![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
swamp_lynx"Я давно пришла к выводу, что классический нацизм расцветает на идеологии угнетённости. Не превосходства, как принято считать, а наоборот.
Идеи превосходства вторичны: мы, такие прекрасные, страдаем от угнетения всякими недочеловеками, это кем же нужно быть, чтобы так ненавидеть нас, прекраснолицых.
Украинушка сотворилась по этому шаблону, Израиль, мильоны их.
Включая ущемленные меньшинства на Западе как аналог нацизма.
Поэтому никакого "русского фашизма" как явления не существует вообще (те маргиналы, которые существуют, апеллируют опять же к "угнетению русских") - русские являются "сильными", а не "слабыми". По той же причине либерализм (с сопутствующим ему западным идеологическим доминированием) здесь и не прижился: из нас пытались делать "имперцев и угнетателей", а не заморенных голодом страдальцев, как на Украинушке. Требовали пасть ниц и покаяться, а не устроить сеанс национального возрождения (смешно, да).
То есть задачи у западных эльфов были вполне очевидные - прибить Россию и создать как можно больше антироссий. Просчитались, но где?
Неужели сильного очень сложно заставить встать на колени? :)
Лоренц писал, что сильный всегда благороден, а слабый всегда подл. Благородство и подлость логически вытекают из статуса." used_against.
Кирилл Новиков. Был такой социолог Фердинанд Тëннис, который выделил 2 типа общества. Первое - традиционное, оно же сообщество (Gemeinschaft), которому свойственен принцип холизма (целое больше суммы своих частей), второе - модернистское (Gesellschaft), механическое объединение автономных индивидов. Gemeinschaft естественным образом складывалось в течении веков, Gesellschaft - искусственное образование французской революции.
Первое воспринимает человека как часть какой-либо группы (семья, профессиональное объединение, религиозная община), через которую он получает необходимые для жизни практики и модель поведения, последняя - результат соглашения, которое в любой момент можно произвольно разорвать, более того, эта группа вообще может не учитывать традиции прошлого и выстраивать свои принципы как заблагорассудится.
Традиционалисты считают, что общество живёт благодаря передаваемым из поколения в поколение традициям и практикам, которые имеют божественное происхождение, поэтому их нельзя менять по своему личному произволу. Мы за Gemeinschaft, ибо оно суть естественное творение истории, а не "многомятежного человеческого хотения".
Модернисты, в число которых входят либералы, марксисты и "националисты" (последние суть стесняющиеся жирондисты) преклоняются перед Gesellschaft, продукт чистого революционного произвола и эгалитаризма. Ибо что по сути делает капитализм? Разрушает изначальные патриархальные взаимоотношения и резко противопоставляет пролетариат и буржуазию в конкурентной гонке. Здесь уже нет Традиции, она заменяется на эффективность. И само собой, капитализм порождает социализм, ибо эгалитаризм на словах заставляет требовать эгалитаризма на деле.
Капитализм и урбанизация напрочь убивают народы, формируя глобализацию и массовую миграцию.
Нет никакого противостояния по линии "демократы-марксисты". И те, и другие различаются чисто стилистически, но по факту обе стороны ненавидят "цветущую сложность", ненавидят сам принцип локальности и, естественно, ненавидят всякое постоянство. Причины неприязни разные и да, сознательно они не считают друг друга союзниками. Однако перед лицом консерватора либерал и марксист всегда забывают свои противоречия и поднимают вой об угрозе какого-нибудь мракобесия.
az_from_belarus. Прогуливаясь вокруг местного водохранилища, я иногда общаюсь с разными людьми и иногда предлагаю занятное упражнение. Суть упражнения в том, чтобы неторопливо подойти к прибрежным зарослям водорослей на которых (как слышно) расположились жабки-лягушки и поют свои свадебные песни. Земноводные при этом замолкают и замирают. Предлагается пересчитать тех, которые сидят на поверхности. Чаще всего не насчитывается ни одного, в лучше случае замечают единственного, на которого указывают пальчиком. Но через некоторое время, если не делать резких движение жабки-лягушки возвращаются к свому концерту, раздувают мешки и орут о своих страстях. Вот это их движение делает их более заметными и позволяет УВИДЕТЬ и насчитать их намного больше. Смысл урока в том, что СМОТРЕТЬ и ВИДЕТЬ — это не одно и то же.
