимся. Важнейшим среди них был призыв к всеобщей экспроприации собственности и перераспределению ее между работниками города и деревни, объединенными в общины, артели и другие подобные ассоциации. Прекращение войны и свержение существующей власти играли вспомогательную роль — надо было убрать два препятствия, которые мешали экспроприации собственности. Главные социальные лозунги революции есть не что иное, как призыв к «черному (всеобщему.— Б. М.) переделу». В них нашел свое выражение традиционный крестьянский принцип — «земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает», видоизмененный в новых условиях в «собственность принадлежит трудящимся». Участники Октябрьской революции были равнодушны к фундаментальным принципам буржуазного общественного порядка. И это не случайно: большинство народа участвовало в революции во имя восстановления попранных ускоренной модернизацией традиционных устоев народной жизни. «Русская революция враждебна культуре, она хочет вернуть к естественному состоянию народной жизни, в котором видит непосредственную правду и благостность», — констатировал Н. А. Бердяев. Антимодернистский характер Октябрьской революции ярко проявился в том, что в 1917—1918 гг. народ намеренно сжигал сотни музеев и тысячи помещичьих усадеб, а также книги, ноты, музыкальные инструменты, произведения искусства, постельное белье, гобелены, фарфор — все, что символизировало европейскую культуру и напоминало о дворянстве. И в селах, и в городах подобные действия носили символический характер: уничтожение остатков «проклятого прошлого», освобождение пространства от «чуждых элементов». Для описания процесса уничтожения высеченных и вылепленных образов царей и генералов прошлого, имперских регалий и эмблем, зданий и названий был изобретен специальный термин — «деромановизация». «Вандализм, „иконоборчество" и культурный нигилизм, — считает Р. Стайтс, — грозили полностью уничтожить прошлое великой цивилизации». Разрушение культурных ценностей во время революции напоминает разрушение машин, а иногда и целых фабрик луддитами во время промышленной революции в Англии в 1760—1820 гг.; рабочие таким образом протестовали против наступления индустриальной эры и хотели вернуться в прошлое. «Надеяться на то, что революция в России может пройти, если можно так выразиться, в более культурной форме, чем проходила в других странах, — осуждал интеллигентных идеалистов С. И. Шидловский, всегда отличавшийся трезвостью мысли и знанием деревни, — не было ни малейших оснований в силу присущих русскому народу свойств, заставляющих его находить известную прелесть в самом процессе разрушения. Думать, что при таких условиях можно будет ограничиться государственным переворотом и изменением строя, было весьма наивно, а этой наивностью отличались в значительной мере наши руководящие интеллигентские либеральные круги, весьма мало знакомые с действительной подоплекой народной души».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-08-19 03:41 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2023-08-19 03:49 pm (UTC)no subject
Date: 2023-08-22 07:37 am (UTC)Это врядъ ли.
no subject
Date: 2023-08-22 07:37 am (UTC)Отрывокъ про С.С.С.Р. — чей? Тоже В. Исаева?
no subject
Date: 2023-08-22 12:35 pm (UTC)