2. Старость? Я как-то захаживал уже через четверть века в свою альма-матер. Был потрясен встретив нашего преподавателя матанализа. Он уже в мою студенческую бытость был вполне зрелым, если не пожилым мужчиной с весьма заметной проседью в волосах. И вот — идет навстречу почти не изменившись — уже намного более заметная седина, но тот же уверенный и проницательно-вдумчивый взгляд, так же подтянут, аккуратен в одежде, из признаков старения более всего заметно, что движения стали менее стремительны, а продуманными и чуть по стариковски осторожными. Встречал и очаровательную преподавательницу философии и еще несколько преподавателей мужчин и женщин уже в приличных годах. Конечно видел не всех, появилось много новых молодых, с некоторыми из которых был знаком в студенческой тусовке. Но общий вывод из увиденного получился такой — либо неослабевающая интеллектуальная активность поддерживает долголетие и моложавость, либо способность и тяга к интеллектуальной активности сопрягается с долголетием и моложавостью. Т.е. либо организация психики и сознания влечет физиологические последствия, либо физиологические особенности приводят к особенностям в психике и сознании, а возможно, что и то, и другое.
3. Как-то пришел к предположению о том, что понимание сансары донеслось до европейцев в искаженном виде, да и в самой Индии оно получилось изрядно извращенным отклонением от изначального понимание. Сансара, возможно, понималась как укорененность в бытовом околобиологическом существовании, равносильном тому, как у нас представляется кругооборот веществ в природе и пищевые цепочки. Когда в личности, нет ничего такого, что заметно отличает ее от куска обращающейся в природе биомассы — это и есть сансара. Выход на уровень развития сознания, духа более значимый чем участие в обороте биомассы — это и есть выход из сансары.
Протоиерей Сергий Булгаков. Способ усвоения евангельского учения и путь к нему исторически и индивидуально может быть чрезвычайно различен: сынам нашего века приходится преодолеть особенно много препятствий, умственных и нравственных, для того, чтобы усвоить себе то, что открывается детскому или простому, но чистому сердцу даром и, может быть, полнее и чище, чем нам. Христианство не есть религия одних ученых или философов, или только женщин, детей и невежественной черни, как думает полуобразованная толпа нашего времени, его всечеловечность и всенародность открывается больше всего в том, что оно доступно в меру веры, личного подвига и сердечного устремления одинаково и глубочайшему философу и ребенку, Августину и пастуху, Канту или Гладстону и русскому крестьянину. Под корой внешнего человека, внешней деятельности и суеты каждый хранит частицу свой детскости, изначальной божественной чистоты, о которой плачет чеховская героиня в последней его пьесе («О, мое детство, о, чистота моя!»). И это чувство глубже и потому могущественнее всех эмпирических и исторических различий, ибо созидается из мистических корней души. Как переживание, оно дано в религиозном опыте каждого, кто ему не чужд, и тому не нужно об этом рассказывать. Но в то же время, благодаря отсутствию религиозной жизни, для нашей интеллигенции это кажется столь чуждым, непонятным, отвлеченным.
Мне вспоминается по этому поводу одна случайная картинка из жизни второй Государственной Думы. В один из весенних солнечных дней, когда во время думского заседания депутаты и журналисты прогуливались в Таврическом саду, мое внимание привлекла собравшаяся группа нарядной петербургской публики из депутатов и газетных сотрудников, к чему-то прислушивавшаяся и время от времени покатывавшаяся от смеху: в середине толпы оказался забредший туда Волынский крестьянин, старик, с чудным и скорбным лицом, с характерной головой, с которой можно было лепить статую апостола или писать икону. Прислушавшись, я понял, что старик рассказывает про какое-то бывшее ему виденье, в котором Бог послал его возвестить народным представителям Свою волю. Речь его была сумбурна, но всякий раз, когда он возвращался к своей миссии и говорил о Боге, слова его покрывались дружным смехом, а он кротко и терпеливо, скорбя о смеющихся господах, снова начинал свою повесть. Мне было невыразимо грустно и больно наблюдать эту сцену, в которой так ярко отразилась духовная трагедия новой России, и я с горечью отошел и лишь издали долго видел благородную голову старика, старавшегося что-то разъяснить и убедить смеющуюся толпу любопытных. Впрочем, может быть, я и не вполне точно воспроизвожу эту сцену, но так я ее тогда воспринял. «Не строим ли мы Вавилонскую башню», тихо сказал мне бывший здесь же католический священник-депутат.
Я не обманываю себя и теперь, и тоже чувствую себя отчасти в положении думского старика. Всякому, кто в наши дни перед русской интеллигенцией рискует говорить не о текущих, главным Образом, политических делах, а об общих целях жизни и религиозном смысле ее, и кто, подобно мне, видит его только в христианской религии, тому приходится заранее иметь против себя безличного, но могущественного и в высшей степени реального противника в духе времени. Атмосфера безрелигиозности вообще отличает новое время, особенно конец XVIII и XIX в.
И противоположный взгляд в цитатах у ne-sbylos:
Славой Жижек ... конкретной культуре, в отчаянной попытке защитить свою идентичность, приходится подавлять универсальное измерение, действующее в самой ее сердцевине, ибо разрыв между частным (идентичностью этой культуры) и универсальным расшатывает ее изнутри.
Именно поэтому аргумент «оставьте нам нашу культуру» не выдерживает критики. Во всякой частной культуре люди на самом деле страдают, женщины - протестуют, когда их подвергают обрезанию, и эти протесты против узкоконкретных принуждений частной культуры формулируются с точки зрения универсальности. Подлинная универсальность - это не «глубинное» ощущение того, что разные цивилизации, поверх всех различий, спаяны основополагающими ценностями и т. д.; подлинная универсальность «является» (актуализирует себя) как опыт негативности, неадекватности себе, конкретной идентичности.
Формула революционной солидарности - не «давайте будем снисходительны к нашей непохожести»; речь не о пакте цивилизаций, а о пакте битв, вспарывающих цивилизации, о союзе между тем, что в каждой цивилизации подрывает ее изнутри, борется с ее давящим ядром. Нас объединяет одна битва.
Более верная формула будет, следовательно, такой: несмотря на непохожесть, мы способны увидеть базовый антагонизм, беспощадную битву, в которую мы все вовлечены; значит, давайте объединимся в нетерпимости и соединим силы в одной битве. Иными словами, в эмансипационной борьбе не культуры с их идентичностью протягивают друг другу руки, но подавленные, эксплуатируемые и страдающие «части несуществующих частей» каждой культуры выступают под одним знаменем.
Фридрих Ницше. "Вывести однажды человеческую душу из всех ее пазов, так глубоко окунуть ее в ужас, стужу, пекло и восторги, чтобы она, точно молнией пораженная, мигом освободилась от всего мелочного и мелкого, липнущего к недовольству, тупости, досаде, – какие пути ведут к этой цели? и какие среди них самые верные?..
В сущности, способностью этой наделены все значительные аффекты, при условии что им пришлось бы разрядиться внезапно: гнев, страх, похоть, месть, надежда, торжество, отчаяние, жестокость; и действительно, аскетический священник, без колебаний, взял себе на службу целую свору диких псов, разлаявшихся в человеке, попеременно спуская с цепи то одного, то другого, и всегда с одинаковой целью: разбудить человека из томительной скорби, хотя бы на время обратить в бегство его тупую боль, его нерасторопное убожество, все еще мотивируя это религиозной интерпретацией и «оправданием». Понятно, что каждый такой разгул чувства задним числом приходится оплачивать: он усугубляет болезнь – и от того такого рода пользование боли выглядит, по современной мерке, «достойным осуждения». Однако, справедливости ради, следует тем более настаивать на том, что оно применялось с чистой совестью, что аскетический священник прописывал его, нисколько не сомневаясь в его целесообразности, даже необходимости, – довольно часто и сам почти что надламываясь при виде им же сотворенной юдоли; добавим также, что стремительные физиологические реванши подобных эксцессов, возможно, даже душевные расстройства, в сущности не противоречат совокупному смыслу этого рода процедур, целью которых, как отмечалось прежде, было не исцеление от болезней, но борьба с депрессивным состоянием, его смягчение, его приглушение. Эта цель достигалась и таким вот путем. Коронный прием, который позволял себе аскетический священник, чтобы вызвучить человеческую душу всякого рода раздирающей и экстатической музыкой, сводился – это знает каждый – к манипулированию чувством вины.
Генезис последнего был вкратце намечен в предыдущем рассмотрении – как некий вариант психологии животных, не более: там чувство вины представало нам как бы в виде сырья. Лишь под руками священника, этого подлинного художника по части всего чувствующего себя виновным, приобрело оно форму – и какую форму! «Грех» – ибо так гласит священническое перетолкование животной «нечистой совести» (обращённой вспять жестокости) – был доныне величайшим событием в истории больной души: в нём явлен нам самый опасный и самый напастный трюк религиозной интерпретации. Человек, страдающий самим собою, каким-то образом, во всяком случае физиологически, скажем, на манер запертого в клетке зверя, не ведая: отчего, к чему? алчный до доводов – доводы облегчают, – алчный и до снадобий и наркотиков, он обращается наконец за советом к кому-то, кто знает толк и в сокровенном, – и надо же! он получает намёк, он получает от своего кудесника, аскетического священника, первый намёк относительно «причины» своего страдания: он должен искать её в себе, в какой-то вине, в каком-то сколке прошлого; само страдание своё должен он понимать как наказание...
Несчастный, он выслушал, он понял: теперь с ним дело обстоит как с курицей, вокруг которой провели черту. Черту этого круга он уже не перейдёт: из больного выкроен «грешник»... И вот, на пару тысячелетий – не навсегда ли? – мы обречены наблюдать этого нового больного, «грешника», – куда ни глянь, всюду гипнотический взгляд грешника, намертво фиксированный в одном направлении (в направлении «вины», как единственной причины страдания); всюду нечистая совесть, это «гадкое животное», говоря словами Лютера; всюду отрыгнутое и обратно пережёвываемое прошлое, исковерканный факт, «мутный глаз» на всякое деяние; всюду возведённая до жизненной насущности воля к непониманию страдания, к переиначиванию его в чувства вины, страха и наказания; всюду бичевание, власяница, изморенная голодом плоть, самоуничижение; всюду самоколесование грешника в свирепом колесе растревоженной, болезненно похотливой совести; всюду немая мука, безотчётный страх, агония замученного сердца, судороги незнаемого счастья, вопль об «искуплении». С помощью этой системы процедур старая депрессия, угнетённость и усталость были и в самом деле преодолены, жизнь снова делалась очень интересной: бодрствующий, вечно бодрствующий, с измождённым от бессонницы лицом, раскалённый, обуглившийся, истощённый и всё-таки не ощущающий усталости – таким вот выглядел человек, «грешник», посвящённый в эти мистерии. Старый великий кудесник, тягающийся с унынием, аскетический священник – он явно победил, его царствие пришло: на боль уже не жаловались, боли жаждали; «больше боли! больше боли!»
Ницше. К генеалогии морали.
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
az118: Рыцарь или дворянин этичен, но не морален.
Буржуа или мещанин морален, но не этичен.
Священник и крестьянин между ними.
Идеи превосходства вторичны: мы, такие прекрасные, страдаем от угнетения всякими недочеловеками, это кем же нужно быть, чтобы так ненавидеть нас, прекраснолицых.
Украинушка сотворилась по этому шаблону, Израиль, мильоны их.
Включая ущемленные меньшинства на Западе как аналог нацизма.
Поэтому никакого "русского фашизма" как явления не существует вообще (те маргиналы, которые существуют, апеллируют опять же к "угнетению русских") - русские являются "сильными", а не "слабыми". По той же причине либерализм (с сопутствующим ему западным идеологическим доминированием) здесь и не прижился: из нас пытались делать "имперцев и угнетателей", а не заморенных голодом страдальцев, как на Украинушке. Требовали пасть ниц и покаяться, а не устроить сеанс национального возрождения (смешно, да).
То есть задачи у западных эльфов были вполне очевидные - прибить Россию и создать как можно больше антироссий. Просчитались, но где?
Неужели сильного очень сложно заставить встать на колени? :)
Лоренц писал, что сильный всегда благороден, а слабый всегда подл. Благородство и подлость логически вытекают из статуса." used_against.
Кирилл Новиков. Был такой социолог Фердинанд Тëннис, который выделил 2 типа общества. Первое - традиционное, оно же сообщество (Gemeinschaft), которому свойственен принцип холизма (целое больше суммы своих частей), второе - модернистское (Gesellschaft), механическое объединение автономных индивидов. Gemeinschaft естественным образом складывалось в течении веков, Gesellschaft - искусственное образование французской революции.
Первое воспринимает человека как часть какой-либо группы (семья, профессиональное объединение, религиозная община), через которую он получает необходимые для жизни практики и модель поведения, последняя - результат соглашения, которое в любой момент можно произвольно разорвать, более того, эта группа вообще может не учитывать традиции прошлого и выстраивать свои принципы как заблагорассудится.
Традиционалисты считают, что общество живёт благодаря передаваемым из поколения в поколение традициям и практикам, которые имеют божественное происхождение, поэтому их нельзя менять по своему личному произволу. Мы за Gemeinschaft, ибо оно суть естественное творение истории, а не "многомятежного человеческого хотения".
Модернисты, в число которых входят либералы, марксисты и "националисты" (последние суть стесняющиеся жирондисты) преклоняются перед Gesellschaft, продукт чистого революционного произвола и эгалитаризма. Ибо что по сути делает капитализм? Разрушает изначальные патриархальные взаимоотношения и резко противопоставляет пролетариат и буржуазию в конкурентной гонке. Здесь уже нет Традиции, она заменяется на эффективность. И само собой, капитализм порождает социализм, ибо эгалитаризм на словах заставляет требовать эгалитаризма на деле.
Капитализм и урбанизация напрочь убивают народы, формируя глобализацию и массовую миграцию.
Нет никакого противостояния по линии "демократы-марксисты". И те, и другие различаются чисто стилистически, но по факту обе стороны ненавидят "цветущую сложность", ненавидят сам принцип локальности и, естественно, ненавидят всякое постоянство. Причины неприязни разные и да, сознательно они не считают друг друга союзниками. Однако перед лицом консерватора либерал и марксист всегда забывают свои противоречия и поднимают вой об угрозе какого-нибудь мракобесия.
az_from_belarus. Прогуливаясь вокруг местного водохранилища, я иногда общаюсь с разными людьми и иногда предлагаю занятное упражнение. Суть упражнения в том, чтобы неторопливо подойти к прибрежным зарослям водорослей на которых (как слышно) расположились жабки-лягушки и поют свои свадебные песни. Земноводные при этом замолкают и замирают. Предлагается пересчитать тех, которые сидят на поверхности. Чаще всего не насчитывается ни одного, в лучше случае замечают единственного, на которого указывают пальчиком. Но через некоторое время, если не делать резких движение жабки-лягушки возвращаются к свому концерту, раздувают мешки и орут о своих страстях. Вот это их движение делает их более заметными и позволяет УВИДЕТЬ и насчитать их намного больше. Смысл урока в том, что СМОТРЕТЬ и ВИДЕТЬ — это не одно и то же.
2. Старость? Я как-то захаживал уже через четверть века в свою альма-матер. Был потрясен встретив нашего преподавателя матанализа. Он уже в мою студенческую бытость был вполне зрелым, если не пожилым мужчиной с весьма заметной проседью в волосах. И вот — идет навстречу почти не изменившись — уже намного более заметная седина, но тот же уверенный и проницательно-вдумчивый взгляд, так же подтянут, аккуратен в одежде, из признаков старения более всего заметно, что движения стали менее стремительны, а продуманными и чуть по стариковски осторожными. Встречал и очаровательную преподавательницу философии и еще несколько преподавателей мужчин и женщин уже в приличных годах. Конечно видел не всех, появилось много новых молодых, с некоторыми из которых был знаком в студенческой тусовке. Но общий вывод из увиденного получился такой — либо неослабевающая интеллектуальная активность поддерживает долголетие и моложавость, либо способность и тяга к интеллектуальной активности сопрягается с долголетием и моложавостью. Т.е. либо организация психики и сознания влечет физиологические последствия, либо физиологические особенности приводят к особенностям в психике и сознании, а возможно, что и то, и другое.
3. Как-то пришел к предположению о том, что понимание сансары донеслось до европейцев в искаженном виде, да и в самой Индии оно получилось изрядно извращенным отклонением от изначального понимание. Сансара, возможно, понималась как укорененность в бытовом околобиологическом существовании, равносильном тому, как у нас представляется кругооборот веществ в природе и пищевые цепочки. Когда в личности, нет ничего такого, что заметно отличает ее от куска обращающейся в природе биомассы — это и есть сансара. Выход на уровень развития сознания, духа более значимый чем участие в обороте биомассы — это и есть выход из сансары.
Протоиерей Сергий Булгаков. Способ усвоения евангельского учения и путь к нему исторически и индивидуально может быть чрезвычайно различен: сынам нашего века приходится преодолеть особенно много препятствий, умственных и нравственных, для того, чтобы усвоить себе то, что открывается детскому или простому, но чистому сердцу даром и, может быть, полнее и чище, чем нам. Христианство не есть религия одних ученых или философов, или только женщин, детей и невежественной черни, как думает полуобразованная толпа нашего времени, его всечеловечность и всенародность открывается больше всего в том, что оно доступно в меру веры, личного подвига и сердечного устремления одинаково и глубочайшему философу и ребенку, Августину и пастуху, Канту или Гладстону и русскому крестьянину. Под корой внешнего человека, внешней деятельности и суеты каждый хранит частицу свой детскости, изначальной божественной чистоты, о которой плачет чеховская героиня в последней его пьесе («О, мое детство, о, чистота моя!»). И это чувство глубже и потому могущественнее всех эмпирических и исторических различий, ибо созидается из мистических корней души. Как переживание, оно дано в религиозном опыте каждого, кто ему не чужд, и тому не нужно об этом рассказывать. Но в то же время, благодаря отсутствию религиозной жизни, для нашей интеллигенции это кажется столь чуждым, непонятным, отвлеченным.
Мне вспоминается по этому поводу одна случайная картинка из жизни второй Государственной Думы. В один из весенних солнечных дней, когда во время думского заседания депутаты и журналисты прогуливались в Таврическом саду, мое внимание привлекла собравшаяся группа нарядной петербургской публики из депутатов и газетных сотрудников, к чему-то прислушивавшаяся и время от времени покатывавшаяся от смеху: в середине толпы оказался забредший туда Волынский крестьянин, старик, с чудным и скорбным лицом, с характерной головой, с которой можно было лепить статую апостола или писать икону. Прислушавшись, я понял, что старик рассказывает про какое-то бывшее ему виденье, в котором Бог послал его возвестить народным представителям Свою волю. Речь его была сумбурна, но всякий раз, когда он возвращался к своей миссии и говорил о Боге, слова его покрывались дружным смехом, а он кротко и терпеливо, скорбя о смеющихся господах, снова начинал свою повесть. Мне было невыразимо грустно и больно наблюдать эту сцену, в которой так ярко отразилась духовная трагедия новой России, и я с горечью отошел и лишь издали долго видел благородную голову старика, старавшегося что-то разъяснить и убедить смеющуюся толпу любопытных. Впрочем, может быть, я и не вполне точно воспроизвожу эту сцену, но так я ее тогда воспринял. «Не строим ли мы Вавилонскую башню», тихо сказал мне бывший здесь же католический священник-депутат.
Я не обманываю себя и теперь, и тоже чувствую себя отчасти в положении думского старика. Всякому, кто в наши дни перед русской интеллигенцией рискует говорить не о текущих, главным Образом, политических делах, а об общих целях жизни и религиозном смысле ее, и кто, подобно мне, видит его только в христианской религии, тому приходится заранее иметь против себя безличного, но могущественного и в высшей степени реального противника в духе времени. Атмосфера безрелигиозности вообще отличает новое время, особенно конец XVIII и XIX в.
И противоположный взгляд в цитатах у ne-sbylos:
Славой Жижек ... конкретной культуре, в отчаянной попытке защитить свою идентичность, приходится подавлять универсальное измерение, действующее в самой ее сердцевине, ибо разрыв между частным (идентичностью этой культуры) и универсальным расшатывает ее изнутри.
Именно поэтому аргумент «оставьте нам нашу культуру» не выдерживает критики. Во всякой частной культуре люди на самом деле страдают, женщины - протестуют, когда их подвергают обрезанию, и эти протесты против узкоконкретных принуждений частной культуры формулируются с точки зрения универсальности. Подлинная универсальность - это не «глубинное» ощущение того, что разные цивилизации, поверх всех различий, спаяны основополагающими ценностями и т. д.; подлинная универсальность «является» (актуализирует себя) как опыт негативности, неадекватности себе, конкретной идентичности.
Формула революционной солидарности - не «давайте будем снисходительны к нашей непохожести»; речь не о пакте цивилизаций, а о пакте битв, вспарывающих цивилизации, о союзе между тем, что в каждой цивилизации подрывает ее изнутри, борется с ее давящим ядром. Нас объединяет одна битва.
Более верная формула будет, следовательно, такой: несмотря на непохожесть, мы способны увидеть базовый антагонизм, беспощадную битву, в которую мы все вовлечены; значит, давайте объединимся в нетерпимости и соединим силы в одной битве. Иными словами, в эмансипационной борьбе не культуры с их идентичностью протягивают друг другу руки, но подавленные, эксплуатируемые и страдающие «части несуществующих частей» каждой культуры выступают под одним знаменем.
Фридрих Ницше. "Вывести однажды человеческую душу из всех ее пазов, так глубоко окунуть ее в ужас, стужу, пекло и восторги, чтобы она, точно молнией пораженная, мигом освободилась от всего мелочного и мелкого, липнущего к недовольству, тупости, досаде, – какие пути ведут к этой цели? и какие среди них самые верные?..
В сущности, способностью этой наделены все значительные аффекты, при условии что им пришлось бы разрядиться внезапно: гнев, страх, похоть, месть, надежда, торжество, отчаяние, жестокость; и действительно, аскетический священник, без колебаний, взял себе на службу целую свору диких псов, разлаявшихся в человеке, попеременно спуская с цепи то одного, то другого, и всегда с одинаковой целью: разбудить человека из томительной скорби, хотя бы на время обратить в бегство его тупую боль, его нерасторопное убожество, все еще мотивируя это религиозной интерпретацией и «оправданием». Понятно, что каждый такой разгул чувства задним числом приходится оплачивать: он усугубляет болезнь – и от того такого рода пользование боли выглядит, по современной мерке, «достойным осуждения». Однако, справедливости ради, следует тем более настаивать на том, что оно применялось с чистой совестью, что аскетический священник прописывал его, нисколько не сомневаясь в его целесообразности, даже необходимости, – довольно часто и сам почти что надламываясь при виде им же сотворенной юдоли; добавим также, что стремительные физиологические реванши подобных эксцессов, возможно, даже душевные расстройства, в сущности не противоречат совокупному смыслу этого рода процедур, целью которых, как отмечалось прежде, было не исцеление от болезней, но борьба с депрессивным состоянием, его смягчение, его приглушение. Эта цель достигалась и таким вот путем. Коронный прием, который позволял себе аскетический священник, чтобы вызвучить человеческую душу всякого рода раздирающей и экстатической музыкой, сводился – это знает каждый – к манипулированию чувством вины.
Генезис последнего был вкратце намечен в предыдущем рассмотрении – как некий вариант психологии животных, не более: там чувство вины представало нам как бы в виде сырья. Лишь под руками священника, этого подлинного художника по части всего чувствующего себя виновным, приобрело оно форму – и какую форму! «Грех» – ибо так гласит священническое перетолкование животной «нечистой совести» (обращённой вспять жестокости) – был доныне величайшим событием в истории больной души: в нём явлен нам самый опасный и самый напастный трюк религиозной интерпретации. Человек, страдающий самим собою, каким-то образом, во всяком случае физиологически, скажем, на манер запертого в клетке зверя, не ведая: отчего, к чему? алчный до доводов – доводы облегчают, – алчный и до снадобий и наркотиков, он обращается наконец за советом к кому-то, кто знает толк и в сокровенном, – и надо же! он получает намёк, он получает от своего кудесника, аскетического священника, первый намёк относительно «причины» своего страдания: он должен искать её в себе, в какой-то вине, в каком-то сколке прошлого; само страдание своё должен он понимать как наказание...
Несчастный, он выслушал, он понял: теперь с ним дело обстоит как с курицей, вокруг которой провели черту. Черту этого круга он уже не перейдёт: из больного выкроен «грешник»... И вот, на пару тысячелетий – не навсегда ли? – мы обречены наблюдать этого нового больного, «грешника», – куда ни глянь, всюду гипнотический взгляд грешника, намертво фиксированный в одном направлении (в направлении «вины», как единственной причины страдания); всюду нечистая совесть, это «гадкое животное», говоря словами Лютера; всюду отрыгнутое и обратно пережёвываемое прошлое, исковерканный факт, «мутный глаз» на всякое деяние; всюду возведённая до жизненной насущности воля к непониманию страдания, к переиначиванию его в чувства вины, страха и наказания; всюду бичевание, власяница, изморенная голодом плоть, самоуничижение; всюду самоколесование грешника в свирепом колесе растревоженной, болезненно похотливой совести; всюду немая мука, безотчётный страх, агония замученного сердца, судороги незнаемого счастья, вопль об «искуплении». С помощью этой системы процедур старая депрессия, угнетённость и усталость были и в самом деле преодолены, жизнь снова делалась очень интересной: бодрствующий, вечно бодрствующий, с измождённым от бессонницы лицом, раскалённый, обуглившийся, истощённый и всё-таки не ощущающий усталости – таким вот выглядел человек, «грешник», посвящённый в эти мистерии. Старый великий кудесник, тягающийся с унынием, аскетический священник – он явно победил, его царствие пришло: на боль уже не жаловались, боли жаждали; «больше боли! больше боли!»
Ницше. К генеалогии морали.
az118: Рыцарь или дворянин этичен, но не морален.Буржуа или мещанин морален, но не этичен.
Священник и крестьянин между ними.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2024-06-09 10:51 am (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Религия (https://www.livejournal.com/category/religiya?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2024-06-09 11:23 am (UTC)///Фердинанд Тëннис, который выделил 2 типа общества./// Суть первого типа общества неплохо отражена в пяти принципах, сформулированных "небополитиками" во главе с китаистом Андреем Девятовым, в основе которых лежит культурный код китайской цивилизации, а именно: «Пять выше»: духовное выше материального; общее выше личного; справедливость выше закона; служба выше владения; власть выше собственности.